Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Евгений Коновалов

г. Ярославль

ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА

До тридцати – поэтом быть почётно,
И срам кромешный – после тридцати.
А. Межиров

В 2011 году в Москве попечением «Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ» вышла литературная антология «Новые имена в поэзии». Эта книга – составная часть многолетней программы «Молодые писатели», которая включает в себя организацию ежегодных «Форумов молодых писателей России и стран зарубежья», встреч с известными литераторами и общественными деятелями, организацию мастер-классов и выпуск сопутствующей печатной продукции. Нужно признать, что вершина этого айсберга, всероссийские форумы молодых писателей в Липках, стали заметным явлением в современной литературе, особенно в более-менее молодой её составляющей. Участники десятого такого форума, как заявлено в аннотации, и представлены на страницах сборника «Новые имена в поэзии».

Средний возраст авторов антологии на момент её выхода решительно перевалил за тридцать лет. Большинство из представленных стихотворцев уже пережило Новалиса, Шелли, Китса, Лермонтова и Есенина, а некоторые уже подбираются и к посмертному возрасту Байрона, Пушкина или Рембо. Насколько же новы их имена? Не припозднился ли их дебют – к тем годам, когда, если верить Александру Межирову, поэтом быть всё менее почётно и всё более стыдно? Или же, наоборот, о каждом из авторов сборника можно сказать, что он «в полноте понятья своего» и, действительно, «дорогу жизни прошёл наполовину»? И тогда название сборника – не более чем обманка, рекламный трюк?

Читать подобные антологии можно по-разному. Например, начать со сведений об авторах. Эти несколько страниц обычно дают ясное понятие даже не о регалиях, но о принципах отбора и стиле антологии лучше любого предисловия. Итак, «молодая была уже не молода». Большинство авторов печатаются в известных толстых журналах, члены, участники, дипломанты, а некоторые даже лауреаты и стипендиаты. Авторы одной или нескольких поэтических книг. В общем, активная литературная позиция поколения next. Так что «новыми именами» большинство из участников сборника назвать сложно.

Действительно, если к 23-м представленным авторам добавить ещё примерно с десяток имён, кого-то пока исключить (в том числе, возможно, и автора настоящих строк), то получится почти полный список наиболее заметных молодых стихотворцев на рубеже 2000-х и 2010-х годов. Наиболее заметных или наиболее талантливых? Вот он, старинный литературный вопрос, живущий на шаткой и опасной почве субъективных предпочтений, всячески замаскированных. Хоть несколько попытаемся его разрешить. С тем и перейдём от общего к частному, предваряя разговор о каждом авторе характерным его стихотворением.


* * *
Если уж тонуть, то там, где глубже,
чтобы точно-точно не нашли.
Если подниматься – там, где кружит
ветер на просторе корабли.
Если уплывать – туда, где хуже,
чтобы по тебе скучать вдали.

Ищет взгляд опору, упираясь
в строгую, но трепетную гладь.
"Не забудь меня..." – "Я постараюсь".
Где же слёзы? Нету их. Опять.
А к себе чернеющая зависть
будет возвращенье обещать.

Станет речь убогой и корявой,
если молвить слово в этот миг.
Спор о том, кто левый, а кто правый, –
нагнетанье лишнее интриг.
А рассвет, сереющий над Влтавой,
не опишешь в доброй сотне книг.


Григорий Аросев в своих стихах любит рассуждать, а где-то даже и поучать. Так уже в первом стихотворении подборки читатель узнаёт, что «Спор о том, кто левый, а кто правый, - // нагнетанье лишнее интриг». Оставим на совести автора и глубину этой мысли и довольно тяжкую инверсию. Дальше больше, судите сами. «Ждать неизвестно чего можно очень долго»; «Жизнь – это значит себя упрятать в коробку»; «Если душа погасла, найди, где спички»; «Жить, а не ждать, это правильно, хоть и страшно»; «Действия очень важны, но не в частном, а в общем»; «Где страсть, там хомут»; «Взгляд может делать счастливым» и так далее и тому подобное. То ли «Максимы» Ларошфуко, то ли краткий курс выживания для бойскаутов.

В этих старческих стихах с несомненным влиянием Бродского всё удивительно серьёзно, нет ни грана иронии, не говоря уж о спасительной в таких случаях прививке самоиронии. Из-за этого многие сентенции близки к самопародии, которую едва ли предполагает столь вдумчивый автор. Например, в довольно обстоятельном стихотворении «Правило трёх единств», состоящем из тридцати с лишком строк поистине монументального пятистопного дактиля, читаем: «Место едино, но взглядом его не охватишь, // вот нам и мнится, что там – это вовсе не тут». Что это? Сказано всерьёз – или, мнится, автор так шутит? Но если это шутка, то она с головой тонет в важных тогах дальнейших глубокомысленных тезисов.

Автор меж тем сравнительно молод, на момент выход книги ему, хочется сказать стукнуло, 32 года. Автор пишет не только стихи, но и прозу, – и это чувствуется. Поэтических тропов здесь катастрофически не хватает, поэтому при чтении этих бесчувственных строк не покидает то ощущение, что стихами эти тексты названы исключительно по формальным признакам. Убери из них рифму с размером – и они тут же превратятся в прозаические нравоучения. Особенно это касается таких вещей как «Утро без солнца», «У моря погоды» и уже упомянутое «Правило трёх единств». Другие стихотворения лаконичнее, а потому удачнее. По крайней мере, они не представляют собой случайной вереницы скучных тезисов о жизни и судьбе. Но и им не хватает цельности и оригинальности. Впрочем, есть удачные строки и целое заключительное четверостишие одного из стихотворений: «Я тут же кинусь, юркнув сквозь прореху, // искать тебя – хотя бы стук колёс, // хотя бы отраженье, отзвук, эхо, // след на дороге, запах от волос». Не оттого ли этим строчкам веришь, что здесь нет холодных и абстрактных сентенций, зато горячо от подспудного, неназванного, а потому еще более достоверного чувства, переданного через «земные приметы».

дредноуты

в баре «Дредноут» ночью мне снится свинцовый дым
кошмар на улице Генделя становится вдруг родным
пену морскую с кружек ветер уносит вдаль
а черным дырам колонок вообще никого не жаль

за стойкой меняют пластинку так долго ищут ее
будто меняют родину ну на крайняк белье
в меню полыхает надпись — одевайся и уходи
все правильно ставят группу по имени «Бигуди»

я вслушиваюсь как реки прочь от себя бегут
злодей вытирает лезвие о майку Johnny Be Good
любовь моя говорит во сне за ледяной стеной
и море шумит в заблеванной раковине жестяной

на деле же все не так и в этот сплошной отстой
с безалкогольной музыкой приправленной кислотой
приходит местное время с улыбкой но без лица
и разводит на жалость голосом Гришковца

вот мы сидим гадаем сколько нам ждать зари
если уже бледнеют ржавые фонари
на какие еще глубины опустится не дыша
наша с тобой бессмертная силиконовая душа

разве что просигналит в память о прежних днях
тонущий супермаркет весь в бортовых огнях
и проплывут над нами спутавшиеся уже
чьи-то тела из пластика или папье-маше

только бы взять тебя когда подойдет волна
на руки словно куклу выпавшую из окна
чтоб уловить в подъезде обнимаясь с тобой
искусственное дыхание ровное как прибой


Игорь Белов, пожалуй, наиболее известный и титулованный автор сборника. Стихи его эффектны, версификационно виртуозны (иногда даже слишком виртуозны) и чрезвычайно метафоричны. Несомненно, автору ближе знамёна имажинизма, нежели какие-либо другие. Образ царит в этих стихах, занимая иногда сразу по нескольку строк, а иногда и переливаясь в другую строфу. Так хорошему вину тесно в кувшине и музыке – на виниловой пластинке. Вообще, как и алкогольной продукции, музыки здесь много, преимущественно джазовой. Иногда самый строй стихотворения напоминает джазовую гармонию. Ямбы с хореями ей не к лицу, а потому около половины стихотворений написаны акцентным стихом, более приличествующим богатой образной палитре автора.

Есть здесь и опасности. Внешняя эффектность и версификационная оснащенность плохо стыкуются с «неслыханной простотой». Разно-образие неизбежно порождает необходимость пресловутой со-образности. Так ли взаимосвязаны все образы каждого отдельного стихотворения Игоря Белова? Не слишком ли щедрой рукой автор их сеет? Нельзя ли заменить один на другой или добавить третий, чтобы вещь не пострадала? Порой кажется, что так сделать можно. Порой кажется, что ходы автора однообразны. Не в последнюю очередь из-за того, что некоторым стихам не хватает цельности и последовательного внутреннего развития, – то есть того, что как раз и оправдывает перечень и порядок метафор с прочими сравнениями. Показательно здесь стихотворение «Дредноуты», одно из самых эффектных в подборке. Так ли внутренне оправданы здесь «группа по имени «Бигуди»» или «голос Гришковца»? Неужели без них стихотворение будет непоправимо испорчено? Или другой запрещённый приём – а не переставить ли тут строфы местами. Вещь почти не сопротивляется этому.

Отдельно нужно сказать о концовках – они особенно хорошо удаются автору. Поистине, этот поэт знает, где и как поставить точку, а это, вообще, редкое качества у молодых авторов, которых почти всегда переполняют слова, льющиеся на бумагу неудержимым потоком. Продолжим о достоинствах, их гораздо больше. Стихи Игоря Белова укоренены в современном мире больше, чем на странице книги. Им веришь как факту жизни автора, а не как продукции его текстового редактора. Порой эта поэтика передаёт привет поэтике Бориса Рыжего, но с определённой дистанции, без панибратства. Хочется отметить, что излишней близости тут нет и с шансонно-бандитскими интонациями, в которые легко впасть от интенсивного общения с окружающей реальностью, что, видимо, практикует автор. Революционность дремлет в этих стихах, иногда просыпается («Моё чёрное знамя»), но пока, слава богу, не проснулась. Думается, не дело поэта «брать вокзалы» или «рвать глотку системе». В своё время желающие и без того найдутся, и матрос Железняк сделает это лучше поэта Белова. Поиск масштаба для лирического высказывания, вероятно, лучше осуществлять в других направлениях. Впрочем, автору виднее. Со своей же стороны хочется надеяться, что уютная атмосфера калининградских баров, пролетарский пафос и почивание на лаврах не замедлят развития этого, без сомнения, талантливого и уже состоявшегося поэта.

* * *
Да кем тебе было назначено —
Влюбиться нельзя умереть —
Глазами такими прозрачными
На женщин телесных смотреть?

Взгляну, и замру без движения,
Как буквица красной строки,
Не видя свое отражение,
А только излучье реки,

Где еле, и то в навигацию,
Пройдешь, не задев берега;
Мальчишку на ветке акации
С гудком из пустого стручка;

Собак в отцветающем доннике, —
Я все и не помню уже —
Как в кино- и видеохронике,
Запоротой при монтаже.

Ты знал, что уж если пора, чего
У вечности мелочь просить?
И детство свое не сворачивал,
А младшим оставил носить.

За эту ли связь поколенную,
За то ли, что сердце мое
Когда-то вмещало Вселенную,
А ты вытесняешь ее,

Нас вышлют в почтовом конверте, и
Сожмут до формата avi.
Но мне ли бояться посмертия,
Тебе ли бояться любви?


Инна Домрачева на обратной стороне обложки почему-то названа Ириной. Составителю и корректору трудно было подложить большую свинью автору, и в уважающей себя антологии такое просто недопустимо. Стихи Инны выдержаны в строфической силлабо-тонической манере и просто выдержанны. Жестки, энергичны, где-то даже брутальны. Предполагаемому адресату этих лирических строк не позавидуешь, ему светит «не перчатка в губы – в скулу сапог», как представляется, не столько с гендерных даже позиций, сколько с онтологических. Герой не выдерживает предлагаемую ему высоту чувства, не берёт планку, вообще не тянет. В этом, как представляется, заключён важный внутренний конфликт большинства предложенных в подборке произведений.

Впрочем, лирической героине и самой далеко не сладко под маской железной уральской леди. Об этом говорит и, пожалуй, самое удачное стихотворение подборки «Да кем тебе было назначено…». Инъекция мудрой нежности, предпринятая в этой вещи, оборачивается поэтической удачей. Впрочем, хватает и претензий. Кое-где автор не справляется с формой, и она мстит – то неестественным оборотом, то неточным словом, то тавтологией: «суетный правильный слог убог, // Но аккордами я не смог», «К горизонту на скорую руку, внахлёст // Притачали окраинный лес» (скорее, пришили), «карь» (вместо кареглаз), «замру без движения». Но это частности, окупаемые богатой образностью, иногда сразу же, в следующих строках. Есть момент и серьёзней. Высокий эмоциональный строй женской лирики, вообще, часто соскальзывает в истерику. Эту опасность автор, вероятно, чувствует. Во всяком случае, любопытно, что с предельно эмоциональных восклицаний стихи здесь порой начинаются, но никогда ими не заканчиваются. Имеет ли это отношение к возникновению текста или авторской интонации – вопрос сложный, но, во всяком случае, такой эмоциональный спад нетипичен и придаёт стихам то самое «лица необщее выражение». В других вещах подборки, наоборот, целиком выдержана холодноватая интонация, не оттого ли они запоминаются хуже.

Чувствуется здесь и культурный бэкграунд автора, нечастый по нынешним временам у молодой и не слишком начитанной поэтической братии. С другой стороны, искушающая «филологичность» не выглядит здесь чрезмерной. Порой античные реалии сочетаются с ультрасовременными, как в стихотворении «Сердцу рёбра к восемнадцати малы…». Хотя лирическое начало во всех вещах превалирует, автора меньше всего хочется назвать поэтессой, материя стиха активно сопротивляется этому. «Ум с сердцем не в ладу» – не в этом ли важная причина притягательности поэзии, в целом, порождённой на стыке этих двух человеческих дефиниций? Если это так и если мера конфликта определяет качество поэзии, то стихи Инны Домрачевой достойны найти своего благодарного читателя.

* * *
И падала в пустую полынью,
и подо льдом бескровная лежала,
И снилось поле, словно я бежала
Румяно-босоногая – к ручью.

Там бился ключ, прозрачная вода
Сбегала по камням в густую траву,
И взрослые, конечно, были правы.
Я - не права. Малы мои года.

И я смотрела в пустоту небес,
В бескрайнее, бездонное, глухое,
И думалось – да что же я такое?
И что мы все? И что мы значим – без…?

И я тогда о пустяках молилась,
Чтоб не ругали, чтоб любовь – навек.
Мне верилось еще, что человек
Быть счастлив может. Экая наивность.

Произведения Наталии Елизаровой, увы, почти ничем не выделяются из моря современной дамской лирики. Так в одном стихотворении лирическую героиню «в Киото увезёт авто», из другого читатель узнаёт, что поэтесса была в Праге и что «чужих грехов // Может быть тяжек груз», в третьем богач сравнивается с Крезом. Всё это мило, лежит на поверхности и довольно пошло. Четвёртое стихотворение с красноречивым зачином «А если любовь – обман?» исследует этот судьбоносный контрапункт. Задаётся несколько риторических вопросов, в частности, с использованием образа «страстный бред», после чего всё завершается финалом «И ведь существует мир, // И ведь наблюдает Бог», вероятно, примиряющим все противоречия мироздания. В ещё одном стихотворении лирической героине хочется «слияния души и естества» и «в себе лелеять страхи и потери», а завершается оно пожеланием хранить «мой образ, исчезающий у двери». Видимо, персонаж не выходит в дверь, как обычные люди, а не без красивости покидает комнату как-то иначе.

Форма не уступает содержанию. Такие довольно сомнительные рифмы как «забытьи-дни» или «темно-трюмо» (взятые наугад из одного стихотворения) соседствуют со словосочетаниями «заглаживают пороки» или «тихо ноют» (взятые также наугад из другого). Не могу отказать себе в желании представить, как можно громко ныть или заглаживать пороки – рукой? утюгом? Редко-редко блеснёт свежий образ, например, «дождь завис над Патриаршими, // И капли с плеч на воду стряхивал» или неожиданный поворот лирического сюжета, как в стихотворении «Черта проведена, её лишь пересечь…». Человеческая личность, проступающая сквозь эти строки, вызывает симпатию, но для члена СП Москвы (как утверждается в сведениях об авторах) всё это довольно беспомощно. Между тем, по количеству стихотворений у Наталии Елизаровой третья подборка сборника. Вероятно, составители считают, что эта поэзия ценна какой-то потаённой ценностью. Остаётся лишь присоединиться к этому ощущению.

* * *
Ребёнок позабыт в шелку коляски.
Мать утонула в блеске магазина.
Елена Шварц


Мама на скамейке в парке
Читает «В ожидании Годо»
Мама – студентка филологического,
Ей трудно, но остался год,
И надо доучиться как-нибудь.
Девочка в коротком пальтишке
Ковыляет по дорожке.
Маме немного интересно,
Придет ли Годо.
Девочке очень интересно,
Куда идет ее тень.
А тень покидает парк,
Пересекает дорогу наискосок,
(девочка старается не отставать ни на шаг)
И добрая тень увлекает ее
В самый детский из всех миров.
Там девочку принимают за куклу другие дети
И начинают раздирать ее на части,
Шумно восторгаясь ее слезами,
Пока испуганная и растерянная продавщица
Не уносит ее прочь.
Она не спрашивает «Чей это ребенок?»
Она, признаться, жутко боится скандала -
У нее испытательный срок до конца недели,
Поэтому будет лучше
Просто вынести девочку
На оживленную улицу.
А мама дочитывает последние страницы,
Вздыхает, закрывает книгу
задумчиво смотрит вдаль,
Слегка разочарованная Беккетом.
А девочка, снова очарованная,
Молча стоит посреди улицы.
Теперь ей интересно смотреть,
Как растет ее тень.


Стихи Анастасии Журавлёвой, прежде всего, отличаются бурным темпераментом и подростковым максимализмом. Большинству из них тесно и в строфах, и в обрамлении пунктуацией, которой, по запоздалой моде, кое-где принципиально нет. Вообще, стихи кажутся написанными разными авторами, настолько диаметрально противоположные стили они исповедуют. То ли автор, как говорится, ищет себя, то ли просто увлекающаяся натура, по крайней мере, в отношении поэтическом. Цельности решительно не хватает этим полуслучайным вещам – и в совокупности и по отдельности. Фольклорная стилизация «матушка спозаранок пошлёт за водой…» соседствует чуть ли не с рэпом в стихотворении «Может быть, конец – это пункт приёма». Рядом с ними – восемь строк, уже в заглавии посвящённые жертвам «Невского экспресса» и написанные в неуместном здесь повелительном наклонении: «Знай наперечёт // Всех, кто умрёт». Если это совет родственникам погибших, то он более чем бестактен, а если самому сочинителю, то, пожалуй, можно было оставить его и при себе.

Достойны упоминания и авторы сразу трёх на подборку эпиграфов. Поистине гремучую смесь образуют Николай Рубцов, Голдинг, Елена Шварц и Беккет (атмосфера которого во многом определяет заключительный в подборке верлибр). Кажется, что эстетические горизонты Анастасии безграничны. Другое опасение состоит в том, что через год-другой автора ждёт какая-нибудь очередная поэтическая метаморфоза. Предсказать её результаты сложно, а потому приходится быть сдержанным. Какие-то проблески неожиданного смысла мерцают то тут, то там в этих стихах, иногда оборачиваясь и экзистенциальным ужасом, поданным через самые обыденные вещи. В этой связи наиболее многообещающие стихотворения «Маленькая девочка по имени Ариека…» и «Мама на скамейке в парке…», построенные на сочетании внятной повествовательности и метафизического порыва. Впрочем, их литературоцентричность может сыграть с автором и дурную шутку, обернувшись постоянным приёмом, вторичным по определению.

* * *
умирая тысячу и одну ночь
выживая тысячу и один день
я стараюсь сдержаться стерпеть смочь
чтоб до срока не спиться в свою тень

в кубатуре вечной как б… тоски
что прозвали русской промеж своих
я слагаю списки кому близки
будут строки эти и этот стих

запиваться слезно внарыв всерьез
по углам прокуренных в хлам квартир
я устал устал мне не хватит слез
похмелиться утром и выйти в мир

и в миру где тысячи и один
чтоб не стать заложником сквозняка
я кричу о том что болит в груди
это очень четкое тэчека

Владимир Зуев – профессиональный и достаточно известный молодой драматург. Это накладывает свой отпечаток и на его поэтические опыты. Пространство его лирики практически обезличено. Повествование почти везде ведётся от лица некоего усреднённого представителя, хочется сказать, народа – настолько типично мировоззрение этого лирического героя и атмосфера, его окружающая. Атмосфера тотального, всепроникающего, беспощадного и беспросветного быта царит в этих стихах. Поздне-горбачёвское или ранне-ельцинское, но равно провинциальное безвременье с массой советских примет. Строки говорят сами за себя: «через газету Правда // мама утюжит брюки»; «папе идти в колонне // вечного Первомая»; «работа, телик, дети, огород»; «в хрущёвке песни под гитару»; «там чудо – видеосалон» и так далее. Упомянуты фильмы «Асса» и «Игла», песня «Wind of change», спирт «Royal», масса других примет времени – всё это в «кубатуре вечной, как б… тоски» и антураже непременных драк, водки, секса и «Высоцкого, Цоя, БГ, Башлачёва».

Что и говорить, пространство узнаваемое и безнадёжное. В описании его автор точен, последователен, даже дотошен – настолько, что кое-где поэтические строки напоминают ремарки к тексту пьесы. Или, наоборот, оборачиваются прямой речью – но не автора, а, повторюсь, героя, в котором немного героического. Идет ли это на пользу собственно поэзии? Сомневаюсь. У этой лирики какие-то низкие горизонты, этому обстоятельно выстроенному дому решительно не хватает крыши, а лучше – неба над головой. Того неба, которое тем убедительнее, чем оно ярче оттеняет эту вечную жрачку, давку и пьянку. Только тогда подобные стихи станут частью поэзии. Иначе они остаются лишь бытописательством, пусть и точным и талантливым. Думается, чувствует это и автор. Вполне последовательно он показывает убогость такого миропорядка, но нисколько не отделяется от него.

Есть ли у Владимира Зуева выход из этого экзистенциального тупика? Перефразируя известную фразу Вольтера: «Если этого выхода нет, его нужно выдумать», после чего уверовать в него, ибо – абсурдно. Вряд ли бытовой герой этих строк читает Вольтера и Тертуллиана, но высокие горизонты искусства вполне могли бы стать таким выходом для автора. Автор его игнорирует. Вместо этого он разыгрывает другую сильную карту – присутствие в этом быте Бога. Так в стихотворении «один мой знакомый любил дорогое пойло…» к мистическому ощущению Бога почти подводит концовка, где на поминках «тишины испугался кто-то». Несколько раз Создатель упоминается и напрямую, порой в забавном контексте с туристическими «Карибами» и «Галапагосами». Впрочем, это от лица персонажа. В других стихотворениях уже авторская речь: «Бог наше небо пашет», «я потерплю ещё, так Господь велел», «Бог мостит через небо гать». Такое обращение, конечно, приподымает низкие горизонты быта, но выглядит довольно неожиданно. С какой стати рядовой обыватель так внезапно воцерковляется – после того, как «водка всегда помогала добраться в стойло»? Всё это сильно отдаёт немотивированным «богом из машины» античных трагедий.

Нужно отдать и должное автору. Стихи написаны версификационно умело и достоверно, они последовательны и цельны. Вот чего им не хватает – так это авторской оригинальности. Поэтика Бориса Рыжего за несколько последних лет успела наложить поистине гибельный отпечаток на множество авторов молодых и уже не очень. Бесконечная чернуха, поданная как правда жизни, расцветает у эпигонов Рыжего пышным цветом. Да, это правда жизни, но не единственная. Жизнь богаче и полнее, ярче, трагичнее и возвышенней, чем тот закуток, где и можно только «царапать гвоздём по стенке» или помнить, «где на водку нычка», «поймать передоз» или «похмелиться утром и выйти в мир».

На марше

От бессонниц черны, от грязи грязны,
В касках, съехавших на переносицы
(И нет сил их поправить), идут рядовые чины
И халатно к жизни относятся.

В том повинен простой недостаток сна
И наглядность смертей чужих,
А своя — не наглядная, так как она
За границами зренья лежит.

Но об этом не думает серый люд,
Выпадая из яви в сон, —
То ли снится им, что они идут,
То ли снятся тела их жен.

Чередуя губы и груди их
С впередиидущей спиной,
Каждый спит, но спит как бы за двоих,
Как бы жизнью живет двойной.

Тот, который, сомлев от любовных дел,
У любимой уснул на груди,
Открывает глаза, там, где снег летел,
Где кричат: “Под ноги гляди!”

В преамбуле к подборке Владимира Иванова главный редактор «Ариона» А.Алёхин употребляет сильные выражения, называя своего подопечного «сложившимся, зрелым поэтом», «существующей поэтической величиной», стихи его – «пропущенной через личность поэта Историей» (именно так, с большой буквы) и не припоминает «ничего подобного в нашей поэзии, пожалуй, со времён Слуцкого». Не скрою, после таких слов я с трепетом перевернул страницу. Прежде всего, бросается в глаза странная привычка автора во что бы то ни стало дать каждому произведению название. Заголовками снабжены и весьма лаконичные тексты. Например, стихотворение «Старость»: «Забыли до смерти» – и я процитировал его целиком. В подборке присутствуют еще одно двустишие и три четверостишия, также заботливо озаглавленные. Одно из них не без юмора посвящено катанию на велотренажёре, другое – сравнению человека, бегущего кросс, с ним же, идущим шагом, третье – шутливому обыгрыванию идиомы «в чём мать родила». Трудно сказать, какую цель преследовал автор такой манерой и самим включение в подборку подобных текстов, но на читателя это производит впечатление то ли неуместного кокетства, то ли сильно завышенной ценности каждого авторского слова. «Пропущенной через личность поэта Историей» в этих экспромтах и не пахнет.

Перейдём к стихотворениям более показательным и более пространным. Ощущение литературного кокетства и невзыскательного юмора порой присутствует и в них. Вот, например, начало стихотворения «Клерк»: «Душа моя, я больше не могу, // Я к вам по коридорам побегу // казённой, где вы служите, конторы, // Где я служу и где напропалую // Воруют». Для осовремененной стилизации под городской романс с душком северянинщины этим урезанным строфам не хватает только обращения на Вы – с большой буквы. Или начало стихотворения «За завтраком»: «Лишь для того, чтоб успокоить вас, // для этого и больше ни за чем, // я охраняю от фальцета бас // внутри себя». Оттуда же: «Для вас лишь ем. И восхищаюсь тем, // что ем – для вас. Что ананас, что вата – // мне это безразлично – ем и ем, // мне это без проблем». Право же, приходится обширно цитировать эти мучительно высосанные из пальца строки, чтобы не быть заподозренным в зависти к тому, чего «не было в нашей поэзии, пожалуй, со времён Слуцкого» и в бездоказательном споре с авторитетом А.Алёхина. Цитаты же, надеюсь, говорят сами за себя.

Все упомянутые пока стихи взяты из второй половины подборки, которая, воистину, кончена за упокой, хотя начата за здравие. В таких вещах как «На марше» или «Невод» чувствуется, наконец, и потенциал и масштаб поэта. Кажется даже, что они написаны другим человеком, настолько их интонация чужда пошленькому юморку их соседей по подборке. Философское стихотворение «Невод» просто хорошо, и оно было бы еще лучше, если бы за ним не чувствовался длинный шлейф литературной традиции белых пятистопных ямбов «о жизни и смерти» – от «Вольных мыслей» Блока до некоторых вещей Олега Чухонцева. Написанное чеканным дольником стихотворение «На марше» также были бы еще лучше, не напоминай оно так отчётливо военные стихи Аполлинера. Показательно и стихотворение «История», кажется, оно, прежде всего, и имелось в виду в преамбуле. Здесь исторический штурм Зимнего дворца подан как личное, внутреннее событие автора. Одна из строф: «Мой Зимний! Вы поймите, мой! // Не ваш, не Эрмитаж, // Моей же чернью и зимой // Был взят на абордаж». Об убедительности этого странного сближения можно спорить, но оригинальность, действительно, налицо. Возникают, впрочем, и вопросы: почему «не Эрмитаж» – для внутренней рифмы? Или зачем «абордаж», неужели штурм правительственного дворца (происходил он, кстати, осенью, а не «зимой») похож на морской бой с закидыванием крючьев и прочим пиратским антуражем?

Отдельные стихотворения и удачные строки Владимира Иванова, к сожалению, не развеивают общего недоумения от этой конкретной подборки, где, как представляется, слишком много «случайных черт» и ненужной литературной игры. Упомянутые же в преамбуле поэтические комплименты пока мало соответствуют действительности, во всяком случае, той, которую демонстрирует разбираемая подборка. С другой стороны, поэта должно судить по его высшим достижениям, и в этом смысле перед нами автор, за высшими достижениями которого хочется следить.

* * *
Словарный беден мой запас –
живописать нельзя,
как жизнь проходит мимо нас,
бочком-бочком скользя.
И клоун разевает рот
в макдональдсе пустом:
Москва-москва, народ-народ,
Я – луноход, прием!
Тверской бульвар скамеек полн,
здесь пиво пьют юнцы,
а где-то катит складки волн
река дождей Янцзы.
Направо – север, сверху – юг,
и никогда восток.
Возьми меня за руку вдруг –
Не будешь одинок.
Но мимо-мимо вся Москва,
И Питер, и Казань.
А голь на выдумку жива –
шумит базар-вокзал.

У Алёны Каримовой, по непонятным причинам, самая краткая подборка в сборнике, шесть её стихотворений умещаются на трёх страницах. Их явно не хватает, чтобы составить полное впечатление о поэте. Тем более что стихи эти можно отнести к так называемой «тихой лирике». Они спокойны, сдержанны, мудры, сильны нюансами, переходами настроения, взаимосвязью и развитием интонации – не столько внутри отдельного текста, сколько между различными стихотворениями. Каждое из них само по себе едва ли показательно, и все они невелики по объёму.

Эти стихи не производят эффекта, не поражают словесной эквилибристикой, но работают на глубину чувства. Качество такой работы и нужно оценить – только тогда здесь и можно говорить о том, чтобы судить поэта по законам, им над собой признанными. Одиночество и сострадание, пожалуй, наиболее важные материи, используемые автором. Иногда эти темы проступают подспудно, как в удачном стихотворении с едва ли удачным названием «ЦПКиО», иногда кристаллизуются в ёмкие формулы: «Возьми меня за руку вдруг – // Не будешь одинок»; «только обнять, понимаешь, только обнять»; «Ты вырос. Это значит – одинок». Но даже в случаях такой кристаллизации эта, видимо, важная для автора афористика дана подспудным образом, соотносясь с контекстом и вытекая из него. Потому и видятся в этих словам не трескучие фразы, а проявленное глубинное чувство.

Другой важной интенцией здесь выступает поэтическое смирение и стремление к простоте – и на содержательном и на формальном уровне. Вот замечательное начало одного из стихотворений: «Словарный беден мой запас – // живописать нельзя, // как жизнь проходит мимо нас, // бочком-бочком скользя». Или: «Стань простой – говорит сова, // И она права». Чувствуется этот вектор и в других стихотворениях. Поистине горе от ума, и во многой мудрости много печали. Эти поэтические (да и человеческие) особенности не свойственны молодости, в общем, и «новым именам в поэзии», в частности. Так что подборка Алёны Каримовой выгодно выделяется на фоне большинства других подборок антологии. Думается, эта поэзия вполне была достойна и большего представительства на страницах книги.

Следующим в алфавитном порядке идёт Евгений Коновалов, но писать о себе самом как-то глупо. Поэтому автору настоящих строк остаётся надеяться на то, что о его стихотворениях напишет кто-то другой. Или – не напишет, в чём тоже не будет ничего страшного.

* * *
Лето, шитое лыком в две строчки,
зарифмовано бедно и вкось.
Будто прежнее отмерло прочно,
будто новое не началось.
Все мешается в дивную ересь:
кривда книжная, дурочкин плач,
физик Ваня, что спит, разуверясь
в простоте нерешенных задач.
Да и есть ли на свете задача,
что годна для кривого горба?..
У него – полусгнившая дача,
смерть жены, имбецилка-судьба.
Он встряхнется, отыщет в полыни
купоросный обломок луны,
погрустит о несбывшемся сыне
и – обратно: досматривать сны,
где и символ-то – даром что вещий –
перед жизнью в долгах как в шелках,
но пропитан блаженством увечья
кацавейки неловкий распах.
А лукавое Слово на запах
поспешает, на одурь и дым,
ежась в Божьих корежистых лапах,
словно мрак – перед светом земным.

Все разбираемые доселе авторы уже перешагнули тридцатилетний рубеж, и хотя бы по этой причине к новичкам в поэзии их не отнесёшь. Не отнесёшь к ним и Бориса Кутенкова, пусть он и гораздо моложе. Этот двадцатидвухлетний московский поэт и критик уже приобрёл некоторую известность, и авансы ему раздаются немалые. Похоже, он начинает их оправдывать. Во всяком случае, именно к этой мысли сводиться суммарное впечатление от подборки Бориса. Теперь немного частностей.

В центре внимания молодости, как известно, находиться она сама. К окружающему миру она глуховата, слеповата и, вообще, склонна воспринимать его в штыки. Поразительно, что именно пристальным всматриванием в окружающее пространство и почти полным отказом от «ячества» отмечены лучшие стихи этого самого молодого автора разбираемой антологии. В фокус внимания попадает и знакомый «физик Ваня, что спит, разуверясь // в простоте нерешённых задач», и «Нищая Зина – торговка арбузами, дынями» со своей подругой Фирой, и «Афродита соседней пивной», и «фанерная певица», и масса других неназванных по именам, но зримо присутствующих персонажей, конкретных и обобщённых. В этой связи бросается в глаза и умение автора не зацикливаться на частностях, легко поднимаясь над ними, обобщая и трансформируя их в символы и архетипы. Это дорогого стоит.

Для постоянных таких подъемов и спусков, взгляда сверху на «город-пацан с чуть заметным пушком над губой» и тут же перехода «в тёмный бар», куда «вкрадётся тихо незаметнейший человек», для всего этого воздухоплавания необходима большая энергия. Откуда же черпает её автор? Ответ неочевиден: из книг. Перед нами книжник, пусть и особого толка, понимающий всю ненадёжность «лукавого Слова» и «кривду книжную». Кое-где автор проговаривается: «если где и рвётся, – там, где тонко, // и, если что и ждётся, – только Слово». Вновь заглавная буква, и она весьма красноречива. Показательно, в связи с этим, и стремление автора от частного к общему, от описания к подытоживанию, граничащему с выводом и моралью. Концовка одного стихотворения процитирована только что, вот концовка другого: «Ну что ты, наш бедный, не плачь ни о чём никогда». В этом обязательном стремлении расставить все точки над «i» ещё чувствуется ученическая манера. Как и в излишнем многословии, которым заражены, к примеру, стихотворения «Добежать, как усталый гонец. Близоруко вглядеться…» или «Не пиши мне в контакте обиженных сообщений…»

Заметно, вообще, пристрастие автора к длинной строке. Из-за этого многие вещи кажутся перегруженными, им не хватает лёгкости. Борис Кутенков ответственно относится к своему делу и серьёзно смотрит на мир, словно постоянно готовится, слегка замаскировавшись под лирического героя, «умирать в потёмках // с ненадёжной ордой стихов». Это тот редкий случай, когда хочется сказать: чуть меньше серьёзности Сальери, чуть больше усмешки Моцарта. Но в наш разудалый век невольно придерживаешь язык. Пусть будет чистая трагедия, она, по крайней мере, продуктивнее кича и панка. Сил на неё у автора хватает, и слава богу. Показательно в этом смысле стихотворение «Смерть-медсестра» – единственное озаглавленное в подборке, а потому чуть остановимся на нём. Речь ни много, ни мало об умирании в психбольнице, и повествование идёт от первого лица. Последним собеседником становится медсестра в облике смерти, или наоборот. В этих условиях у лирического героя хватает сил и желания на монолог размером в восемь четверостиший, чуть ли не в духе Лермонтова. На этой высокой ноте хочется завершить разговор о стихах Бориса Кутенкова и пожелать ему удачи на нелёгком пути серьёзной и трагической поэзии.

* * *
И тяжело, и сладко вспоминать,
Что жизнь твоя всего лишь перекресток:
Друзья, враги, и снега благодать,
А после, глядь – стоят одни лишь звезды
Над пустырем, бездонные такие,
Что страшно даже голову поднять…
О смерти, о безумье, о России –
И тяжело, и сладко вспоминать.
Но сквозь тебя пройдут века иные,
Ковыльный свет, татарская стрела,
Святые, нищие, певцы слепые –
И музыка, что изгнана была.
И скоморошье племя заводное,
Срамных частушек полная сума,
Тюрьма и терем, пытка и безумье,
Беззвучье, безответная зима.
Ты человеком быть переставала,
Не пела ты, а песнею была,
Ты как могла, на свете выживала,
И выжила, и вскоре мною стала,
Моей душой из пепла и тепла.
И мы стоим с тобой на перепутье,
Ты песня, чем тебя теперь развлечь?
И что там впереди, когда так труден
Язык звезды, ее слепая речь?

Стихотворения Елизаветы Мартыновой производят любопытное и обманчивое впечатление, но обман этот – хорошего толка. Довольно часто приходится читать строки, наполненные всевозможными внешними эффектами, а в глубине пустоватые, этакая поэзия ёлочных шаров. У этого автора всё с точностью до наоборот. При беглом чтении стихи Елизаветы кажутся довольно непритязательными – и на формальном уровне (почти сплошь четверостишия ямба или анапеста), и на содержательном. Но при внимательном рассмотрении этих с виду неказистых строк почти сразу же обнаруживаются вещи поистине потрясающие. Вот, например, описание ночного снега, который падает за окном в стихотворении «Проснусь ли ночью – вздрогну: неужели…». Казалось бы, что может быть банальнее? Но завершаются стихи обращением к снегу: «Вот в этот час, по лезвию тропинки, // Не оставляя тени и следа, // Иди ко мне, как в шапке-невидимке, // На белом – бел, без страха и стыда». В этом есть что-то если не мистическое, то фантастическое. Мурашки по спине, опредёленно, бегут, особенно воспринимая заключительную строфу в контексте всего стихотворения, – здесь это, увы, не передать.

Другой пример. Стихотворение «Окраина», как следует из названия, посвящено непритязательному описанию мест, где «огромное жёлтое поле», «жили, стирали, варили», где «Утрата, ещё раз – утрата, // Разлука – и снова разлука» «на фоне домов аварийных». В общем, провинциальный сельский ли, городской пейзаж с бытовыми вкраплениями. И вдруг: «Окраина, чёрная птица, // Тень горя на сумерках улиц». Каким ветром занесло в эту почвенническую пастораль столь могучий образ? Ещё пример. Вряд ли какая первая строка может быть столь же малообещающей для читателя как «Покосились седые заборы». Сколько подобных зачинов настрогали провинциальные аксакалы соцреализма, члены областных писательских организаций со времён Очаковских и покоренья Крыма! Но как завершаются эти стихи: «Здесь на небо смотрю я всё чаще, // Оттого что живу я в раю, // В белой-белой сиреневой чаще, // У безумья на самом краю». Действительно, сочетание этих строк в одной вещи содержит элемент безумия.

В такой силе есть и своя слабость. Неужели для подобных образов нужны длинные трамплины из довольно посредственных строк, а то и строф? Конечно, на таком фоне метафоры смотрятся эффектно, но – не проработать ли ещё и фон? Кое-где попадаются и штампы, и не вполне удачное словоупотребление, и тяжеловатая просодия: «жребий, выпавший в тиши»; «так, чтоб была она ясна»; «не прекращаясь в срок»; «вне степени родства»; и довольно заезженный «ангел небесный». Такие рифмы как «рябину-дыма», «стоит-откроет», «тиши-души» или «остаться-скитаться» более чем сомнительны. Не хватает многим стихотворениям подборки и масштаба, они камерны и тихи. Пожалуй, единственная вещь, которой не предъявишь такого упрёка, впрочем, относительного, – это «И тяжело, и сладко вспоминать…». Стихотворение, хоть и несколько выбивается из контекста подборки, но, думается, достаточно важно для автора, чтобы привести его целиком.

Нельзя не сказать и о несомненном влиянии на эти стихи позднего Пастернака или Фроста, а то и их обоих. Проявляется оно и в общей направленности тем, и в интонации, и в лексике. В этой связи примечательно обилие здесь ботаники с зоологией. В небольшой подборке упомянуты из одних только растений: рябина, тополь, ель, татарник, пустырник, пижма, сирень, ясень и вишня. Такая подробность и точность восприятия дорогого стоит. Вообще, автор не производит впечатления городского жителя, и это притом, что молодая поэзия сейчас почти сплошь «городская» – и по географическому положению и по общепоэтической моде. Елизавету Мартынову это не смущает, как, вероятно, и то, что в её интровертивных стихах совсем нет людей. Решительно, деревья этому автору гораздо ближе. Хочется думать, что читателя не оттолкнёт некоторая замкнутость и отрешённость этой поэзии, она того стоит.

(Окончание следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Коновалов Евгений

Родился в 1981 г. в Ярославле. Окончил Ярославский государственный университет, магистр прикладной математики и информатики. Преподаватель Ярославского государственного университета, занимается научной работой по теме, связанной с моделированием нейронных сетей. Кандидат физико-математических наук. Стихи пишет с 19 лет. Публиковался в журналах «Знамя», «Урал», «Интерпоэзия», «Новый б...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СИБИРСКИЙ ТРАКТ ГЛАЗАМИ ЧИТАЮЩЕГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА. (Критика), 163
СЧАСТЬЕ С ПРИВКУСОМ УЖАСА ТАЕТ ВО РТУ… (Поэзия), 135
ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 121
ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 120
ШТРИХОВКА МАРТОВСКИХ БЕРЕЗ… (Поэзия), 118
ПОЭЗИЯ И ЕЁ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 117
НА ДРАНЫХ КРОССОВКАХ - ПО СТРЕКОЗЕ… (Поэзия), 116
УХОДИТ ЛЕТО, КАК УХОДИТ ЖИЗНЬ… (Поэзия), 070
СТИХИ. (Поэзия), 034
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru