Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Валерий Айрапетян

г. Санкт-Петербург

МЕТРОПОЛИТЕН

Короткие рассказы о метро

«КОСМОПОЛИТАН»

Улицы вылизывал зной, люди кисли в автобусах, словно замоченные яблоки. Влекомый могильной прохладой, я спустился в подземку. Минуту спустя пришел поезд. Вагон принял меня, как многодетная семья подкидыша. С трудом протиснувшись вглубь, я уперся в подмышку здоровенного кретина, запах которой изумлял степенью отвращения ее хозяина к гигиеническим процедурам. Кретин плотоядно всматривался в свое отражение и время от времени встряхивал головой, сотрясая густые, сальные кудри. Собственный вид приводил парня в восторг, в виду обстоятельств переживаемый им молча. Казалось, расступись народ, и он пустится в пляс, как якутский шаман.

На ближайшей станции людей выбросило на платформу, точно рвотную массу. В вагоне стало свободней и мне удалось извлечь лицо из влажной подмышки крепыша, затхлой, как могила. Не успел диктор завершить тираду об опасности закрывающихся дверей, как у моего левого уха взорвался отчаянный женский вопль, оказавшийся приветствием коммивояжера. Я обернулся и застал зрелую нарумяненную даму, с кипой модных журналов крепко прижатых к груди. На плече, как инфантильный ребенок, висела клетчатая базарная сумка. Женщина сообщала, что берет журналы прямо от издателя и поэтому может предложить их нам не за сто, как в розничной сети, а за тридцать, как в счастливом сне. В действительности журналы были прошлогодними, хотя и в девственной целлофановой плеве.

Народ мегаполиса торжественно молчал. Мой кретин не обратил на крикливую даму ни малейшего внимания и очарованный собственным отражением, не сводил с себя глаз.

– Всего тридцать рублей!!! – ликовала женщина, словно объявляла о конце Мировой войны.

Народ оставался верен молчанию, принявшего форму сна, чтения и разглядывания рекламных вывесок. Молчание было триединым.

– …И вы будете в курсе всех модных новинок! - не унималась коммивояжер, умоляюще вглядываясь в лишенную модных пристрастий толпу.

Близилась остановка, предусмотрительные пассажиры осторожно пробирались к дверям выхода. Дама с журналами стояла строго по центру вагона, вокруг нее угрожающе зияла пустота.

– …Тридцать, – произнесла она напоследок, бросив в толпу обвиняющий взгляд.

Предвидя остановку, поезд начал тормозить медленными короткими рывками.

И тут это случилось…

Дама истерично зарычала, задрыгала ногами и швырнула в столпившихся у выхода людей стопку журналов.

– Суки!!! – орала она, диким, нижним горлом. – Б..ди и тупицы! Вы так и сдохнете в своем говне, захлебнетесь им, да! Да!! Да!!! Я, как дура, стою тут, кривляюсь, а они… а вы… суки, вот вы кто!!!

Поезд уже въезжал на платформу, степенный диктор принялся объявлять станцию. Напуганная происшедшим толпа отринула от женщины и вплотную прижалась к выходу.

Внезапно женщина остановила поток брани, скинула с себя сумку, сделала глубокий вдох и принялась отплясывать, нарочито сильно стуча каблуками. Следующей стадией такой истерики могло стать либо помешательство, либо самоубийство.

Двери открылись и погоняемый чужим заразным горем, людской ком вышвырнуло в залитое светом фойе.

Кретин оторвался от лишенного тоннельной ночи стекла, подобрал с пола модный журнал и, не взглянув на танцующую, вышел вместе со мной навстречу входящим.


ПИВНОЙ ФЕСТИВАЛЬ

Время близилось к полуночи, я возвращался с работы и, не дождавшись своей маршрутки, решил спуститься в подземку. Весь день и вечер я простоял у массажного стола, усердно работал руками, слушал исповеди своих клиентов и всячески подбадривал их обмякший жизненный тонус. Теперь мне хотелось только одного: поскорее добраться до дома, легко перекусить, прочесть парочку страниц дежурной книги и забыться крепким сном.

У входа на станцию "Василеостровская" толпилось много людей. Большинство было навеселе: то и дело душный июньский воздух взрезал пьяный, женский визг или, наоборот, раскатом проносился чей-то могучий хохот. Была суббота, народ праздновал выходные. Несмотря на позднее время, некоторые гуляли с детьми.

Я достал припасенный жетон, опустил его в жетоноприемник, миновал турникет и вступил на ленту эскалатора. Приятная усталость томила тело, день казался прожитым не зря и, сотканная из таких вот дней, жизнь виделась вполне осмысленной штукой.

Мне нужно было проехать одну остановку до "Гостиного Двора", потом сделать пересадку на синюю ветку и доехать до "Пионерской".

В вагоне народу было немного, все сидели. За секунду до закрытия дверей вовнутрь влетело три человека, два из которых были похожи на большие куски сдобного теста. Самый большой из них - в кожаной косухе - имел на голове шапку светлых, вьющихся волос и румяные щеки. "Ангел-переросток"- подумал я.

Трио громко гоготало, жестикулировало и, наконец, присело. Слева от меня сидела женщина с девочкой дошкольного возраста, напротив – пара крепких ребят с грозными спортивными сумками на коленях. Набитые кулаки, развитые надбровные дуги, сплющенные носы и лишенные всякого смысла глаза выдавали в них боксеров.

Где-то посередине пути парень в косухе встал и, пошатываясь, подошел дверям. Ко мне он стоял спиной, но общий ход его жестов и подергиваний говорили об одном: мужчина собирается помочиться.

Через секунду после моей догадки, от писающего, пенясь и резвясь, потек ручеек. Миновав рельефные ботинки-гады хозяина, он вытек на середину вагона, собрался в небольшое озерцо, и что есть силы пустился по линолеумной долине между сидениями. Женщина взвизгнула и прижала к себе дочку. Все пассажиры нашего ряда подняли ноги и растеряно озирались. Смущение и брезгливость кривили их лица. Судя по количеству выделенного, парень обладал незаурядным мочевым пузырем и простатой.

Я посмотрел на боксеров и жестом договорился, что пока буду разбираться с хулиганом, они присмотрят за двумя его дружками. Парни твердо кивнули. Я встал и подошел к опорожняющемуся. Мне претило бить из-за спины, и я хлопнул его по плечу. Ко мне обернулась довольная блаженная маска, похожая на сырой улыбающийся пирог.

Смущение в вагоне нарастало. Поддержанный коллективным возмущением, я взметнул руку и влепил кулак в румяную, мясистую щеку. Парень не успел опомниться, как его кудри оказались в моей накрепко сжатой ладони. Меня поглотил восторг отмщения: не сдерживая порыва, я бил его лицом о металлический каркас дверей. Двое его друзей не смели шелохнуться. После, пока моя правая рука держала его голову, левая наносила короткие удары в ухо. Восклицательное торжество свершившегося правосудия носилось по вагону.

"Правильно!", "Так его, суку!", "Бей сильнее подонка!", "Ногами его, ногами!", "Убей чмошника!" – неслось со всех сторон. Большая женщина в цветастом платке, точно рефери, скакала вокруг избиваемого, и едко подбрасывала: «Ну что, сученыш, проссался? А? А? Больно? Больно? А ссать людям под ноги не больно? А? Получай теперь! Получай!».

Бой длился не больше двух минут и, когда поезд принялся тормозить перед остановкой, я отпустил крепыша. Массивное тело безвольно рухнуло на пол, голова гулко опустилась на затылок. От улыбающегося пирога не осталось и следа: место лица занял отекший, фиолетово-бурый, с кровяными разводами кусок плоти. Игривые русые кудри смотрелись сейчас трагично. Мне даже стало жаль парня.

Не видя во мне больше опасности, двое подбежали к лежачему приятелю и принялись его поднимать. Ликовавшие полминуты назад люди, перед выходом смотрели на опухшее, в кровяных разводах лицо и бросали на меня короткие осуждающие взгляды.

Не желая разборок с милицией, я спешно двинулся к переходу. Народ позади меня обсуждал происшедшее.

– Ну, нельзя же так бить, честное слово! – возмущалась женщина в цветастом платке.


БУДУЩЕЕ ТЕЛА

Передо мною стояла девушка: смуглая, яркая, склонная к полноте.

Свежестью несовершеннолетия были насыщены кожа, черты лица, белизна глаз, контур рта, черные сияющие волосы. Упругая молодость ликовала в каждом уголке тела. Даже в чуть утолщенной подкожной клетчатке чувствовалась тугость юности.

Но, что-то повседневное, рутинное, глупое в ней, предсказывало ее будущее, полное разочарований и раннего увядания.

Внезапно, оболочка вагона спала, как отринутый пыльный чехол, и передо мной возник стандартный офисный кабинет. Пошлый союз серого и белого связывал потолок, стены, пол. Пластиковый минимализм прислуживал пространству. В уголке стоял стол с массивной, стеклянной столешницей, за столом сидела она: большая женщина, с жирным загривком, венчающим надплечья, с руками, как вздувшиеся манжеты. Груди напоминали трехлитровые банки, схваченные бюстгальтером. Жировые круги, точно покрышки, нанизывались на тяжелую ось позвоночника.

Было тихо. Только остывший от неверия в мечту, от несбывшихся надежд взгляд смотрел в стену и наполнял тишину, придавая ей свойство фона.

Поставленный голос диктора озвучил остановку, грузная женщина повернула голову и посмотрела на меня, её взгляд был исполнен мольбы и нерастраченного тепла. Я хотел было поговорить с нею, но офисная реальность отверзлась распахнутыми шторами, и я вновь обнаружил себя в вагоне метро. Девушка, пустившая мое воображение в пляс, вышла.

Ни на секунду не усомнился я, что угадал её судьбу. Это было слишком очевидным, чтобы быть неверным. Негибкая линия талии, глупенький подбородок, рассеянный ленивый взгляд проступали сквозь временную победу молодого тела и говорили о сути этой натуры, ее задачах, интересах, целях, верованиях, мечтах. Элементы тела таили шифр жизни, ее программу, и сам того не желая, я прочёл его.

На следующей остановке я вышел и машинально обернулся, проверить, не забыл ли чего в вагоне. Никчемная привычка, почти невроз. Вещи всегда теряются от излишнего хозяйского бдения.

Тут мы встретились взглядами. Стоя в проеме разведенных дверей, меня пристально изучал мужчина интеллигентной наружности и понимающе качал головой. Догадка пронзила мозги, во рту пересохло.

– У меня все будет хорошо!! Понял? – крикнул ему с платформы.

Мужчина горько улыбнулся и сочувственно закивал. Двери захлопнулись. Поезд дернулся и стал набирать ход.


ВРАЙ

Я ждал жену и дочь на Гостинке, чтобы поехать с ними домой. Но у Леры оказалось дополнительное занятие, и Катя позвонила, сообщив, что они задерживаются и доедут сами. Я спустился в подземку и пошел переходом на станцию Невский проспект.

Сотни ног отбивали час-пик. Народ густо валил, держась курса. Стремительный поток заполнил тоннель движущимся разноцветьем спин.

На середине пути я наткнулся на темное пятно мелькавшее у стены, в нижней ее части. Это была старая женщина, завернутая в черные обноски. Нищенка была лишена ног, сгорбленная, она походила на ломоть ржаного хлеба. Старуха сидела основанием своего туловища на поддоне от ящика и пела жалобливую песню с неразборчивыми словами. До меня доносилось: «Врааааай-врай-врай-врааай-ай-ай…».

Далекая и светлая печаль, уняв будничный гомон, вошла в меня прохладным туманом. Я сгреб всю мелочь и подошел к ней. Заметив приближение подателя, старуха уняла свой маятник и единым твердым движением вскинула голову. На меня посмотрело вспаханное тяжелой судьбой, и, тем не менее, смешливое лицо. Выдержав вдумчивую паузу, лицо спросило себя скрипучей скороговоркой: «Русский? Вроде да, а вроде и нет. Нет. Точно не русский. Еп! Да это ж, хачик, - черножопый, б..дь!!! Да ну тебя на ...! Пшел на ..., пшел на…». Старуха загородилась от меня черной сухой ладонью. Я сунул мелочь обратно в карман и двинул дальше. «И деньги твои на … мне нужны! Ха-ха!» - полетело мне в спину.

Поезд домчал меня до Пионерской. Не было охоты идти в пустой дом, и я решил пару часов побродить по парку. Мохнатые кроны сосен копошились в серой завязи неба. Дул ветер. Близилась зима. В ушах звучала старухина песня, местами разрываемая матерной бранью.

Когда вошел в квартиру, навстречу мне выбежала заплаканная Лера, с красными на лице пятнами. Я присел, чтобы поймать ее.

– Папа! – закричала она и бросилась мне на шею. – Папа!

Близость отца обострила угасшее в ребенке чувство и Лера снова заплакала. Я узнал этот плач по начальным его интонациям, по характерному надрыву. Так плачет первое познание безысходности, так плачет только детская душа, столкнувшись с неодолимой стеной реальности на окраине игрового коврика, так плачет невозможность чуда.

Вошла Катя, глубоко вздохнула, растерянно пожала плечами и снова исчезла в комнате.

– Ну-ну, малышка, - шептал я в дочкино ушко, - прекращай. Расскажи лучше папе, что случилось. Ну-ну…

– Пап, - всхлипнула она. – Когда мы с мамой спустились в метро… я увидела… увидела… бабушку …без ног, папа! Она пела песню. Папа, совсем без ног! Пела песню…

Воображение ребенка в секунды воссоздало картину поющей безногой старушки, и Лера зашлась в рыдании.

– Без ног не ходят, папа… не ходят…- рвалось сквозь слезы первое, болезненное прозрение.

Я прижал ее малое вздрагивающее тельце к себе и сказал:

– Не плачь, малышка. Ты не знаешь главного. Когда старушка попадет в рай, она помолодеет, и у нее вырастут новые быстрые ноги на всю вечность.

– Правда? – Лера посмотрела на меня с надеждой. – На всю-всю жизнь?

– Правда, дочка… на всю.

Лера освобождающее засмеялась, а я затянул осевшую во мне песню о рае.


ДИАГНОЗ

Я ждал поезда. Шел первый час ночи, интервалы между поездами возрастали, а мне еще надо было успеть на переход. Рядом на платформе лицом ко мне стоял улыбчивый усатый толстячок, и, погрузившись в себя, отрешенно грыз ногти. По глубокому закату глазных яблок было видно, как ему хорошо. Мужчине на вид было лет сорок пять, судя по одежде и повадкам, он был холостяком. По крайней мере, я не смог бы представить его лежащим рядом с женщиной. Неопрятность и сутулость вполне могли накинуть к его истинному возрасту добрый десяток. На влажном лбу небрежно лежал локон, обвисшие толстые щеки придавали лицу сходство с грушей. На манер портупеи сбоку болталась черная матерчатая сумка. Выглядел он удручающе. Опираясь на диплом фельдшера, я предположил олигофрению или задержку умственного развития. Не исключен также перенесенный с осложнением менингит...

Иногда грызун останавливался и озабоченно вглядывался в ногтевые ложа, вероятно для контроля результата труда. Внезапно он перестал грызть, растопырил пальца и с упорством заядлого хироманта принялся изучать внутреннюю поверхность ладони, переводя взгляд от одной к другой. Десять пухлых молодцов глянули на меня в упор, десять изгрызенных парней, прошедших сквозь строчащий прикус невротика встали напротив меня в одну шеренгу. Лишенные ногтевых пластинок они походили на барабанные палочки или на фашистов в касках. Спустя минуту, толстяк вновь принялся за дело: застрочил челюстями, воздев глаза горе. Подходивший люд, едва задев грызуна взглядом, занимал по отношению к нему отдаленное положение, секундная брезгливость корчила их лица, кто-то, выражая тошноту, высовывал язык и морщил нос…

Громко и немодно зазвонил телефон. Толстяк запустил руку в широченную штанину и выудил оттуда могучих размеров мобильник, который имел в девяностые прозвище «гроб» за массивный трапециевидный корпус. Деловито вытянул антенну и невероятно красивым, слегка урчащим голосом плейбоя, произнес:

– Слушаю тебя, милая.

Я встал, как влитой, не отводя от него глаз. На меня мой сосед не обращал ни малейшего внимания, впрочем, как и на остальных. Он выслушал милую, после чего принялся расписывать ей некий алгоритм действия, замысловатая кривая которого сводилась к последовательным воспитательным приемам. Речь его являлась образцом исконного русского языка, строгое изящество дворянской культуры стояло за каждым словом, как часовой. От удовольствия вдоль позвоночника пробежала стайка мурашек, я стоял и боялся шелохнуться. Я слушал и не верил себе.

Должно быть, речь шла о многочисленном потомстве.

– После того, как сорванцы попросят прощения, - заключил он, - скажи, что папа уже едет и везет сюрпризы. Машуню поцелуй от меня и гони спать, ей вставать ни свет ни заря. Кириллу дочитай «Золотого петушка», страница заложена, не ошибешься. Обнимаю тебя.

В растопыренный правый карман брюк телефон попал бы и сам, случись ему во время разговора выпасть из рук, но толстяк, в обратном порядке, нажав «отбой» и сложив антенну, бережно, как в нору просунул аппарат и с небывалым усердием набросился на пальцы. Со стороны могло показаться, что человек согревает озябшие ладони.

Подошел поезд. На выезде из тоннеля он яростно прогудел и втолкнул на платформу клубы сырой прохлады. Ветер приподнял вихры с затылка многодетного грызуна, которые обрамили свод черепа серией вопросительных знаков и нулей. Мы вошли и уселись друг против друга. Толстяк раскрыл сумку и достал большую книгу в глянцевой обложке. Раскрыл ее и, состроив на лице маску глубокой заинтересованности, погрузился в чтение. Я пригнулся, чтобы прочесть название. «Искусство маникюра. Пособие для профессионалов» - значилось на обложке.

Двери захлопнулись, поезд поехал и что есть мочи врезался в ночь.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Айрапетян Валерий

Родился в 1980 году. Окончил ЛГУ им. Пушкина. Работает в туристической компании. Пишет прозу. Участник 7 Форума молодых писателей России, 27 Литературной Конференции молодых писателей Северо – Запада, член Союза писателей Ленинградской области и Санкт-Петербурга.

Публикации: в альманахах и журналах «Дружба Народов», «Москва», «Аврора», «Молодой Петербург», «Всер...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДВА МЕРТВЕЦА. (Проза), 141
ДОРОГА. (Проза), 137
ДЕТСТВО. (Проза), 136
РЕКВИЕМ ПО ВОСТОЧНОМУ НЕМЦУ. (Проза), 106
МЕТРОПОЛИТЕН. (Юмор), 103
ИСТОРИЯ ЛЕЙЛЫ. (Юмор), 083
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru