Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Андрей Грицман

г. Нью-Йорк

«ИЗДАЛЕКА С ОЛИВКОВОЙ ВЕТОЧКОЙ В КЛЮВЕ»

* * *

Издалека с оливковой веточкой в клюве
голубь вернулся, замер над нами в полете.
Не виден ковчег, замурованный в сказанном слове.
Мерцает вода в приснопамятном данном нам свете.

Там ли мы ищем ковчег ведает только слово.
Берега все далее уплывают водами и годами.
Каждый сам по себе. Но я знаю вернется снова,
прилетит тихий голубь, наверно, за нами.

На краю мы и ждем на счастье судна любого.
Густа мгла неземная, слово плещется всуе.
Ждем мы всю жизнь прилетит ли тот голубь
с тонкой, прозрачной, последней веточкой в клюве.


* * *

Вереницы птиц на бреющем полете
пропадают из поля зрения.
Должно быть, конец отлета.
Октябрь.

Ползучие городки Нью-Джерси уснули.
Что там за поворотом? Символ пиццы,
гнилые сараи, любви опилки,
обрывки песни.

Ржавые остовы - память осаднения.
В тупиках толпятся воспоминания
который год в ожиданьи ответа.

Дорога на юг к ней каждодневная.
Есть только чувство, не осознание.
Парквэй дрожит в дыме влажного света.

Что остается – выйти вчистую на запах серы.
В полях исчезает последняя стая.
Звезда загорается символом веры,
последнего знания
Выйти на трассу к дальним кострам,
оставив на память клочья шкуры –
свое единственное достояние.


* * *

Какие там ставят вехи?
К себе бы, глядишь, добраться,
допиться и достучаться.
Вокруг шестерят калеки,
коллеги, угланы, курвы,
цедители понемножку.

Мы ждем с тобою до снега
свистящей в долину вести.
Скажу, потому не вместе
мы в этот раз оказались,
что ждал я в другом вокзале.
Смотрел на часы раз сорок,
сел в поезд идущий в море
и замолчал до срока.

Теперь шевелятся губы,
теперь все равно докуда
дорога - лишь память гуда,
вокруг лишь столбы, сугробы.


* * *

А Вы, собственно говоря, какое отношение к ней имеете!? –
спросили его в Приемном покое.
Да я, в общем, седьмая вода на киселе и на тесте,
просто люблю ее, жду и все такое.

Хочу с ней побыть хоть часок у постели,
пульс проверить, я, знаете, врач ведь тоже.
Можете мне , конечно, нисколько не верить,
но наша любовь ни на что ни похожа.

Только скажите, я слышал - ей лучше!?
по всем показателям градусом выше?
Да, лучше, но Вы на приходитесь мужем,
и мы, юридически, не скажем лишнего.

У Вас три минуты, заполните формы,
вон на том столе, где пыльный крокус.
Получите пропуск - ну минуты четыре,
в графе "степень родства" - оставьте пропуск.


* * *

Так остаешься один сред них.
Слышен сквозь сон приглушенный их смех.
Женщины выходят за хлебом и молоком.
А попадешься живьем – то волоком, то кивком.
Побудешь, пока вахта кончится и домой.

Дома тихо, только сопит домовой.
Кормишь его баснями о любви.
Только не верит он, бьет костяной ногой,
Говорит: пропадали и не такие лбы.

Ну ладно, хоть ты то мог бы меня простить.
А то непонятно, как дальше мне жить-тужить.
Собирать ли мне впрок пожитки, солить грибы
И по сусекам свечи гасить, где жили мы?

Да, ладно, говорит он: коли так – живи.
Что ж с тобой делать, в последний раз
предупреждаю: с ними глаз за глаз,
ошибки твои, словно шрамы живут в тебе,
сладки посулы ждут за углом с крюком.
Я же тебе не даю пропасть, а который год ты – ни бе, ни ме.

Так что, не верь ты в спасительность чудных фей.
Стрельно в роще горелой поет стальной соловей.

Лишь матерей твоих шепчет в дальних углах листва.
Тихо зовет из тумана тебя сестра.


* * *

Сколько душ перелетных?
Сколько возможно вынежить?
Превращаешься в ящик, в котором
Старые письма давно пожелтели.
Товарищ мужчина,
где твоя выдержка?

Сколько осталось неспетых и дремлющих песен.
По ту сторону жизни, на том берегу
Сены, Вены, Гудзона ли
Каждый раз сердце полно последней надеждой.
В ящике этом полно пыльцы, или пыли,

Пятна снежинок – женским почерком нежным.
И бессмысленно биться, легче расстаться, растаяв
в долгую ночь, где ждут тебя тихо:
Женщина-осень, Баба-Яга. Лорелея
к темной реке зовет тебя ласковым смехом.


* * *

Я проснулся около трех и сказал тебе: осень.
Что-то в шуршанье листвы серебряно стихло.
Русло ручья покрыла зеленая плесень
и между рам замурованы летние мухи.

В этих краях бесконечных лес - словно море,
дым как дыханье судьбы, а вода из-под крана
чище источника света, но в последнее время
тянет ложится читать до поры слишком рано.

По вечерам стало как-то безмерно спокойно
и отдаленно от суеты старосветской.
Только немного по-прежнему медленно больно
от отлетевшей струны в дальнем отзвуке детском.

Мне никогда не дойти до той мертвенной сути,
строки мои застревают под кожей коряво.
Это - с похмелья питье занавесистым утром,
крепкая вещь, шебутная, но не отрава.

Плыть по течению в осиротевшую осень,
с чайным припасом, но без капусты с брусникой.
Речь обернется отказом, осколком, порезом,
арникой в давнем лесу, первоптиц вереницей.

Так и войдет, незаметно, но неумолимо,
яблоком хрустнет с ветвей arbor vitae.
В этих местах купина была неопалима.
Пар из рта замерзал, летя без ответа.


* * *

Скелеты разлук на холодной зонной равнине
Дальний поезда зов между пунктами Б и А
В конце перегона одинокая станция стынет
Бесшумно хватает воздух ее пустая труба

И вот туда нас тянет словно к костру в долине
Может лежит там где-то брошенный нам конверт
Падает темный свет как у Куинджи синий
Куст тот неопалимый где-то горит во рве.


* * *

Тычешься ты, словно все нипочем.
Будто тебя не предупреждали.
В тот вестибюль, как в картине «Не ждали»,
входишь вперед левым плечом.

Тлеет на химии или в клозете
вечным огнем «Ароматных» бычок.
Кто там еще остается на свете?
Я повторяю, что все нипочем.

Но говорил мне ушедший наш Миша:
что «Гратиешты», а что «Трифешты» –
это молдавское зелье потише
пей на бульваре, останешься ты

с болью в затылке и с нервным сознаньем.
Как говорится: как в воду глядел.
На предназначенном нам расстояньи
тускло мерцает мне их беспредел.

Да и какое мне в общем-то дело?
Я ведь в душе все тот же сачок.
Мне бы глотнуть, а ты бы запела,
и докурить бы мне этот бычок


* * *

Разве жизнь эту можно вынести,
просыпаясь и засыпая?
Словно тайная горечь выкреста
все же дышит едва живая.

Ничего не понять, не ведая
где те струны, что за пределом
цвета, звука. Но с тьмой беседуя
вдруг поймаешь звук между делом.

И поймешь - до конца не вынести
одиночества тень прозрачную.
Две души за пределом истины
словно дали обет безбрачия.

Так тоска пьет опивки прошлого,
дышит давним прикосновением.
За окраинами заросшими
Ветра темного дуновение.


* * *

Когда ты просыпаешься с утра
в тени чужих хмуронависших гор
проходят тени дорогих утрат,
не клеится с собою разговор.
 
И утренний зеленый алкоголь
роняет душу в зазеркальный мир.
Там за одним столом мы глушим боль
из мерзлого графина. Мы одни.

Поэтому нам вместе так легко.
И никому того не объяснить,
что вместе мы уходим далеко,
чтоб пару дней хотя бы там пожить.

Отечества прогорклый дальний дым.
Сегодняшний дежурный винегрет.
Но, в тех местах прохожим входа нет,
где озеро отвесное и мы.


* * *

Все что заплачено и оплакано,
Все что заметано и отведено
Метит судьба нитями белыми
Словно на шкуре звериной отметины

Ну и пора, пока зарубцуется,
Дышишь и куришь, чай без сахара,
Ночью тиха непроезжая улица
В этих местах не нужна охрана.

Не она, ни охранная грамота не надобны.
Морен надолбы как замка башни.
Пошли мне туда письмо до востребования.
Помнишь как было в жизни вчерашней.

Ходишь к окошку, смотришь на девушку
Она стареет от раза к разу
Пора принять наконец решение
и все разрешится совсем и разом

а я все жду, может быть сбудется
давно пора смириться с данностью.
Молоко да хлеб, в небе туманность
Вот стол да порог, вон небесная лестница.


* * *

Я постепенно дичаю. Цветы завяли.
Луч на кирпичной стене задержался и стаял.
В сумерках снов отлетевшая стая
молча повисла как в пыльном заброшенном зале.

Долго сочится физиология горя.
Только не умер никто, никуда и не канул.
Дни мои сонмом идут как усталые звери,
как облака к Атлантическому океану.

Голос откуда-то слышен. Не голос, но эхо.
Но на каком языке издали непонятно.
То ли она поминает заблудшего лихом,
то ли ребенок, проснувшись, бормочет невнятно.


Выну из сумки: «закат догорает смертельно».
Вновь уберу, и достану: «и ветер рыдает».
Улицей длинной и незвозвратно осенней
женщина с сумкой куда-то уходит седая.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Грицман Андрей

Родился в 1947 году в Москве в семье врачей. Окончил 1-й Московский Мединститут им. И.М Сеченова. Кандидат медицинских наук. С 1981 г. живет в США, работает врачом, специалист по диагностике рака. Стихи и эссеистика публикуются в российской, американской и британской периодике. В 1998 г. закончил литературный факультет Университета Вермонта со степенью магистра искусств по литературе...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ИЗДАЛЕКА С ОЛИВКОВОЙ ВЕТОЧКОЙ В КЛЮВЕ. (Патерик), 115
ПОСТАКМЕИЗМ. РУССКИЙ ПОЭТ В ДИАСПОРЕ (Патерик), 059
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru