Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Олег Костюк

г. Киев

НЕЛЯ

Рассказ

Бугрящийся клубок нервов. Это я. Когда я кричал, я прощался с моим ребячеством. Неоперившийся двадцатисемилетний юнец, выворачиваемый наизнанку криком наслаждения, - я на Ее кровати, прожженный страстью, вывихнутый оргазмом, вспоротый изнутри семенем, которое, кажется, зародилось выше паха, выше сердца, выше головы, - оно собралось надо мной бледным нимбом, метнулось тонкой струйкой в темя, сбежало по пищеводу, плотно сгустилось внизу живота и, вспоров дрожащие внутренности, выплеснулось с бешеной силой в тугой колпак презерватива, вздув его, как воздушный шар. И я кричал. Да. Я кричал от боли и наслаждения, и поток воздуха, стремительно вытесненный из легких бил по связкам, заставляя их хрипеть, стонать, вопить благим матом. Прощай, мое ребячество! Женщина, - сдержанная, агрессивная, холодная, страстная, жгучая, непостижимо прекрасная, бесконечно загадочная, нежная, властная, неумолимая, порабощающая, алчная, восхитительная, изнуряющая, солнцеподобная, неповторимая, грешная, жестокая, любящая, божественная, - выволокла меня из прохлады моего ребячества, - выволокла, крепко схватив за детородный орган, - выволокла бесцеремонно и просто, и газа ее при этом смотрели со спокойной уверенностью, а тело было гибким, как у кошки, а руки – бесстыдны и развращающе проворны, и я весь, целиком, легко поместился в ее ладонях… Необъятных ладонях маленькой женщины… Прощай, мое ребячество! Оно покинуло меня, обернувшись криком радости и наслаждения. Скафандр сокрушен, пуповина взрезана…

До нее были девочки. Легкомысленные и наивные, малолетние и вполне созревшие, красивые и сносные. Девочки. Девочки с третьим размером груди, с животами, оскверненными абортами, с растяжками на задницах, с хитрой поволокой во взглядах, с горечью разочарований и обид в сердцах… Но – девочки. Они такие зануды, эти девочки! С ними нужно быть папочкой. Им нужно петь о том, какие они распрекрасные, - петь им о них же, сдавливая щекочущие гортань смешки, готовые в любой момент высыпаться из предательски подрагивающих губ от одного вида этих самодовольных, самозабвенно себя лелеющих, надменных и ухоженных мордашек. Приходится тратить на них время, и деньги, и красноречие, и творческий потенциал… Ничего не поделаешь. Нужно держатся. Нужно идти к своей цели. Нужно петь, пока они не оплывут, как свечи, и не повиснут у тебя на шее. И, однако, еще не известно, какого качества будет любовь, предложенная ими…

Женщина. Истая Женщина. Награда для воина, утешение для страдальца. Дикая и ласковая, она мягко движется в полумраке комнаты, и крохотные ступни ее беззвучно ступают по вздыбленным шипам моих нервных окончаний. Изогнулась, выпрямилась, сбросила лифчик, стянула трусики, и - руки ее вспорхнули, словно две сказочные птицы, разлетелись, взмыли, сомкнулись в запредельности наслаждения. Гибкое, точеное тело, вздернутые соски, узкие бедра и упругий животик. А голос - ровный и грубоватый, а слова – небрежные и резкие, но взвешенные когда-то, выверенные знанием, болью, разочарованиями… Губы, как угли, алые, жгучие; пахнут ласковой похотью и горечью кофе; оставляют влажный след на теле и глубокие, слезоточащие блаженством рубцы в сердце. Родинка на веке. Спокойный взгляд голубых глаз, не тревожимый ни редко вздергивающей губы улыбкой, ни сомнением, ни печалью об опрокинутой молодости. Тело шестнадцатилетней девочки, а душа – душа настоящей женщины. Спокойная активность, сосредоточенная страсть, порабощенный мастерством темперамент. Ровность и выносливость в Любви…

Теперь я знаю, что такое Любовь. Любовь это возврат к первозданности. Любовь это то, что расточает Юность, - чем дорожит Зрелость, - чем утешается Старость… Всплеск, заставляющий очутится у самого подножия жизни, позволяющий испытать восхитительное неведение, благостное незнание, очарование глупости… Любовь это потребность познавать, открывать мир заново. Любовь это возврат к первозданности. Любовь это торжество неведения и простоты.

Я люблю ее. И хочу, чтобы она была рядом. Я люблю ее. Я люблю ее. Я люблю ее…


Она открыла мне дверь. Она улыбнулась мне, и я ответил ей смятой улыбкой. Я проследовал по коридору вслед за ней. Ее бедра совершали короткие покачивания; они были узки и проворны, ее бедра; они вливались в бугристые, неуловимые под кожей позвонки, возносящиеся, разветвленные парой острых плеч, неустанно конвоирующих таящуюся в золотистом каскаде локонов голову. Наливной плод теснился в зыбкой кожуре, готовый выпорхнуть в любое мгновение, залив благодатным соком одинокие холмы и пасмурные рытвины моих безликих будней. Следуя за ней в неумолимом потоке коридора, я следовал за своей мечтой. Ее подруги шелестели сплетнями на кухне, и я видел их в пройму двери, равнодушных и смятых жизнью, когда проскальзывал мимо, влекомый назревающим маревом, как проскальзывает в сень каменного укрытия увечная ящерица, где она, укрывшись от всех, может, наконец, отпустить свой купированный цивилизацией хвост. Голос моей провожатой – и влажный, и солоноватый, и ровный, и с морозком - впутывался в расползающуюся над ее головой паутину моих помыслов и многое из того, что она говорила, так и осталось для меня загадкой - я впитывал лишь тональность, стараясь не спотыкаться о смысл, и это состояние – тональности, но не смысла – обняло меня, и нежно подбросило, и закачало, как маленького, и понесло в надежных объятиях навстречу той, чьи кошачьи движения уже скрадывала, обнимая и вылизывая, приглушенная, боязливо мнущаяся в разрастающемся дверном проеме предвечерняя дымка. Мы окунулись в спальню. Розоватый свет вспорхнул с кружащих под потолком плафонов, когда пальчики-стебельки шлепнули блюдце включателя. Сев в кресло, омытый журчанием телевизора, я сновал зрачками в исподних укромностях комнаты, находя, что мало что здесь изменилось с момента моего последнего визита. Комната оставалась комнатой, но я – я уже не был тем, кем был месяц тому назад, когда сказал «прощай» моей заветной Любви и выбросился из этой спальни, из этой квартиры, их этого дома в колодец взбунтовавшимхся чувств, и удушливых мыслей, и глухих сомнений, и своеволия рока. Я любил ее, а она - она сидела на кровати и смотрела на меня легко и приветливо и, казалось, похорошела за то время, пока мы не виделись. Неля! Все моя жизнь не стоит одной этой минуты, проведенной с Тобой. Все моя жизнь. Моя утлая, бессмысленная жизнь. Жизнь, в которой не было Тебя.

- Ты какой-то странный, - сказала она.

- Неля – это твое настоящее имя? – спросил я.

- Да. А почему оно должно быть не настоящим? Обыкновенное имя. Не какая-то там Каролина или Инесса…

- Девушки, которые занимаются тем, чем занимаешься ты, обычно меняют имена. Скажи, как тебя зовут?

- Так! Ты сюда для чего пришел? - Ее брови сердито взметнулись. – Давай стипендию - начну приставать,- подхлестнула она меня своей коронной фразой.

- Значит, ты не скажешь, как тебя зовут?

- Неля. Неля меня зовут. Это мое имя. Странный ты какой-то, - повторила она с улыбкой. Казалось, мой визит отвлек ее от каких-то дел, которые все еще занимали ее. Она была рассеянна и тороплива.

Я подсел к ней на диван, и ее ладонь скользнула у меня между ног, а глаза коротко провернулись на полуобернувшемся лице, обозревая и озаряя. Достав из партмане деньги, я положил их на низкий прикроватный столик.

- Мне нужно принять душ, - сказал я.

Вспорхнув с кровати, запустив тоненькую ручку в тумбочный зев, она извлекла из него рачительно сложенное полотенце и обронила на кровать в дюжине сантиметров от меня. Подхватив полотенце, я дернулся по направлению двери.

- Да не спеши ты так, - мягко и не без удивления осекла меня она.

- Я не спешу, - все, что нашел я ответить. И удалился в ванную, так и не коснувшись ногами грешной земли.

Когда я вернулся, она сидела на краю кровати и курила. Я устроился рядом.

- Выпьешь чего-нибудь?

- Кофе, - сказал я.

- Сейчас приготовлю.

Она выскользнула в коридор и вернулась спустя несколько минут, прихватив кончиками пальцев крохотные блюдца, на которых покачивались такие же крохотные чашечки с зияющими в них кофейными дырами, в каждой из которых плавал бледный осколок люстры, - в каждой руке по блюдцу несла она и, опустив их, вздрагивающие и дребезжащие, на прикроватный столик, выждав, пока я нетерпеливо отсербну горьковатой жижи из одной из чашечек, повторно выскользнула в коридор, предупредительно метнув:

- Я тоже в душ.

И я ждал ее, утопая в воспоминаниях.

Она изломала меня, когда я пришел к ней впервые, пару месяцев тому назад. Она изломала меня. Она расколола мой костистый хребет о свою нежную коленку. Я был распят ею на этой тахте и мой рык сотрясал каменные устои ее жилища, когда она высасывала остатки спермы из моего разбитого оргазмами, обессиленного тела, - остатки, медленно и безропотно собирающиеся из всех укромных погребков, из всех мыслимых и немыслимых хранилищ прижимистой мужской природы, - собирающиеся под властным натиском ее проворных рук, ее алчущего, и бесстыдного, и исступленного рта, ее клокочущих и ненасытных недр. Погружаясь в ее лоно, я погружался в другую жизнь. Жизнь, неведомую мне доселе. Жизнь, где радость не имела видимых горизонтов, а наслаждение не сулило возмездия, а реальность была дороже мечты.

- Неля, я люблю тебя, - сказал я, когда она вернулась в спальню. – Я думал, что смогу забыть тебя, но я не смог. Я люблю тебя, Неля, и я никого и никогда так сильно не любил.

Она стояла передо мной, завернувшись полотенцем, и кончики ее волос были темны от попавшей на них воды. Она сбросила полотенце и, приблизившись лицом к моему лицу, толкнувшись кончиками прохладных пальцев о мои плечи, обронила:

- Ложись.

Ее голос был глух. Она стояла передо мной, сидящим на краю постели, опершимся на расставленные руки, - стояла, полусогнувшись, так, что я видел ее голубые, с холодком в глубине и гирьками безразличия на веках глаза, которые были в нескольких сантиметрах от моих глаз, и которые сторонились, обегая мою голову, скользя, прячась в моих волосах и снова убегая, моего упрямого и отчаявшегося взгляда, которым я хотел впиться в нее и удержать и заставить слушать и внимать тому, что выкрикивало мое сердце. Ее узкие, как у девочки, бедра, были быстры, ее пробуравленная курносыми сосками грудь была упруга, а улыбка змеилась на крепких губах, оставляя взгляд равнодушным, а линии лица холодными, и мне казалось, что она редко улыбается душой, храня внутреннюю отстраненность и нетронутость, и не преступая грани между ремеслом и движениями сердца. Я мог бы насиловать ее, бить, унижать, рвать на части, - но и тогда она осталась бы для меня закрытой и нетронутой.

- Подожди, - сказал я.

Она села рядом, положив ногу на ногу, закурив, уткнувшись локтем в приподнятое колено. Она искоса посматривала на меня, полуобернув опутанное струйкой дыма лицо, сжав губы, сощурив бледные веки, - молча, нетерпеливо, рассеянно.

- Я люблю тебя, - повторил я. – Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда.

- Как ты себе это представляешь?

- Я хочу, чтобы ты была моей девушкой.

- Что? – Ее глаза округлились, губы раскроились беззлобным смешком. – Олег, я не хочу это слушать.

- Но это правда. Я люблю тебя. Неужели ты этого не понимаешь?

Ее плечи вскинулись. Огонек сигареты торопливо подтягивался к фильтру, влекомый нервными губами, свободная ладонь поклевывала простынь ногтистыми пальчиками, взгляд метался, слова провисали в растерянности. Взнузданный чувством, я продолжал говорить, говорить о том, как сильно люблю ее, и как счастлив от того, что встретил ее, и что благодарю Бога за то, что Он позволил мне прикоснутся к ней, и как она преобразила меня, заставив поверить в то, что жизнь не бессмысленна, а Любовь – прекрасна, и прекрасна даже тогда, когда безответна, потому что позволяет заново родиться и увидеть этот мир таким, каким ты никогда его прежде не видел…

- Это обыкновенное увлечение, - сказала она.

- Нет. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я не представляю своей жизни без тебя. Я хочу жениться на тебя.

- Я была замужем, ты же знаешь. У меня есть дочь, а ты молодой и захочешь своего ребенка.

- Ты родишь мне ребенка.

Она усмехнулась. Я знаю, что в этот момент глаза мои походили на глаза сумасшедшего. Я целовал ее плечи и спину и чувствовал запах ее волос и то, как напряжено, смятенное моими признаниями, все ее существо, как ссутулена ее спина, как сведены ее плечи. Я целовал родинки, обильно прошивающие ее спину, скользил губами по ее шее и щекам, прихватывал ее сомкнутые, отстраняющиеся губы.

- Я хочу поцеловать тебя.

- Я в губы не целуюсь. В губы целоваться нельзя. Еще влюблюсь чего доброго.

- Влюбись. Я ведь люблю тебя, так почему бы и тебе меня не любить?

- Хитрый!

- Давай встретимся и сходим куда-то.

- Не знаю… Эти встречи… Я боюсь встреч. Я не знаю… У меня мало свободного времени. Я не знаю…

Тихо взвизгнули пружины в утробе тахты, когда ее тело прощалось с измятой простыней, и, взвившись бугристой линией позвонков, оттолкнувшись ладонями, скользнуло на пол, и я, сплетя пальцы под головой, растянувшись на тахте, увидел ее сладко зажмуренное, выхваченное полумраком из небрежной стружки белокурых локонов лицо, пляшущее, совершая то короткие и отрывистые, то глубокие и плавные движения, над моим животом. Самозабвенно сомкнутые веки; мягкие, непослушные, проворно отправляемые крохотной ручкой за ухо локоны - над моей необратимо твердеющей, погруженной в сочную мякоть женского рта плотью. Ласковые тиски проворных рук. Жестокая нежность проворных рук.

- Хочу, чтобы ты была сверху, - обронено подсохшими губами. Так, словно сказано на другом конце вселенной, - глухо, бесцветно, ненужно. Слова ни к чему. Нам не нужны слова. Все ясно и без них. Мы способны дергать друг друга за хвосты душ, соприкоснувшись дыханиями.

Она сверху. Раскосые соски уставились на меня. Изогнутое, пружинящее на воткнутых в постельную гладь коленях тело. Слегка склоненная на бок голова. На лице – выражение беззаботного наслаждения, накинутое поверх желания угадать и угодить. То останавливается, осев глубоко и вертя бедрами, то вновь взмывает на куске выросшей в несокрушимую твердыню плоти, и, затягивая темп, чертя полуоборот углами плеч, запускает руку в зияющее пространство позади себя, треплет жесткий мех, играет с двумя притаившимися в тугом кожаном мешке шарами. Как хорошо. Не хочу ничего менять. Пусть это длится вечно. Или - пусть смерть сожрет меня прямо сейчас.

Она сидела на плоту постели, согнув ноги в коленях. Я лежал на боку, опустив голову в ладонь согнутой руки.

- Ты потрясающая любовница, - сказал я.

- Да ладно! Сейчас, мне кажется, молодежь такая развращенная, что все всё умеют.

- Это они только с виду такие. А когда до дело доходит… - я досадливо дернул губами.

- Ты такой красивый парень. Тебе девушки должны на шею вешатся и все, что ты захочешь, тебе делать. У тебя есть девушка?

- Есть.

- У вас проблемы в отношениях? Может, дело в сексе? Она не устраивает тебя в сексе?

- Дело не в сексе. Дело в том, что я тебя люблю, а не ее.

- Успешность отношений на семьдесят процентов зависит от секса, - продолжала она, не обращая внимания на мои слова.– Нужно разговаривать об этом, экспериментировать. Когда я была замужем, у нас с мужем, слава Богу, в постели все было хорошо. Мне, правда, - она веско усмехнулась, - приходилось быть и брюнеткой, и блондинкой, и шатенкой, и прическу менять. И во что только я не одевалась, чтобы быть разной! Семейная жизнь - это труд, – заключила она свою речь с серьезностью, достойной академика.

Она ничего не понимает, думал я. Все это не то. Она совсем не понимает меня, или делает вид, что не понимает.

Приподнявшись, я придвинулся к ней и обвил руками ее плечи. Она съежилась. Нежные ласки, в отличие от откровенной чувственности, смущали ее, заставляя ее голос вздрагивать, а тело ежится. Похоть касалась только ее тела, в то время, как нежность норовила проскользнуть в самую ее душу, и она боялась этого, как девственница боится первых интимных прикосновений.

Ее губы с опасливым упрямством избегали моих губ.

- Я никогда не встречал такой как ты, - сказал я, - и боюсь тебя потерять, потому что знаю, что больше такой как ты не встречу.

- Ты встретишь еще и лучшую!

- Нет. Не встречу. Лучше тебя нет. Ты - лучшая. Ты лучшая, потому что я тебя люблю. – (Вкус ее тела до сих пор на моих губах. И, когда я пишу, то, что пишу, горячая дрожь прокатывает по моей спине. И я снова чувствую, как сильно ее люблю.) - Давай встретимся. Давай сходим куда-то, поговорим. Мне так много нужно сказать тебе, - сказал я.

- Я не знаю. У меня мало свободного времени. Правда, мало. Я не знаю.

- Давай я позвоню тебе завтра и завтра же и увидимся.

- Я не знаю. Ничего не могу обещать. Позвони.

- Я хочу поцеловать тебя. Почему ты отворачиваешься?

- Я не умею целоваться, - говорила она, вертя головой, избегая моих губ. - Я умею целовать только члены.

- Я позвоню тебе завтра. И мы встретимся. Договорились?

- Я не знаю… Позвони…

В кольце бетонных плит. В кольце, опоясывающем песчаный брег, ветер бьется в рыжих жалах камыша. Рябь воду мнет. Рыбье тело кувыркнулось, блеснув плавником, и гулко вода отозвалась, округло ширясь – от колечка к колечищу – от точки явления к неравномерно отступившим берегам. Звон, и гомон, и плеск – из продолговатых емкостей холеный люд хрустящие стаканы жидкостью жгучею полнит под тишь небес и вой, грызущий спины трасс, и звонкий девочки смешок, пытающейся сомкнутыми куполком ладошками накрыть и сцапать в траву забравшегося лягушонка, как колокольчик, воздух теребит. Неловко. Слышны соленые слова, несомые с другого берега надводным ветром. Фигуры не выросших пока людей с резиновой округлостью все вьющейся у ног их, внезапно и проворно и стремительно катящейся и воспаряющей под тучи от беззастенчивых ударов сильных ног. В песке другого берега – все розовым и сочным тел покровом укутано и запестрело зеленью и синевой вишневой и желтым фиолетом. Раскинувшиеся, распятые, лучами пригвожденные к песку зловонному, напитанному плотскими издержками, тела. В волокнах музыки. В горючих испареньях. В смиренности жары. Я пью из рук твоих страданья, о Любовь.

Огибая мятый овал озера, я звоню ей, и она не берет трубку. Я звоню ей снова и снова, и она не отвечает. Через какое-то время от нее приходит СМСка: «Извини. Я боюсь встреч». Она не ответит мне. Она не захочет встретиться со мной. Я больше не увижу ее.

Огибая озеро, я думаю о своей жизни. О жизни, которая была до нее.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Костюк Олег

Родился в 1981 году в г. Киеве. В 2002 г. окончил Академию Адвокатуры Украины. Живет в г. Киеве. Пишет для себя, но пока не печатался, так как не ставил перед собой таких целей. Помимо литературы, увлекается музыкой, театром....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

НЕЛЯ. (Грот Эрота (16+)), 073
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru