Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Александр Козырев

г.Пермь

ЧЕТЫРЕ СТЕНЫ

Пьеса

(Окончание. Начало в 2010-06-20)

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

Всё та же комната Андрея. В ней ничего не меняется, только на столе груда бумаг то исчезает, то появляется снова. Туров сидит на диване, читая письмо на пожелтевшей от времени бумаге. В какой-то момент отрывает глаза от листа, снимает очки и смотрит куда-то вдаль.


Туров: Вот так, Раечка. Всё, как вчера. Сколько лет-то прошло? Больше восьми уже. Кто знает, может, скоро встретимся. Андрюшку жалко. Теперь самому придётся всё делать. Ничего, все телефоны нужные дам, подскажу. Злиться будет, конечно, но ничего. Ты не видела, а он ведь в студенческом театре играл. И диплом красный получил. И при каждой удаче все говорили: «Это мама ему сверху помогает». Не верит он в это всё, конечно. Да и зачем ему? Молодой ещё, пусть этим светом живёт. Внука бы ещё понянчить успеть...


Звук открываемой двери. Входят Андрей и Настя. У Насти в руках кофр с гитарой. Волосы Андрея влажны, видимо, он попал под дождь.


Туров: Вернулись? Как всё прошло?


Ничего не говоря, Настя с гитарой уходит в кухню. Андрей, проведя рукой по волосам, почти падает на диван лицом вниз.


Туров: Дождь на улице?

Андрей (глухо): Угу.

Туров: Чего мокрый такой? Ты же с зонтиком был.

Андрей (повернувшись лицом к отцу, положив руку на лоб): Я не стал его открывать.

Туров: Почему? Заболеешь ведь.

Андрей: Уже, по-моему. Лоб горит.

Туров: Дай-ка. (Прикасается ко лбу Андрея). Температуру померяем?

Андрей: Я и так чувствую, что она есть.


Из кухни слышно, как Настя играет на гитаре и поёт.


Туров: Ты нарочно?

Андрей: Что «нарочно»?

Туров: Шёл под дождём с закрытым зонтом. Снова кому-то что-то доказываешь?

Андрей: Я просто хотел попасть под дождь, вот и всё.

Туров: Примешь чего-нибудь?

Андрей: Не стоит. Два часа полежу и буду, как новенький.

Туров: Не бережёшь ты себя. Не хватало ещё, чтобы ты заболел.

Андрей: Да, все привыкли видеть меня сильным, всё время в деле, на ногах. Я же стальной, мне ничего не сделается. (Пауза). Да ладно, не бери в голову. Сейчас всё пройдёт.

Туров: Как концерт-то прошёл?

Андрей: А это ты у неё спроси. Вон опять уши плеером заткнула, аккорды подбирает. Неважно, что я тут с температурой. Зато стоит ей прихворнуть, Андрей уже у изголовья: «Что у тебя болит, Настенька? Что принести? Мёду, лимонов, хочешь?»

Туров: Что-то случилось?

Андрей: Не стоило мне туда ходить. Вот ты жалуешься, что днями дома сидишь, а знаешь, что ТАМ?

Туров: Где, ТАМ?

Андрей: В городе. Я просто чувствую, как всё кишит злобой, и это мешает дышать. Скоро повешу на себя табличку: «Я ненавижу людей!»

Туров: Скажешь тоже...

Андрей: А я тебе не рассказывал, как ходил по университету с бэйджиком «Не зли меня – я псих!» или «У меня остался последний нерв, и ты на него действуешь!»? И тоже плеером уши закрывал.

Туров: Ты, прямо, Маяковский, или этот твой, ....как его...,который «Звёздного мальчика» написал.

Андрей: Уайльд-то тут причём? Я не собирался никого эпатировать, я просто хотел обезопасить себя от той грязи, которую коллеги вливают мне в уши, считая свою и чужую зарплату и коммунальные платежи. Ну и протестовал, так сказать. Никто, правда, не понял. Иногда стою в кабинете, смотрю в окно и думаю: «Вот если сейчас отсюда камнем вниз...» Так ведь и тогда никто ничего не поймёт.

Туров (снова трогая его лоб): У тебя часом не горячка? Ерунду несёшь...

Андрей: Да, не бойся, это я так. Только нужно что-то сделать, чтобы взорвать это сонное царство, расшевелить их. Все какие-то полумёртвые вокруг. На руках походить, что ли? Не слышат меня там. (Снова слышно, как поёт Настя). И не только там. Дома вон тоже.

Туров: Вы не голодны, что ли?

Андрей: Какой же аппетит при температуре? Ты иди, там суп в холодильнике. Ей только не болтни.


Туров медленно поднимается и идёт в кухню. Пение Насти прекращается, слышен их приглушённый разговор. Андрей лежит, закрыв глаза. Вскоре входит Настя, ставит гитару в угол. Медленно подходит к дивану.

Настя: У тебя температура, что ли?

Андрей (не открывая глаз): Проболтался-таки.

Настя: А что, сказать-то нельзя было?

Андрей (всё-таки открывает глаза и приподнимается на локте): То есть, по-твоему, обо всём всегда надо говорить? Нет, Настенька, иногда нужно самой проявлять интерес к тем, кто рядом с тобой. И что я должен был сказать? Я плохо себя чувствую, пожалей меня?

Настя: Ну да, ты же не хочешь, чтобы тебя жалели. Жалость унижает сильного человека, так?

Андрей: Так. Но сегодня я уже и так был унижен, без твоей жалости.

Настя: Прекрати! (Пытается уйти от него).

Андрей (поднявшись с дивана): Зачем, зачем ты меня позвала? «У нас вечер творческих людей, я буду играть, приходи, пожалуйста», Зачем, если ты знала, как у вас относятся к посторонним?

Настя: Я не знала!

Андрей: Конечно! За годы учёбы там ты не могла этого узнать. У вас же там просто какой-то Бетюнский монастырь, где насаждают свою идеологию, а каждый чужак непременно ассоциируется с пороком. Я-то и вправду думал: вечер тех, кто сам пишет стихи и песни. И что? Винигрет какой-то из собственного творчества, эстрадного репертуара и советской поэзии. Мне ей-богу, стало страшно. Я понял, что ваши студенты ещё хуже, чем мои мажоры. У моих-то в голове никогда ничего не было и уже не будет. А вот из ваших, кажется, готовят рупоров чужой мысли. Мрак сплошной. Ну, они-то что знают о советской эпохе? Даже я избегаю о ней говорить, поскольку был слишком маленьким, чтобы иметь своё мнение, а петь с чужого голоса – занятие неблагодарное. Но у вас, похоже, этим не чураются. И, как в любом учреждении, главный человек – кто? Вахтёрша. На страже порядка и добродетели. Чтобы, не дай бог, кто-нибудь не занёс инакомыслия. Или что, если у меня длинные волосы, то обо мне можно говорить гадости? Да ещё за спиной! Да ещё бабы! Кругом это бабьё, эти клуши со своими стереотипами!

Настя (всхлипывая): Да не знала я! Мне просто там всегда одиноко. И поговорить не с кем. Я так хотела быть не одна, сыграть песню.

Андрей: Почему только я чувствовал себя шпионом во вражеском лагере? А Милка тоже хороша! Столько лет знала меня в школе, как образчик порядочности, и поверила болтовне людей, которые видели меня в первый раз! Тогда всё муси-пуси разводила, теперь вот тоже: «Чего ты худой такой? Тебя что, мама не кормит?» Как же так можно, не зная ничего, с елейной улыбкой – и по самому больному? (Пауза). А я, значит, всё-таки изменился за прошедшие десять лет. Не такой уже скромный тихий мальчик, что раньше. Только всем же опять кажется, что я неправ. Я чудовище, я злой, бешеный. А то, что произошло со мной за это время, - кого это волнует? «Не позволяй себе обозлиться, ты ведь был таким добрым!» Но я не Иисус Христос, чтобы всех прощать. Я - Андрей Туров. (Насте). И тебе я это вряд ли когда-нибудь забуду.

Настя: Ну в чём я виновата? Разве я говорила гадости у тебя за спиной?

Андрей: Зачем ты позвала меня в такое место, где говорят гадости?

Настя: Если бы это случилось с Антоном, он бы просто посмеялся над их глупостью, вот и всё.

Андрей: Но я – не Антон. И случилось это со мной. И потом, ты живёшь не с Антоном.

Настя: Я и так чувствую себя гадко, зачем ты ещё нападаешь на меня?

Андрей: Ей-богу, я-таки повешу на себя табличку: «Ненавижу людей!»

Медленно входит Туров. Настя падает на диван лицом и плачет.

Туров (тихо Андрею): Ну, чего опять? Ты рискуешь. Она же тебе пока ещё никто.

Андрей (усмехаясь): Да если хочешь знать, она мне гораздо ближе, чем ты!

Туров (совершенно спокойно): Всё так. Вот только я через тебя уже никак не перешагну, а она сможет, если устанет от подобных сцен. (Насте). Настенька, не плачь, всё пройдёт.

Андрей (всплеснув руками): Вот снова! Снова я монстр, зверь просто. Она маленькая и хрупкая, ей достаточно заплакать, и всё – весь мир полон глубокой симпатии и сострадания к ней, и ненависти – ко мне. А то, что обидели меня, это пустяки.

Туров (Насте): Что там всё-таки случилось?

Настя (всхлипывая): Там кто-то накурил... Это мальчики, наверное... А преподаватели сказали, будто Андрей...

Андрей: Причём за глаза. Причём бабы. Даже объяснений не потребуешь.

Туров: Если за глаза, то как же вы узнали?

Андрей: Есть у них там сарафанное радио. Людмила Евгеньевна, Милка то бишь. У нас в школе когда-то работала. Теперь у них вот преподаёт. И верит, главное, не мне, а этим клушам.

Туров: Мало ли чего болтают. Тебе же с ними детей не крестить. Вы, может, и не увидитесь больше.

Андрей: Какие все вокруг спокойные! (кривляясь.)«Да подумаешь, да что такого случилось? Да закрой на это глаза и плыви себе дальше!» Извините, не оправдал ваших ожиданий – оказался невростеником!

Настя внезапно резко встаёт и идёт по направлению к кулисе.

Андрей (последовав за ней, обгоняет и преграждает путь): Ты куда это собралась?

Настя: Домой.

Туров: Не глупи, Насть, время одиннадцать ночи. Ложись, утро вечера мудренее.


Настя, словно не слыша, начинает одеваться. Андрей вырывает у неё куртку и хватает за запястье.

Андрей: Опять, да? Чуть что - в кусты? Удобная позиция. Так и будешь бегать каждый раз?

Настя: Пусти!

Туров: Андрей!

Андрей (выпускает её запястье, но по-прежнему стоит у неё на пути): Конечно, тебе же есть, куда идти. А я пусть тут сойду с ума, один на один с этой болью, так?

Туров: Андрей!

Андрей (повернувшись к отцу): Хочешь почитать мне нотации? Так послушай. Всякий раз, когда у меня начинались проблемы, она вдруг резко заболевала и оставалась у родителей, пока я здесь лез на стены. Так было и когда ты попал в больницу. Она опять струсила, спрятала голову в песок. Я ехал через весь город после работы, едва успев перекусить на бегу, я засыпал в троллейбусах от усталости, падая в этот плен, отключая сознание. Я шатался от изнеможения, но я каждый день навещал тебя. Ещё ругался с медсёстрами. Все же всегда всё понимают в чужих делах. Как говорит Антон, «чужую беду руками разведу». (передразнивая.) «Чего Вы, молодой человек, так мало времени у отца проводите?» Они же тоже давали клятву Гиппократа, неужели не осталось ничего человеческого? И всё это время она (показывает на Настю) отсиживалась дома, под родительским крылышком. Ей нравится быть ребёнком, быть маленькой, чтобы все с ней сюсюкали. Но детство когда-то кончается. (Отцу). А нотаций мне не надо. У тебя просто нет права мне их читать.

Туров: Да, ты же уже взрослый и большой. А помнишь, твоя бабушка так же издевалась надо мной, как ты сейчас издеваешься над Настей?

Андрей: По части издевательств вы друг другу не уступали. Вы забывали только об одном – что от этой вашей ненависти больше всех страдали мы с мамой, вечно находясь между вами. Так что тебе отдельное спасибо за моё счастливое детство. (Туров молчит).

Настя: Я не трусила... Так получалось... Я действительно болела... И мама говорила, что мне лучше побыть дома...

Андрей: Ты упрекаешь меня в похожести на Джимми Портера. Ну, так вспомни, что он говорил. Любовь – это тяжёлая работа, она требует нервов и сил. Во имя неё приходится наизнанку выворачиваться, а у тебя волоса из причёски не выбивалось.

Настя: Любовь... Иногда мне кажется, что я любила совсем другого человека...

Андрей (издевательским тоном): Что же с ним стало? Может, он умер? (Внезапно перестав ёрничать, совсем серьёзно). Нет. Его убили. Будни и рутина. И осознание того, что в его жизни всё, как у всех. Что он бежит по тому же замкнутому кругу. И ни-че-го-шень-ки не может с этим поделать. (Грустно усмехнувшись). Я так ненавидел обывателей и обывательство, смеялся над ними, и вот, сам погружаюсь в это. Это единственное, в чём я виноват. В том, что позволил рутине взять над собой верх. И в том, что не могу совладать со своими эмоциями. Вот и всё. Только разве я виноват в том, что мне так больно?


Пауза.

Туров: Я устал что-то. Пойду лягу. (Уходит. Настя возвращается на диван и также падает, уткнувшись в него лицом).

Андрей: Стюша! Ты слышишь меня?

Настя (утирая слёзы рукавом): Я не Стюша. Я плохая. Я виновата.

Андрей (садится рядом с ней на диван, кладёт её голову себе на колени): Всё равно, ты – Стюша. Моя Стюша. Пусть я чудовище, но я всегда любил тебя и буду, как бы не кричал и не выходил из себя.

Настя: В такие минуты это как будто не ты. И лицо будто не твоё.

Андрей: Наши проблемы играют с нами, заставляя примерять их маски. Но ведь я же борюсь, до последнего. Так помоги же мне.

Настя: Я слабая, Андрей. Да, слабая. Но пока ты демонстрируешь свою силу, противостоя испытаниям, ты слабеешь в другом. Ты теряешь себя, свою нежность и доброту.

Андрей: Я так хотел, чтобы мы ни в чём не нуждались, могли всё себе позволить. Нагрузил себя работой. И вот к чему привело стремление за длинным рублём. Я опустился на самое дно (пауза. Внезапно с улыбкой в голосе) и снизу мне постучали. (Настя смеётся). Ну вот, самому смешно.

Настя: И всё-таки, тогда я не бежала от твоих трудностей. Просто так совпало. И мама говорила...

Андрей: Знаешь, каково было мне? Да и отцу тоже. Он ведь думал, что это всё из-за него, и что его присутствие мешает нашим отношениям. Хотя, доля правды в этом, конечно, есть.

Настя: Я не подумала. Мне казалось, так лучше.

Андрей: Лучше оставить меня одного с бедой? Ладно, что было, то прошло. Вот только дальше что будет? Не вижу я никакого просвета. Если я действительно теряю себя, то с этим надо что-то делать. По крайней мере, поменьше работать. Скоро завершу этот перевод, и всё. Там и лето не за горами. А много работать мне противопоказано. (пауза). А давай что-нибудь вспомним.

Настя: Что вспомним?

Андрей: Ну, помнишь, когда мы уже во всём друг другу признались, мы вспоминали, как всё это только зарождалось в нас? Так смешно, ну, в хорошем смысле, конечно.

Настя: Когда я впервые тебе позвонила?

Андрей: Ага, под предлогом помочь с английским.

Настя: Ну, с английским у меня тогда действительно были проблемы. Просто в тот день я поругалась со своей компанией, и мне хотелось с кем-то поговорить. С кем-то, кто знает меня не особо близко, чтобы не наговорить банальностей в утешение. Ты не думай, я не из тех, кто сразу же звонит молодому человеку, если он понравился.

Андрей: Что странно, у меня в тот день тоже было подавленное настроение. Я полдня провалялся в депрессии и думал: «Позвонил бы хоть кто, что ли?»

Настя: И когда ты всё объяснил мне про английский, я испугалась, что сейчас ты скажешь «Ну, пока» и повесишь трубку.

Андрей: А мы часа два болтали за жизнь. И я ещё, главное, ляпнул: «А приезжай в гости» и потом подумал: как это она поедет ко мне, если она ещё почти ребёнок, а я живу один?

Настя: А как я начала хозяйничать на кухне, помнишь?

Андрей: Да, и когда я улыбнулся, ты спросила: «Тебе смешно, что девушка в рваных джинсах и феньке с «Нирваной» моет посуду?» На самом деле я вообще не привык видеть девушку на собственной кухне.

Настя: А как впервые взял меня за руку? Хитрый такой, у тебя, говорит, наверное, руки замёрзли, дай погрею.

Андрей: А нечего было без перчаток ходить.

Настя: Странно всё это.

Андрей: Что странно?

Настя: Только что ругались, а теперь вспоминаем самые счастливые дни.

Андрей: Это жизнь. По крайней мере, наша. Говорили же, что мы друг друга стоим. Два таких вот ненормальных психа. А вот ещё помнишь, как....


Продолжают говорить, но разговор постепенно затихает и медленно гаснет свет.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Тот же интерьер. Как и в первом явлении, Андрей сидит за компьютером, Настя читает на диване. Тишина. Из-за кулис появляется Туров. Одет так, будто собрался на улицу. В руках трость.

Андрей (заметив его): Ты куда?

Туров: На ту квартиру съезжу. Сдаётся мне, что удостоверение донора всё же где-то там. Поищу получше.

Андрей: Мне чуть-чуть осталось, надо сегодня закончить...

Туров: Так ты переводи, я сам съезжу.

Андрей (встаёт): Ну, какое «сам»? Ещё проблем мало?

Туров: Не волнуйся. Туда и обратно. Постараюсь быстро. Пора же мне самому двигаться. (пауза). Да всё в порядке будет.

Андрей: Только, как до туда доберёшься, позвони, ладно?

Туров: Ладно. Я быстро. (Уходит).

Андрей начинает мерить комнату шагами.

Настя: Ну, успокойся.

Андрей: А если опять что-то случится? Вдруг ему по дороге плохо станет?

Настя: В городе же, среди людей...

Андрей: Я тебя умоляю! В этом городе всем друг на друга наплевать. Если человек лежит на тротуаре, значит, он пьян или бомж, все пройдут мимо, это же так не эстетично.

Настя: Может, всё ещё и обойдётся. Он ведь последнее время лучше ходит. Ты же не можешь всегда его сопровождать.

Андрей: Так-то оно так. Ладно, подождём. (снова садится за компьютер и продолжает бить пальцами по клавишам. Через минуту откидывается в кресле и запрокидывает голову). Всё! Всё! Вот и всё. Я думал, закончу, испытаю облегчение, словно гора с плеч. И вот я, наконец-то, завершил. И я ничего не чувствую. Ни-че-го!

Настя: Со мной тоже такое было. Я писала научную работу для вузовской конференции, торопилась, так хотела успеть. Успела. И ничего не почувствовала. Зачем, ради чего?

Андрей: Что же с нами происходит?

Настя: На горизонте вечно маячит какая-то очередная нагрузка, очередное важное неотложное дело. И ты, едва сбросив одно, тут же кидаешься на другое.

Андрей: Неужели же это никогда не кончится? Едва закончишь одно дело, на тебе повисает другое. Едва отойдёшь от одной беды и начнёшь жить, как на тебя обрушивается другая. (пауза. Смотрит на часы). Он уже должен был добраться. (подходит к телефону и набирает номер). Ты уже там? Нашёл? Ну, слава богу. Обратно аккуратно едь, не торопясь.

Настя: Ну вот, а ты боялся. Теперь отец в состоянии сам делать свои дела.

Андрей: Странно. Тогда причём здесь я? Ты полагаешь, он окреп настолько, чтобы..?

Настя: А разве нет?

Андрей: Вообще-то с этой его Сомовой мы так и говорили. Она тоже сказала, что со временем он сможет снова сам о себе заботиться и вернуться к себе, что у нас он поживёт, пока не окрепнет, месяца два. Сколько уже прошло? Ну да, почти два. Без одной недели.

Настя: По-моему, этот момент настал.

Андрей: Боюсь только, что он об этом не знает. Он, похоже, решил, что так и будет жить со мной.

Настя: Так поговори с ним. Тихо, спокойно.

Андрей: Как ты себе это представляешь? Что я скажу? «Ты уже поправился, собирай вещи?» Вдруг снова что приключится? Сколько бы он там не говорил о своих друзьях, на самом деле, кроме меня, некому о нём позаботиться.

Настя: Мы будем приходить, помогать, чем сможем. Будем прибираться, ходить в магазин, если нужно. Только ты же сам видишь, что так дальше невозможно. Если это продолжится, ты просто сойдёшь с ума.

Андрей: Не думаешь же ты, что если он вернётся к себе, я обрету душевный покой? Да, мы не можем жить вместе. Но и порознь будет не легче. Я буду всё время волноваться, как он там, не случилось ли чего. В мире есть много разных вещей, от которых можно сойти с ума. Если, конечно, есть, с чего сходить.

Настя (встаёт и начинает собирать рюкзак): Решать только тебе. Поговорите, обсудите всё вместе. Только, ещё раз повторяю, тихо и спокойно.

Андрей: А ты, значит, опять бежишь? Снова оставляешь меня одного в этих четырёх стенах, лицом к лицу с проблемами?

Настя: Мне завтра в тот корпус. И потом, у меня там все учебники и распечатки для завтрашних пар. Ещё надо кое-что за компьютером поделать. Конец семестра всё-таки.

Андрей: Конец семестра? А ведь, действительно. Ведь уже кончается май, скоро лето. (Подходит к окну и смотрит куда-то вдаль). А мы совсем этого не заметили. За всеми делами и проблемами мы не увидели, как растаял снег, как позеленели деревья, как потекли ручьи, вышло солнце. Неужели мы теряем и это – умение остановиться на бегу и оглядеться? Как сегодня светло! В такие дни, несмотря ни на что, мне снова хочется жить и быть счастливым. (Взгляд его падает на цветы на подоконнике). Смотри-ка, ему это удалось. Я думал, они никогда уже не зацветут, хотя, вроде, поливал исправно. А у него зацвели. (пауза). Ну, как, как я ему скажу? Опять я оказываюсь в такой ситуации, что чувствую себя виноватым, хотя не совершал ничего дурного.

Настя: Андрей, я пойду.

Андрей: Да, конечно. Конец семестра всё-таки.

Настя уходит. Оставшись один, Андрей закидывает руки за голову и долго смотрит в потолок.

Андрей: И снова всё так неправильно, так не по-людски. И вместе невозможно, и порознь никак. Почему, почему я снова разрываюсь пополам между двумя близкими людьми? Ведь всегда наступает такой момент, когда родители отпускают своего ребёнка, дают ему жить своей жизнью. Это нормально. Но это не моя ситуация. Я думал, что сумел, наконец, обрести свой дом. Я два года жил один, привык отвечать только за себя. Только это невозможно. Как, как я ему скажу? Ведь если снова что-то произойдёт, я никогда себе этого не прощу. (Оглядывается по сторонам, словно ища поддержки. Затем, на ходу сочиняя строчки, произносит их вслух).

Как прежде, пустым равнодушьем полны

Всё те же четыре стены.

Раздаётся звук открываемой двери. Входит Туров.

Туров: Нашёл всё-таки, знал же, что оно там. (Андрей молчит, будто не слыша его). Кофе попил, душ принял. Соседей ещё встретил, поболтали. Волновались всё-таки. Кому-то я ещё, значит, не безразличен. Слушай, может, мы её сдадим?

Андрей (очнувшись): Что?

Туров: Я говорю, может, мы её сдадим, ту квартиру? И деньги будут.

Андрей: Деньги и так будут. Я закончил перевод.

Туров: Закончил, наконец? Ну, поздравляю. Долго ты над ним трудился.

Андрей: Да нет, сравнительно быстро завершил.

Туров: Сколько тебе за него причитается?

Андрей: Тысяч восемь-то будет.

Туров: Тогда, может, отпразднуем, как хотели? А где Настя?

Андрей: Домой поехала.

Туров: Что так? В тот корпус завтра? (Андрей кивает.) Но всё равно, повод есть. Такую нагрузку сбросил! Гора с плеч, наверное?

Андрей: В том-то и дело, что нет. Странно. Ничего не чувствую. Совершенно ничего.

Туров: От усталости, скорее всего. Вот получишь вознаграждение – почувствуешь радость от выполненной работы.

Андрей: Не моё всё это, не моё. А то, что нравится, вряд ли когда-то принесёт прибыль. Ведь я мечтаю написать своё исследование. Полноценное, так, чтобы на целую книгу хватило. Хочу исследовать европейскую литературную сказку для взрослых. Нелепо звучит, но такой жанр есть. Это и Андерсен, и Уайльд, и «Маленький принц».

Туров: Ну так и дерзай.

Андрей: Дерзну. Меня, конечно, сразу спросят: а на кого это рассчитано? А как это возможно? Самое сложное – ломать стереотипы. А у нас на кафедре все к ним привыкли. Бывало, сидит кто-нибудь из коллег между парами и говорит: «Ой, как надоело! Сорок лет одно и то же студентам рассказываю!» Но ведь это зависит только от тебя, как разнообразить свою деятельность.

Туров: Всё-таки, как ты ни пытался работать где-то в других местах и совмещать, совсем с кафедры уйти так и не смог. Признайся, ведь ты это любишь.

Андрей: Люблю. Я очень люблю те произведения, о которых рассказываю. Они так созвучны с моими собственными идеями. Но кроме меня это, похоже, никому не нужно и неинтересно. И от этого мне очень больно.

Туров: Ты видел, цветы снова распустились?

Андрей: Как тебе это удалось? Я всё время их поливал, но не думал, что снова увижу их в цвету.

Туров: Может, просто был не тот период.


Андрей, набираясь решимости, делает шаг навстречу отцу, но внезапно меняется в лице.

Андрей: А ну дыхни! Ты что, пива выпил по дороге?

Туров (виновато): Рябину на коньяке.

Андрей (взмахнув руками): Ты неисправим! Так ничему и не научился! Что ещё должно случиться, чтобы ты понял, что тебе нельзя пить?

Туров: Да я пол рюмки всего...

Андрей: Да тебе ни капли нельзя, особенно в твоём нынешнем состоянии! Как маленький, ей-богу! Всё от вредных привычек отказаться не можешь!

Туров: Ну, не сердись, я не буду больше. Сам не знаю, чего нашло, захотелось вдруг. Больше ни капли, честное слово.

Андрей: Я это «честное слово» много лет слышу. И кто только сказал, что алкоголь – средство от стресса? По-моему, это придумали в оправдание себе слабые люди. Ты же знаешь, как я отношусь к вопросу выпивки!

Туров: Знаю. Ты даже выгнал с дня рождения друзей, которые пришли с пивом.

Андрей: Больше они мне не друзья.

Туров: Тебе видней, конечно. Только не слишком ли ты категоричен? Чуть что – рвёшь отношения.

Андрей: Снова тебя спрошу: и в кого это я такой?

Туров (снова грустно улыбаясь): Да в меня, в меня. А все говорили: «Мамин сын».

Андрей: От тебя я взял категоричность, а от неё – принципиальность по отношению к вредным привычкам. В моём доме этой отравы не будет никогда.

Туров: Да понял я, понял. Никогда, так никогда. Сказал же, чёрт дёрнул. Не повторится.

Андрей: Надеюсь. В противном случае, мне придётся снова повсюду тебя сопровождать.

Туров: Всё-таки устал я от этой поездки, хотя недалеко вроде бы. Не совсем окреп ещё. Пойду прилягу. Ты не ложишься ещё? Теперь, когда ты свободен от перевода, нет нужды сидеть допоздна.

Андрей: Так, отдохну немного.


Раздаётся взрыв фейерверка, интерьер озаряется вспышкой.

Туров: О, эти вон тоже салютуют по поводу окончания твоего перевода.

Андрей: Очень смешно. Нет, им до моих радостей вряд ли есть дело. Да и не радость это вовсе. Всё-таки в центре города свои недостатки. Надоели мне эта громкая музыка, эти салюты, свет фар и скрип шин во дворе. Не двор, а автостоянка какая-то. Хозяева жизни, тоже мне!

Туров: Да не злись. У них своя дорога, у тебя своя.

Андрей: Странная дорога. Эти вон, из компьютерного магазина, что под нами, день и ночь тут торчат.

Туров: Деньги зарабатывают...

Андрей: А чаще просто шатаются по двору с сигаретой в зубах и мобильником у уха. Делают вид, что что-то делают. Да бог им судья, конечно. Может, у них нет ничего, кроме этого магазина. Тогда их остаётся только пожалеть. Лично я никогда не был яппи и вряд ли буду. Работа не может исчерпывать человека. То, каков я на работе – это лишь малая часть меня. Всегда должно быть ещё что-то, что-то большее.

Туров: Ты прав.

Андрей: Только этой весной я позволил работе поглотить себя с головой. И это мучает меня.

Туров: Ну, теперь посвободней будешь. (пауза) Ладно, сынок, я всё-таки буду укладываться. Спокойной ночи.

Андрей: Спокойной ночи.


Туров уходит. Андрей какое-то время смотрит ему вслед, затем поднимает глаза вверх.

Андрей: Не сказал. Не смог. Почему, почему я снова в такой ситуации, когда любое из выбранных решений причинит мне боль? Я устал чувствовать себя виноватым, ведь я не сделал ничего плохого! Какие слова я должен найти? (Фейерверк продолжается). «Тихо, спокойно поговорите». Как я смогу спокойно сказать, что больше так не могу? У него никого нет, кроме меня, у меня же есть Настя. Если я попрошу его уйти, я обижу его и буду чувствовать себя мерзавцем. Но не могу же я положить на алтарь своё личное счастье. И потом, я не могу уделять ему много времени, я столько работаю. Да уймёт кто-нибудь этот проклятый салют! (Кидается к окну). Я знаю, город, тебе хочется веселиться. Тебе плевать на то, как мне больно. Но посмотри на себя. Ты не столица, не Питер. Чего же ты пыжишься? К чему весь этот пафос, неоновые вывески, дорогие машины, баннеры? Не обманывай себя. Я всё равно вырвусь, слышишь? Не может быть, чтобы всё было так, чтобы везде было так же, как здесь. И я выберусь. Назло тебе. Назло всем вам. Выберусь. (крепко сжимает кулаки).

Гаснет свет.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Неизменный интерьер. Та же комната, те же четыре стены. Раздаётся телефонный звонок. Появляясь из-за кулис, Андрей подбегает к телефону и снимает трубку.

Андрей: Да. Здравствуйте. Не понял. Так Вы же дали отбой. Ах, ещё не всё? Можно всё-таки? Да у меня и в тот раз всё готово было. Да, и в распечатанном, и на дискете. Ну, конечно, всё оформлено, со сносками, ссылками, списком литературы. То есть, каждый сам посылает, по почте? Лучше заказным? Вам показать ещё раз. Ладно. Давайте во вторник, с утра, как обычно, на кафедре. Хорошо. Спасибо. До свидания.

Кладёт трубку и замирает, прижав ладони к груди. Из-за кулис выходит Туров.

Туров: Кто звонил?

Андрей: Бортник.

Туров: Зав вашей кафедры? Чего хотел?

Андрей: Говорит, можно всё-таки мою работу отправить на конференцию.

Туров: Ну, вот видишь. А ты переживал.

Андрей: Обольщаться не стоит. Кто-то там не сможет поехать, поэтому эту дыру решили заткнуть мной. Я же говорил, людям давно уже это не нужно.

Туров: Главное, что отправят. А почему – не важно. Пусть тот, кто не смог, потом себе локти кусает.

Андрей: Они меня с ума сведут когда-нибудь. Я так надеялся, но мне сказали: «всё, отбой». Было тяжело и обидно, но я это переборол и почти свыкся с этой мыслью. И вот опять кричат: «давай, давай», подгоняя новые надежды. Такие эмоциональные перепады не каждый выдержит.

Туров: Ну, ты молодой, выдержишь. Главное, близко к сердцу не принимай, а то будет, как с мамой... (пауза). Кстати, Андрей, тут, пока тебя не было, звонили...

Андрей: Кто ещё?

Туров: Я, когда туда ездил, ну, на ту квартиру, последний раз, там телефон дал, ну, насчёт проката. Там девчонка в киоске работает, ей срочно. Может, сдадим её? Чего ей пустовать-то?

Андрей: Впредь попрошу тебя не давать мой телефон кому попало. Я и так автоответчик поставил от лишних звонков.

Туров: Почему «кому попало»? То, что в киоске работает? Да нормальная девчонка. Сдадим?

Андрей (тихо): Нет.

Туров: Не понял.

Андрей (гораздо громче): Нет!

Туров (удивлённый его реакцией): Но... почему?

Андрей: Потому... Потому... (борется с собой)... Да потому, что... Чёрт, не могу!

Туров (отступив на несколько шагов): Я, кажется, понял. Ты хочешь сказать..? (Андрей молчит). И давно ты это решил?

Андрей: Выслушай меня спокойно. Почему, почему я опять должен быть чудовищем?

Туров: Ты хочешь, чтобы я вернулся туда, на восьмой этаж, на одиннадцать квадратных метров? Ты снова отправляешь меня туда? Отец не имеет права жить с тобой?

Андрей: А теперь поставь себя на моё место. Я всегда помогал тебе, чем мог. И буду в дальнейшем. Разве ты можешь в чём-то меня упрекнуть? Разве я плохой сын? Но послушай, ведь я всё-таки молодой человек, и у меня может быть своя жизнь...

Туров: В которой мне нет места...

Андрей: Ты меня не слышишь! Я сойду с ума, разрываясь между тобой и Настькой. Скажи, должен ли я стать пленником этих стен, ухаживая за тобой, лишив себя всего, в том числе и личного счастья? Ведь с Сомовой мы так и говорили, что ты поживёшь здесь, пока не окрепнешь настолько, чтобы самостоятельно ухаживать за собой. (Туров молчит). Мы будем приходить каждые выходные, делать уборку. Я буду звонить дважды в день, утром и вечером. А если что-то понадобится, сразу дай знать.

Туров: Что ж, понятно. Ты молодой, тебе надо жить.

Андрей: Ведь наступает момент, когда родитель отпускает своего ребёнка. Просто отпускает. Это нормально.

Туров: Теперь я должен тебя отпустить? Хорошо, отпущу, не бойся. Вот только к стоматологу схожу ещё раз. Тот протез уже ни на что не годен, хоть новый сделаю, прежде чем туда вернуться. Мне на вторник назначили.

Андрей: А мне во вторник с утра на кафедру надо будет зайти с утра, к Бортнику. Как раз по поводу конференции.

Туров: Значит, во вторник простимся. (Повисает пауза). Ладно, пойду в ту комнату, почитаю.


Уходит. Оставшись один, Андрей садится на диван и закрывает лицо руками. Какое-то время так и сидит, не двигаясь. Отводит руки от лица и смотрит прямо перед собой.

Андрей: Вот опять, опять я чудовище, да? Я жестокий, да? Как всё неправильно, не-пра-виль-но! (прижимает ладонь к груди). Тихо ты, глупое сердце! Не надо так бешено биться. Да, напомни о себе, скажи мне, что ты у меня не каменное. И не резиновое. Тебя просто не хватает на всех. Вот, я снова говорю сам с собой, как тогда, когда я жил один. Наверное, это один из признаков медленного сумасшествия. Что ж поделать, если никто тебя не слышит. И эти вечные четыре стены. (подходит к компьютеру и включает в проигрывателе арию Иисуса из “Jesus Christ – Superstar”). Так не должно быть. Сколько раз кидались такими словами, которые близкие люди не должны говорить друг другу. И всё равно я один в ответе. За всех и за всё. За всю эту боль. И только мне бороться с ней.

(подпевает арии):

I will drink your cup of poison,

Nail me to your cross and break me,

Bleed me, beat me, kill me, take me,

Now – before I change my mind!

Гаснет свет.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Вторая комната, отведённая Андреем отцу. Интерьер, как во втором явлении. Туров складывает вещи в пакет. Внимание его привлекает лежащий на книжном шкафу листок бумаги. Надев очки, садится на диван и читает вслух.

Туров:

Близкие люди. И не было ближе.

Ветру бросаем: «Люблю! Ненавижу!»

Жизнь покоряя, как горные кручи,

Раним друг друга, терзаем и мучим.

Каемся, падаем вновь на колени,

Вторя ошибкам былых поколений.

Только у двери фамильного склепа

Мы осознаем, как это нелепо.

(снимает очки и отводит взгляд от листа. Пауза). Интересно, когда он это написал? Всё ведь правда, от первой до последней строчки. Ладно, Андрюш, прости, если, что не так. Пора. Ты молодой, тебе жить надо. А я, так и быть, вернусь в эту дыру, на восьмой этаж.


Кладёт листок обратно на шкаф. Собирает оставшиеся вещи. Звук открываемой двери. Входит Андрей.

Туров: Ну, как там на кафедре?

Андрей: Всё ещё раз проверили, посмотрели, чтоб посылать не стыдно было. Бортник рекомендацию написал.

Туров: Отправлять они будут или ты сам?

Андрей: Я отправил уже. С почтамта. Заказным. (пауза).

Туров: Что ж, вроде всё собрал. (смотрит на часы). Через полчасика двинусь. Присядем пока, будто на дорожку.


Садится в одно из кресел. Андрей садится в другое и вдруг начинает держаться за сердце.

Туров: Ты чего?

Андрей: Да сейчас пройдёт, всё в порядке.

Туров: Сердце? Колет?

Андрей: Переволновался опять. Бывает иногда. Сейчас успокоится.

Туров: Может, скорую вызвать?

Андрей: Ну, какую скорую? Этого ещё не хватало. Уфф! Вроде отпустило.

Туров: Смотри, не шути с этим. (снова смотрит на часы). Точно всё в порядке?

Андрей: Точно.


Туров встаёт. Андрей, увидев его движение, встаёт ему навстречу.

Туров: Что ж, пора, пожалуй. Если что из моего найдёшь, завезёшь, ладно?

Андрей: Конечно. Только как до дома доберёшься, обязательно мне позвони.

Туров: Хорошо. (пауза. Берёт свой пакет). Ну, вот вроде бы и всё. За всё спасибо. Извини, если что не так.


Молчат. Видно, что оба хотят двинуться навстречу друг другу, чтобы обняться, но ни один почему-то не решается этого сделать.

Туров: Ну, пока. Я сам закрою.

Уходит за кулисы. Слышно, как за ним закрывается дверь. Андрей стоит без движения несколько секунд, после чего садится в кресло и закрывает глаза. По щекам его бегут слёзы.

Андрей: Ох, не по-людски. Нелепо, неправильно. Так не должно быть. Не должно.


Сидит молча, не зажигая света и не открывая глаз, откинувшись в кресле. В замке поворачивается ключ. Входит Настя.

Настя: А, вот ты где. А я уж, было, подумала, что никого нет. А ты чего в этой комнате? Чего в темноте сидишь, свет не включаешь?

Андрей: Не думал, что ты сегодня придёшь. Сейчас сколько времени?

Настя: Восемь вечера. Я бы раньше пришла, просто мама пирожки готовила. Просила вам отнести. Горячие ещё. Надо скорее есть, пока не остыли.

Андрей: Настя! Он ушёл.

Снова повисает пауза. Настя делает несколько шагов к кулисе и обратно, словно что-то обдумывая и желая сказать, но молчит. Затем начинает говорить, тихо, сбивчиво, неуверенно.

Настя: А, ну... ты голодный, наверное. Может, на кухню пойдём? Ну... они же остынут. Надо есть, пока горячие...

Андрей: Ты иди, я сейчас.


Настя уходит в кухню.

Андрей: И ничего не изменится. Та же квартира, те же четыре стены, та же гнетущая тишина и та же боль внутри.

Как прежде, пустым равнодушьем полны

Те же четыре стены.

Голос Насти из кухни, неуверенно: Андрей...

Андрей: Иду.

Встаёт и уходит за кулисы. Медленно гаснет свет. И только вдалеке раздаются вспышки и взрывы фейерверка.

ноябрь – декабрь 2007 г.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Козырев Александр

Родился в 1981 г. в Перми. Окончил филологический факультет (английское отделение) Пермского госуниверситета (ПГУ). Публиковался в коллективных сборниках «С тобой и о тебе» (1998), «Дементьевские тропинки» (2005), «Эхо Парнаса» (2007); альманахе «Голоса молодых» (2007). Лауреат конкурса начинающих авторов памяти В.Дементьева, творческого фестиваля «Парнасские забавы»,...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЧЕТЫРЕ СТЕНЫ. (Драматургия), 095
ЧЕТЫРЕ СТЕНЫ. (Драматургия), 095
ПЕРЕВОДЫ. (Поэзия), 092
НЕ ВЕРЬТЕ ОСЕННЕМУ СОЛНЦУ... (Поэзия), 086
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru