Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Евгений Коновалов

г. Ярославль

ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА

(Окончание. Начало 2012-07-28)

ХУДожества
Весь этот мир для тебя! – ну, а ты – о еде…
Вспомни Тургенева или какого джедая!
…Если из слова «худею» изъять букву «д»,
Это и будет то самое, чем я страдаю.

Мир превращается в тихий такой балаган…
Сюры и глюки – они не живут в одиночку.
Пусть позавидует мне тот поэт-наркоман,
Что без укура не выдаст и матерной строчки.

Пусть меня скушает Бог или выдаст свинья,
Только сегодняшний день (впрочем, как и вчерашний),
Очень похож на осколок того бытия,
В коем тебе очутиться случилось бы страшно,

Ибо ты думаешь: ради тебя на ура
Я вылепляю шифроидной клавы фигуру, –
Только вот эта нелепая словоигра –
Лишь результат недостаточных глюков и сюров.

Вот похудею еще килограммов на дцать,
Поголодаю еще полгодочка сурово –
Знаешь, какие задвиги я буду писать!
В них о клавурной шифричке не будет ни слова!

Ты не «догнал»! После месяца «я позвоню»
Взял и явился, и без разрешенья остался.
Что ж, почитаю задвигов, потом прогоню:
Клавное – это шифровка! – чтоб не догадался…

Марина Матвеева в своей стихотворной интонации во многом ориентируется на другую Марину, Марину Цветаеву. Высокий эмоциональный строй этих стихов скоро переходит в восторженность, часто не вполне адекватную. Так уже первое стихотворение подборки начинается с восклицания: «Господи!.. Как он растет – кипарис!» На протяжении стихотворения к Господу автор обращается ещё дважды, всё так же восторженно и всё по тому же поводу: как удивительно растёт кипарис. Также упомянут «юноша бледный, готовый на риск / словораспила для мозгопрогрева», а сама вещь написана «лесенкой» Маяковского. Такой коктейль чуть ли не из диаметрально противоположных по поэтике классиков Серебряного века, от Брюсова до «дерзкого поэта-футуриста», решительно, способствует «мозгопрогреву».

Сложный синтаксис поздней Цветаевой резко ощутим в таких стихотворениях как «Лопе-де-вежская пуща плаща и…», «Богема» или «Интернеты – интернаты…». Последнее стихотворение любопытно и обилием «компьютерного» новояза, поданного с удивительной чрезмерностью: «Интер-нет не интер-да, он / просто так не за- // -лечит, -гладит, -рубит, -травит, / -грузит, -ворожит, / он потребует управы / на самое жи- // знеутробные запасы, / психовиражи. / Милый, ты ль не асьный ас и / ты ль не Вечный ЖЖид?» Дескать, и так-то автор может комбинировать слоги, и в этом-то словообразовании не видит дурновкусия, и здесь-то не слышит языкового диссонанса, и этот анжамбман на полуслове не кажется сомнительным. Этакая безмерность – в мире мер. Ещё развёрнутая цитата из другого стихотворения: «Четкой точкой отточен, точно / отпечаток, отчетлив, точен / слог о Логосе. // Словно очной / ставкой бьет по очам порочным, / тем, что в три тараканьих норки / прячут все, что насомневали, / тем, что были когда-то зорки, / но ослепли». О чём хотел сказать автор, нагромоздив и «насомневав» такую гору аллитераций? Воистину, она порождает мышь.

Такие формальные находки как «Лопе-де-вежская пуща плаща и / шпаги» или «Вышел месяц над Днепропетровском, / Ножиком своим меня разделал» по мере чтения подборки заметно приедаются. Бросается в глаза и пустоватость многих стихотворений, которую не в состоянии скрыть даже «знеутробные» «психовиражи» с «мозгопрогревом». Кажется, вообще, нет такой безвкусицы и такого насилия над языком, на которые бы не отважился «член Национального Союза писателей Украины и член Конгресса Литераторов Украины» (всего же в сведениях об этом авторе слово «член» употреблено четырежды). Без тени сомнения Марина Матвеева признаётся: «Если из слова «худею» изъять букву «д», / Это и будет то самое, чем я страдаю». Не знаешь, дивиться этой поэтической «новизне» или сочувствовать автору. По подборке просто-таки косяками ходят такие строки как «Редкий птыц от Крыма до Днепрухи / в клюве донесёт мою мессагу»; «Килька и сырок у плебисцита – / вирусы мои»; «вот такой вот атекстуальный флять»; «без фрейдячьих суперэгоидов» и т.п.

Между тем, по непонятным причинам, у Марины Матвеевой самая обширная подборка в антологии, и всё вышесказанное обрушивается на читателя на протяжении более чем двадцати страниц. Есть стихотворения, где поток сомнительных неологизмов стихает и автор, наконец, говорит в простоте сердечной. Читая такие вещи как «Ты плакала над сломанною куклой» или «А я летала…», можно, наконец, понять, что перед нами стихотворец, а не игрок в языковой конструктор. Впрочем, эти стихи в явном меньшинстве, хотя даже автор признаёт, что «Сердце пишет без анжамбеманов, / Звукописей, вычурных метафор». Зачем же тогда употреблять всё это сверх всякой меры и естественности? Вопрос, на который в состоянии ответить только Марина Матвеева. Пока что эти «ХУДожества» предназначены исключительным любителям поэтического конструктивизма.

Скобки

Я начал замечать: один мой друг
становится печальней и прозрачней –
просвечивают шляпа и сюртук,
и как бы автор ни был близорук,
а в лёгких ясно виден дым табачный.
Не прячет воровато друг лица:
сквозь стенки черепной его коробки
я наблюдаю ветку и птенца,
рекламный щит, прилавок, продавца;
я мысленно беру всё это в скобки.
Он понемножку таял с детских лет,
но – оболочкой, а не сердцевиной.
Вот поистёрлись кожа и скелет,
стопа уже не оставляет след,
но тайна в том, что сердце, сердце видно!
А я, напротив, становлюсь плотней –
булыжник в череде других камней.


Стихотворения Евгения Никитина производят впечатление написанных с холодной головой. Кажется, что автор чуть ли не по расписанию садится за стол и оформляет в размеренные строфы – даже не чувство или мысль – а само желание сочинить нечто. В таком стремлении на помощь приходят и филологическая выучка и знание поэтической моды. Так этому стихотворцу известно, что эмоциональность – плохо, культура и «остранённость» – хорошо. Если откровенное эпигонство – плохо, то лёгкие аллюзии на некоторых поэтов, вроде Мандельштама или Бродского, – хорошо. Поэтому и стихи Евгения Никитина написаны в безэмоциональном и «остранённом» ключе. Они старательно избегают всякого конкретного поэтического родства, но позволяют себе отсылки, например, к раннему Мандельштаму («белое солнце над головой несут» или «шахматное» стихотворение «Всем хороша игра фигурок деревянных…»).

Такие тщательно рассчитанные «краснодеревщиком, часовщиком, фонарщиком», чуть ли с «хищным глазомером простого столяра», эстетические координаты вызывают симпатию. Они располагаются в достаточно модной и широкой поэтической нише, объединяющей и авангардистов и наследников акмеизма. Но, увы, при чтении стихов не чувствуется главного – внутренней органичности автору этих координат, целостности и укоренённости в них авторской поэтики, наконец, готовности убить за них, хоть бы даже и потенциального читателя. Принципиальная установка на непохожесть, «инакость» этих стихов, паническое бегство их от всяческого влияния – всё это, поставленное во главу угла, оборачивается полным отсутствием у большинства вещей своей физиономии.

Недостаёт этим робким стихотворениям и современного звучания. Кажется, лет на сто и сразу у разных поэтов опоздали родиться такие строки, как «все бабки, мамки спят, и пьют опекуны»; «дореволюционные газеты, фотографии семьи»; «и дымкой золотой подёрнут мир вокруг» или «Вот эта девушка, её скулы, копна волос – / словно чёрный огонь, пожирающий моё тело». Не хватает многим текстам и языковой внятности и масштаба высказывания. Так одно стихотворение посвящено описанию сада, где курит лирическая героиня, и авторским ощущениям от самого слова «сад». Другое – декларации того, что во всём «ты сам виноват», безо всякой конкретики. Третье завершается вопросом «За что я люблю тебя?», но всё стихотворение настолько безэмоционально, что, право же, у читателя скорее возникает другой вопрос: «Способен ли, вообще, лирический герой любить?» – или только нудно рассуждать, что «время тоже проходит» и «кто-то умер». Наиболее внятные и, во многом, поэтому лучшие стихи завершают подборку Евгения Никитина. Это «Скобки» и «Кто видит наперёд – не раскрывает створок…». Метафизическая глубина в сочетании с цепкостью взгляда, наконец, ощутима в таких строках как «Вращаешься и ты в осенней круговерти, / как тайна, что живет в сухом ее конверте: / касается она центральных, боковых / прожилок лучевых – помалкивай о них».

* * *

Совсем недавно выпал первый снег,
точнее утром, в шесть часов, в субботу,
по снегу первому шел первый человек,
которому в четыре на работу.

Он не бежал, куда теперь бежать,
проснулся в шесть, а надо было в три,
жена кричала, сколько можно спать,
ты опоздал, на время посмотри!

Болела голова, болел живот,
зачем вчера поехал с другом к Ленке,
в субботу люди спят, а он идет
работать, цех полгода на трехсменке.

Мечта сменить авто который год,
сдать старую в салон и взять кредит,
конструктор – сыну, дочери – айпод,
поехать летом всей семьей на Крит.

В субботу утром выпал первый снег,
никто от счастья по нему не бегал,
по снегу шел уставший человек,
не замечая выпавшего снега.


В стихотворениях Татьяны Перцевой, к сожалению, чувствуется тот известный недостаток молодости, что их автору пока нечего сказать. В данном случае эта юношеская болезнь затянулась и грозит стать хроническим диагнозом для 33-летней поэтессы. Так одно стихотворение посвящено описанию снежных узоров, которые «лёгким нажимом кисти» «рисует зима на батисте», и прочим красотам и красивостям. В другом тексте автор признаётся, что не умеет вслух молиться и «не будет больше врать в словах», видимо, предпочитая каким-то образом врать бессловесно. В третьем стихотворении – мило ставит смайлик, а само слово «смайл» зарифмовано с «тайнами». Большинство стихотворений в подборке – четверо- и восьмистишия, но они таковы не от афористичности мысли, а, сколько можно судить, от изначальной необязательности высказывания или подспудного авторского нежелания переливать из пустого в порожнее. Упрёк в мелкотемье не может быть предъявлен, пожалуй, лишь тексту, открывающему подборку, лучшему в ней и приведённому здесь целиком. Но и эти стихи хороши лишь целостностью и сочувствием к «уставшему человеку».

Спасительным в подобных случаях может стать пространство чистой лирики, но для этого автору не хватает напряжённости и силы лирического дыхания. Стихи сравнительно бедны образами, формально небрежны, и почти всё в них разжёвано, сказано без малейшей искусности, тем более, без той естественности, которая призвана скрыть искусность. Такие строки как «молчание вернее слов», «почувствовать себя немного странно» или «я выставляю новый неформат / на дни недели» прямо перекочевали, кажется, под обложку книги из страницы в социальной сети. Вот ещё содержательное стихотворение с изысканной рифмовкой: «Я очень по тебе скучала, / сидела, кошек рисовала, / потом я поняла – устала, / и очень скоро перестала / хоть по кому-нибудь скучать – / не буду больше рисовать». Завершают довольно-таки пёструю подборку четверостишие в духе Верхарна и стихотворение-вопрос «Для чего существуют письма?» Судя по сведениям об авторе, Татьяна Перцева ведет активную и разнообразную литературоцентричную жизнь на географическом и культурном стыке России и Финляндии. Дело хорошее, но нужно ли при этом длить увлечение собственно сочинительством, видимо, в свободное время? Оставим этот вопрос риторическим.

Яблокопад

К тридцати понимаешь: не тех гнала и не тех любила.
Что с тобою кончено, с тобой уже все решилось.
Оттого лежишь ты раскрытая, как могила,
и напрасная, как взятая Троя, сожженный Пилос.

Но существуешь еще и движешься наугад,
после работы кемаришь в поезде торопливом.
А в тридцати километрах по бетонной дороге от МКАД
яблони зацвели в Гефсиманском саду сиротливо.

Так неявно, но верно, земля прибирает к рукам
и упавший листок, и окурок, и случайное семя,
и твое родовое дерево, растащенное по кускам.
Его обживают жуки и паразитирующие растенья.

К тридцати принимаешь свой быт, он пропах табаком,
сыростью, пивом. И запах до пошлого стойкий.
А хочешь – как в детстве – мандаринами и молоком
в треугольных пакетах времен перестройки.

А хочешь, а хочешь… однажды вернуться назад,
где яблокопад барабанил, скрипели косые качели…
В тридцати километрах от МКАДа ждет брошенный сад,
там антоновки рано поспели.

Читая подборку Натальи Поляковой, многому радуешься, а кое-чему и удивляешься. Бросается в глаза, что все стихотворения могут быть хорошо разделены на два стилистических лагеря примерно поровну. Это разделение можно провести уже на формальном уровне: по использованию пунктуации с заглавными буквами или отказу от них. Трудно сказать, какие стихотворения принадлежат прошлому, а какие – будущему авторскому стилю, или же, наоборот, поэтическое развитие здесь идёт параллельными курсами. Пока что создаётся иллюзия того, что стихотворения подборки чуть ли не по очереди написаны двумя разными стихотворцами, но одинаково многообещающими.

Первый из них, более «традиционный», явно подвержен влиянию Бродского: «Быть добычей карманников и гостиничных проституток / меньшее, в сущности, зло из возможных иных / в поисках времени, выпавшего из суток». Но влияние это, сколько можно судить, в других стихотворениях успешно преодолевается. Присутствует культурный бэкграунд, античный и христианский в частности. Трудно сказать, насколько это важно для автора, или это – следствие общелитературных влияний пополам с поэтической модой. Так упомянуты и Вечный жид, и Вифлеем, и Гефсиманский сад, и Овидий с Катуллом, и Троя с Пилосом. Впрочем, стихи не кажутся филологически перегруженными, в них много современности, самый их пафос – это пафос сегодняшнего дня «хватких реклам и подержанных автомобилей» «в тридцати километрах от МКАДа». Достойны упоминания и гибкая строфика большинства «традиционных» стихотворений, и неожиданные образные решения, и внимательность к рифмовке, которой присуща благородная сдержанность и изящество.

Второй из «соавторов» подборки резко отличается от первого. Длинная строфа, пунктуационная традиционность, повествовательность интонации – всё это уступает место коротким дольникам, в том числе неравностопным, безо всяких запятых, но ещё более насыщенным образами, с резкой и отрывистой интонацией. Такие стихи как «обнимаешь а смотришь мимо…», «доставали луну из колодца», «поздней осени кислая ржа» или «вот идёшь ты со станции затемно» кажутся ещё более интересными, чем их «традиционные» соседи. Здесь возрастают и ценность каждого сказанного слова, и ответственность при их выборе. Жестко организованная форма налагает на автора более сложную задачу, но при её успешном решении больше и достигаемый эффект. Эти стихи хорошо «сделаны», берут с места в карьер, снабжены ударными концовками, но главное, оставляют после себя многозначительность хорошего толка: их хочется перечитывать. Например: «то ли красного солнца ожог / то ли свет запрещает движенье / на рассвете шагнув за порог / будет будет тебе продолженье // и пока открывается даль / и дорога сквозь морок и морось / выжимая тугую педаль / находи свою скорость».

Час ночи

Минуты как ключи вертел на пальце
разбитый циферблат товарных станций.
В вагоне пахло вытяжкой печной.
И не звезда над тамбуром светила,
но, может, самокрутка конвоира
созрела в небе горькой алычой.

Я засыпал впотьмах и спозаранку.
Электровоз сквозь сны тянул, как лямку


мой жгучий страх – проклятьем родовым.
Тайга… А море тёмного Байкала
ночной вагон баюкало-болтало.
И западал, как клавиша, кадык.

Россия чайкой прошлого летела,
кричала от расстрела до расстрела:
«кулак» – ГУЛАГ – пустая головня.
Донос – допрос…Но восходил над зоной
расстрелянный – звездой вечнозел?ной,
хвоинкой света целился в меня.

Минуты как ключи вертел на пальце
разбитый циферблат товарных станций.
Засовы отпирали палачи.
Нет! – проводница кружки убирала.
Когда не сон, то что меня терзало
во рту – горчинкой хвои, алычи?..

Гремящий поезд сердце обгоняло:
что время – им? – стучи, стучи, стучи…

Дмитрий Румянцев – один из самых возрастных и известных авторов сборника, лауреат нескольких литературных премий с внушительным списком публикаций в периодике. Этим далеко не исчерпываются достоинства его стихотворений. Собственно, стихотворения эти настолько разнообразны, что сопротивляются любым попыткам привести их к одному критическому знаменателю. Разнообразны они не только тематически, но, во многом, и стилистически, причём взаимосвязь стиля и темы налицо и дорогого стоит. В подборке представлены и стихотворение на библейский сюжет в духе позднего Пастернака, и достоверное описание римских реалий, и жизненная обстановка Франца Кафки, и метафизическое истолкование гибели на войне немецкого солдата, и атмосфера ГУЛАГа, и несколько пейзажных зарисовок, и многое другое. Удивительно, но всё это одинаково хорошо описано.

Автор ещё сравнительно молод, но поражает виртуозным владением культурным и историческим контекстом. Причём это именно контекст, фон, безо всякой попытки придать ему слишком большое значение. Порой в этот контекст вводятся исторические фигуры или выдуманные персонажи, которые становятся полноценными героями стихотворений («Превращение», «Апокриф», «Фриц Ниманд, неизвестный солдат»). В других вещах главенствующая роль отведена прямому авторскому высказыванию. Но в любом случае, качество проработки темы и масштаб высказывания – прямого ли, косвенного – всё это выдаёт стихотворца более чем талантливого. Автор настолько владеет материалом и настолько разнообразен, что порой это даже мешает восприятию. Иногда кажется, что голос сочинителя несколько тонет в его же ложноклассической драпировке, за бубнами, тимпанами, прочими трелями «на кифаре старого слепца», в шуме античной конницы или перестуке вагонных колёс.

Настолько увлечься культурологическими схолиями без опасных последствий для собственной поэтики может только стихотворец, исключительно уверенный в своей силе. В этой связи невольно приходят на ум Рильке периода «Новых стихотворений» и Осип Мандельштам, а также огромное количество безвестных стихотворцев, ставших жертвами культурологических Сирен. Ибо чудовища сии столь же беспощадны к уникальности и новизне авторского голоса, сколь и притягательно их пение. Европейская поэтическая традиция, связанная с описанием «вторичной природы» в противовес «первичной», чувствуется в стихах Дмитрия Румянцева, живущего, что любопытно, в Омске и смотрящего на Европу издалека. Чувствуется и то, что он – культуролог по образованию. Чувствуется, наконец, большой русский поэт, которого уж никак не отнесёшь к «новым именам в поэзии». Остаётся пожелать ему своего пути.

Орфей

1
В начале декабря в краю глухом,
От холода в остывшем за ночь доме
Очнулся на полу уже вдовцом.

Античный безбородый виртуоз,
Теперь он ничего не помнит, кроме
Как «Yesterday» да «Ой, мороз, мороз...»

Теперь, когда в его судьбу ворвется
Толпа науськанных Дионисом менад,
Он с явным облегченьем улыбнется,
Он будет рад...

2
Проснулся сам не свой: на поводке коротком
Водил до ветру пса, тиранил зубы щеткой,
На «милый, что с тобой» пожал в ответ плечами,
За завтраком потом натянуто молчали.
В означенном часу, ни раньше и ни позже,
Переступил порог и день бездарно прожил.
Всему виною сон. На здешний берег дикий
Он вслед за мной взошел, как призрак Эвридики.

В небольшой подборке Дмитрия Смагина из Смоленска чувствуется провинциальный, если не деревенский уклад и «крестьянский» взгляд на мир. Предметом описания становится и «пьяненький» мужичок, который «одет не по сезону, / покидает в пятницу «промзону», и дерево, которое «растёт посреди двора», и дачный пруд, и «небритый доходяга». Даже Орфей в одноимённом стихотворении какой-то деревенский. Подобный мирок непритязателен, но автор умеет извлекать неброское очарование и из такого материала. Чем-то это напоминает жанровую живопись Федотова или Венецианова. Или – поэзию Ивана Никитина. Протеста – социального ли, экзистенциального – почти нет в этих стихах. Зато попадаются образы и детали, увиденные внимательным взглядом. Так улитка медленно ползёт потому, что «боится уронить дом» и в том же направлении, что и «моя молитва».

Тема детства и детского ощущения жизни, вместе с утратой этого ощущения, чувствуется во многих стихах и, по-видимому, важна для автора. Вероятно, в беспросветном тупике повседневности единственной отдушиной становятся воспоминания о том, как «мальчик доверчиво рот открывает, / кто больше снега первого съест» или «научился плавать как-то вдруг, / без камеры и подготовки, / пока отец снимал кроссовки». Сейчас же «плывет по жизни кверху брюхом / контуженный малек». Эта щемящая нота вызывает сочувствие, но, увы, не предполагает серьёзного развития поэтического таланта. Возможно, стихотворение «Орфей», лучшее в подборке, более полно демонстрирует потенциал автора и пути его реализации.

Язык

Кто эти вещи расставил по нужным местам?
Эти оставил пустыми, заполнил те?
Двух языков слова ты во мне застал,
Различных по древности, ясности, долготе,
Расставленных в памяти так же, как все окрест, –
Лишнего нет, пропусков нет. Иду –
Вижу двумя языками живущее, этих мест
Цельность и смысл. Тебе же – переведу.

Медводдза кадрын, тэ аддзан, помась? зэр.
Вот в первом кадре, видишь, кончается дождь.
Ставыс тан тырыс инаыс, нь?ти тор оз т?р –
Инасьт?м… – Занято все, и лишнего не найдешь.

…Скамья, шевеленье травы, затиханье дождя и шума.
Ветер по низу, беззвучно, ребенок идет.
Потом появляется дерево, и мальчик уходит.

Дерево и кустарник, и только трава,
Вот человек под зонтом, к тебе спиной.
Шевеленье травы, и он, повернувшись, идет –
К мальчику, к той скамье из начала.

Аддзан, серпасыс тырт?м. – Дальше картина пуста.
Кылан, увг?ны пуяс. – Дальше деревья шумят,
Стоят, словно люди на старом снимке –
Фотограф велел им не двигаться полчаса.

…Пока ты идешь – виды меняются, но ни в одном
Ни сомнения в подлинности, ни красоте урона.
И вокруг тебя стоит этот мир, этот дом,
Как весь храм вокруг главной его иконы.

С?мын эн в?рзь?д мен?, и мед ставыс ол? сiдз.
Только не трогай меня, ничему не мешай.
Ставыс на инаяс вылын. Сь?л?мад тай?с видз.
Все на своих местах. Запоминай.

Всегда интересно читать стихотворцев, сознающих, откуда они пришли и чём их своеобразие. Всё это чувствуется в подборке Екатерины Соколовой, которая родилась в Сыктывкаре и во многих своих произведениях сращивает русский язык и язык коми. Вообще, обстоятельства возникновения языка и его семантика, лакуны языка и его многозначность, взаимодействие разных языков и их несовершенство – всё это в центре внимания поэтессы. Трудно сказать, насколько это интересно неподготовленному читателю, но пристальность такого «всматривания» в язык, развивающая традиции Хлебникова и некоторых национальных поэтов, подкупает.

Другой важной темой, а точнее сказать, другим важным настроением здесь является обращение к миру детства, в который вовлекаются и родственники с далёкими предками. Так видовое наследство языка смыкается с родовым, а воспоминания о бабушках и дедушках естественно переходят в memento mori. «Вспомни детство – видела себя старой, / но боялась той комнаты, где каждый, как за обедом, был глух и нем»; «вот так же, как этот мой прадед, знать несколько слов, / никуда не ходить, ни себе, ни другим не мешая»; «Что я помню из детства еще? Ничего не помню, / Этот день не прошел, эта лодка не уплыла. / В ней сидит мой отец, коми мальчик, и до него мне / Сорок лет по течению вниз – по памяти, без весла». Примеры можно легко умножить. Многое сказано прямо: «Время уходит, мне трудно этого / не повторять» или «Я могу говорить, как тот юноша, – за себя, за нас. / В эту рань морозную, посмотри, мир до конца вмещен. / Почему не умрем? Умрем. Но разве сейчас / что-то есть кроме жизни? Есть что-нибудь еще?» Для автора новизна этих ощущений, вероятно, бесспорна; новизна их для читателя – сомнительна.

Необходимо упомянуть и неровность большинства стихотворений: рядом с удачными строками уживаются совсем не обязательные. Что-то здесь есть от акынства, как известно, тоже явления национального. Эти географические и языковые координаты, в любом случае, достаточно уникальны, и автору приятно в них находится. Теперь необходимо напомнить, что нет поэзии среднерусской, вятской или архангельской. Есть просто поэзия, написанная на русском языке и призванная обладать таким масштабом, чтобы уже неважно было, в Сыктывкаре, Магадане или Якутске родился поэт. Сознаёт ли Екатерина Соколова это? Не слишком ли уютно ей в своих этнографических рамках? Буквальная транскрипция слов языка коми в первый раз необычна, во второй – любопытна, к третьему разу она просто надоедает. В конце концов, есть коми-русский словарь, а от стихотворений поневоле хочется чего-то большего. Талант этого автора чувствуется и позволяет надеяться, что новые стихи будут ещё лучше прежних.

* * *

Наверное бог похож на умирающего человека
У него в глазах то чего никому не видно
над головой остатки сияющей ауры
на губах соль выступила на лбу испарина
я смотрю на него и мне отчего-то стыдно
Дайте мне воды думает он не произнося ни слова
Справа мать и праматерь сидят отец с пращуром – слева
в изножье карлики великаны у изголовья
пришли и молчат

(вспоминают как он выходил из чрева)

он перед ними младенец голый
которому не все возможно но все прилично

Другие плачут громко молят его о прощении
А у него в ушах звучит собственный голос
Будущего нет и не будет
И прошлое слишком призрачно

Стихотворения поэтессы из Казахстана Айгерим Тажи демонстрируют редкую свободу самовыражения. Кажется, они существуют отдельно и от содержания, и от ритма, и от рифмы и от последовательного верлибра. Каждое их них производит впечатление чистейшей, как слеза ребёнка, импровизации, которая сочинялась минут за пять и впоследствии не подвергалась ни единой правке. Когда автору кажется, что пора бы сделать рифму, она появляется – столь же внезапно, как и затем и пропадает. Предмет высказывания туманен, знаков препинания в большинстве текстов нет. Единственное, что мешает рассматривать эти стихи как осовремененную графоманию в духе «Вавилона», – неожиданный авторский взгляд и определённая содержательная цельность большинства вещей. Чтобы подчеркнуть и то и другое, необходимо приводить тексты целиком, отдельные же цитаты способны произвести самое удручающее впечатление.

Наиболее удачны лаконичные стихотворения «Вначале потоп, а потом пилот…», «холодно ли, когда без кожи…» и «на козырьке подъезда…». Любопытно и стихотворение, приведённое выше целиком. В остальном же придётся обойтись фрагментами. Так одно стихотворение начинается с донельзя прозаического прогноза погоды: «завтра плюс двадцать гроза возможно землетрясение»; другое, посвященное круговороту жизни: «не спит юная / стучит по клавишам / в грязи копается / бросает семя»; третье, под названием «Идол»: «а я хочу быть твоей первою / улыбку ногтем процарапывать / вычерчивать чуть удивленные / глаза на розовом лице». В качестве контраста, концовка одного из стихотворений: «маяком свет на кухне за свежей порцией / кофеина плыть долго но сильный – справится / у жены древнеримская переносица / она смотрит в окно и от вида морщится / он подходит и щиплет ее за задницу». Такой бытовой лубок с запутанным синтаксисом сложно и анализировать, дабы не попасть впросак. Вдруг автор говорит всё это не от общей безграмотности или нежелания «ямба от хорея отличить», а с обширной платформы деконструкции и карнавализации? Предоставим разбираться в этом любителю, если у него возникнет такое желание.

* * *

долог твой сон и глубок.
долга последний ледок
тонок, как поздний ребенок.
чистой, без мает и мук,
жизнь выпадает из рук
в легкую плоть плоскодонок.

будет белее берез
остановившийся плес,
черными – кущи погоста,
где мы кидались с тоски
в теплое тело реки
и в одиночество роста.

стынь на морозной лыжне
ныне – внимай белизне,
чуя отчетливость рая
в полном молчании сна
в поле, в плену полотна
без горизонта, без края.

стынь, ибо тщетен уклад:
старясь, уходишь назад
в черные раны равнины –
в рощи, в разверстости рва,
в русла, овраги, слова,
в чрево, к язычеству глины.

Произведения москвички Евгении Тидеман несовременны в хорошем смысле этого слова. За ними чувствуется автор, который не вникает в сиюминутные тонкости литературного процесса, не следит за шараханьями из стороны в сторону столичной поэтической моды и не приносит ей в жертву собственный голос. Голос этот негромок, спокоен, благороден и самоуглублён. Предметом стихотворений почти всегда являются авторские отношения с миром, в большей степени природным, нежели социальным. Здесь важно почувствовать, что «Проходит жизнь, как день неповторимый» или заметить не без влияния позднего Пастернака, как «…в сумраке сыром сугробы оплывали, / Древесная вода пропарывала снег. / Поскрипывала ель. Постанывали сани. / И лошадь через тьму плыла в глухой ночлег».

Трудно представить в таких стихах инвективную лексику, столь модную ныне, или не менее модный «поток сознания» на грани отсутствия самого сознающего субъекта. Впрочем, и протеста против современных поэтических тенденций, наверняка знакомых автору, в стихах Евгении Тидеман нет. Автору дорого принятие всех проявлении бытия и даже проговариваемое «бессилие моё». Такая позиция, не воинствующая, но вполне определённая, сродни позиции полноводной реки, которая течёт в известном направлении, занятая своими делами и не очень-то обращающая внимание на то, что происходит на берегах. Образ «реки» и связанные с ним образы «дождя», «половодья», «залива» – вообще, занимают центральное место в представленной подборке, встречаясь едва ли не в каждом стихотворении. Несколько цитат из разных текстов: «кущи погоста, / где мы кидались с тоски / в теплое тело реки / и в одиночество роста»; «меня не осталось, / я дом и река. / пустая веранда. / пустые луга»; «Но вот туман затопит берега, / И в тишине какой-то невозможной / Я подойду к небесному подножью, / Где плавится незрячая река» и т.п., наконец показательны названия стихотворений: «Река», «Залив», «Дом и река».

Кое-где налицо даже авторский разговор (в духе Арсения Тарковского) с водной стихией и, например, такое обращение к реке ли, неназванному ли её порождению: «оставайся во мне, / продлевая мою немоту, / чтобы только в нее у речного порога одеться». Образы подобной силы не редкость в подборке. Впрочем, такая последовательность грозит стать однообразным приёмом. Если Уитмен всю жизнь писал «Листья травы», то здесь есть опасность надолго увлечься «песнями реки». Автор играет на «традиционном» поэтическом поле, но умеет отыскать новизну в довольно затасканном материале – как содержательном, так и формальном. Это нелегко, но пушкинская линия русской поэзии ощутимо дорога Евгении Тидеман. Её стихи не боятся показаться вторичными и не ищут лёгких путей привлечения дополнительного внимания: «ты знаешь все: пора самостоять, / открыть лицо, и рану, и тетрадь, / и не бояться ни громов, ни молний». И то и другое достойно всяческого уважения.

Два шага до тепла

...а в понедельник город после сна,
как девка, подгулявшая с похмелья –
размазывая макияж капелью,
по уличным щекам течет весна.

на шее – алым – проступил рассвет.
всклокочен светлый локон облаками.
белеет в луже парус-оригами
из выкуренной пачки сигарет.

чуть шаткие шаги по мостовой –
январская особенность походки.
опять клялась в любви метеосводкой,
но сукровицей снег дождит сырой.

торгашеской крикливостью ворон
щетинятся, небрито пялясь, елки.
подмигивают солнечным осколком
бесстыжие стеклянности окон.

линяют серой ватою шелка.
прогалина в снегу – кольцо на память.
подолом платья наглый ветер занят.

…а до тепла всего лишь два шага…

Виктория Чембарцева представляет русскоязычную литературу Молдовы, но географическое и поэтическое пространство её интересов ощутимо шире. Так в стихотворении «Тени Толедо» описывается средневековая испанская столица на фоне известного полотна Эль Греко и для солидности употребляются испанские слова в оригинале. Другое стихотворение посвящено «степным снам» и «теням востока», а завершает подборку и вовсе небольшой цикл из двенадцати хайку. Впрочем, сочинением хайку по нынешним временам никого не удивить, в хайдзины записались все кому не лень, и почти у всех получается примерно одинаково.

Встречая такое стихотворное разнообразие, невольно задаёшься вопросом о мере его внутреннего соответствия самому автору. В данном случае складывается впечатление, что оно для Виктории Чембарцевой всё-таки великовато. Чувствуется определённая дисгармония во всех этих начинаниях, историческим именам и предметам искусства не очень уютно в контексте. Автор чересчур энергично берёт их за жабры и заставляет заниматься не своим делом. Одно четверостишие: «по тонкой скрипке, изогнувшей стан, / и по крутым бокам виолончели, / своим смычком ваял (как Боттичелли) / тебя – Венеру – он по вечерам…». Вероятно, поэтессе известно, что Боттичелли – художник, и он не мог заниматься ваянием или игрой на виолончели, но текст порождает на этот счёт самые мрачные подозрения. Художнику же «по вечерам» работать прямо противопоказано. Да и скрипка, «изгибающая стан», выглядит довольно заезженно. Любопытный эксперимент предпринят в стихотворениях «Тени Толедо» и «Необходимость рассветной невесомости». В обоих текстах часть слов образует новые произведения, также приведённые. Выглядит это тем более эффектно, что подобные «потомки» лучше своих «прародителей» и выполнены в духе испанской народной поэзии «канте-хондо». Как эксперимент это вызывает читательский интерес, но конечная цель его сомнительна. К чему пытаться переплюнуть Гелескула?

Лучше удаются Виктории те вещи, где она не пытается искать далёких рубежей. Таково приведённое выше стихотворение или, например, четверостишие «читай меня по лицам площадей… / по хлебным крошкам на ладонях улиц… / по розовым лучам, что прикоснулись / закатом к оперенью голубей…». Немного кокетливая женственность, проступающая сквозь богатые образами строчки, смотрится более органично. Во всяком случае, такие зарисовки с натуры выглядят куда живее и непосредственнее, чем «цыганские» стихи о «Родине, доме, земле» или рассуждения «о боли и о Боге». Ещё удачное четверостишие: «а утром – длинных ивовых волос / переплетались шелковые плети, / и солнечная пыль лучистой сетью / дрожала на ветрах, как рой стрекоз». Подобная «красивая» поэтика, конечно, не может претендовать на многое, но вызвать симпатию (а у кого-то даже и восхищение) вполне в состоянии.

* * *

затем что жизнь глядит вполоборота
не так уж много нам с тобой дано
вот небеса где ни добра ни брода
вот смятое разлуки полотно

как будто все рассчитано на чудо
весь временный поток любви и лжи
и дождь идет неведомо откуда
очерчивая контуры души

лишь оглянуться  и тебя увидеть
до мелочей до жилок возле глаз
на спинке стула словно ангел свитер
пытается взлететь который раз

услышишь глухо словно через вату
что за тобой нет никакой вины
и рана уподобится закату
случившемуся с этой стороны

Следующий автор антологии, вопреки алфавиту, Анна Цветкова. Видимо, составитель и корректор полагают, что буква Ч предшествует букве Ц, – оставим это на их совести. Перед нами поэт – безо всяких скидок. Тут нет размена на мелочи, игра идёт по крупному. Вопросы жизни и смерти, «тайны счастия и гроба», мучительный и скептический поиск бога – в небесах, себя – на земле. Начало одного из стихотворений: «возьмет и вдруг проклюнется в груди / не счастье но похожее на счастье / ты тоже смертен и – как ни крути – / к движенью неба в общем непричастен // свет утихает к ночи но как знать / какие цели жизнь твоя имеет / как страшно имя бога называть / терпеть и верить толком не умея». Что к этому добавить? В этих строках чувствуется право автора сказать так, а не иначе, и всё излишество прозаических комментариев.

Добрая половина из представленных в подборке вещей – просто превосходна, хороши и остальные. Они начинаются безо всякого разгона, поиска темы или средств выражения, как давно созревший, но прерванный на время лирический монолог. Ещё начальное четверостишие: «не выбирая темноты и света / глядишь как с неба падает вода / ответа ждешь – но нет тебе ответа / и может быть не будет никогда». Да, это чувство куда мучительнее, чем поэтическое поминание Господа всуе в каждой строке или восхищение падающими снежинками. Здесь есть тот масштаб и то взыскание, которые современной молодой поэзией почти полностью утрачены – за твиттерами, смс-ками и прочей заботливой обслугой клипового мышления. Между тем перед нами автор остросовременный, избегающий всякого родства с минувшими эпохами и поэтами. Ни культурологических аллюзий, ни исторических реминисценций, ни даже стилевой игры. Вероятно, Анна Цветкова полагает всё это заёмным мусором, которым не стоит наполнять строки, если есть что сказать своего.

Тот же редукционизм царит и на формальном уровне. Из стихотворений безжалостно изгнаны почти все знаки препинания и заглавные буквы. При всей сомнительности этого модного приёма здесь это хотя бы выглядит последовательным. Впрочем, следы «классического» наследия русской поэзии ощущаются в предпочтениях автора при выборе стихотворных размеров. Подавляющее большинство текстов (и лучшие из них) написаны пятистопным ямбом. Это замечается далеко не сразу, мешают и формальный аскетизм, и лаконичность высказывания, и эмоциональный накал. В этой связи не знаешь, куда и отнести данного автора – к архаистам или новаторам. Впрочем, любая подобная классификация бессмысленна, а здесь она ещё и отвлекает от главного – текстов. Ещё цитата, вновь начинающая стихотворение: «я не скажу и ты не скажешь тоже / любовь как воздух непроизносима». Чем же и как продолжается эта прекрасная лирика, как она будет произнесена, вопреки своей извечной «непроизносимости», – слава богу, есть возможность узнать: читать стихи Анны Цветковой.

* * *

Осторожно, дверь открывается, а за ней
поле цветов, там – тропа из камней.
Синевато-сиреневатый дрожит левкой,
он станет мальчиком, если тронешь его рукой,
шелковым от макушки и до стопы.
Но это ли нужно тебе, чтобы дойти до конца тропы?

Тропа приводит к горе, гора ведет в облака.
Камни знают место, счет идет на века.
Но если обнимешь один, отдашь ему часть тепла,
он станет собакой, последует за тобой, куда бы ты ни пошла.
Проведешь ладонью по бархатному хребту.
Но это ли нужно тебе, чтобы подняться на высоту?

И ты выйдешь к вершине, облака с тобой наравне,
семицветным цветком отражается солнце в их снеговом руне.
Они станут слушать тебя, и ветер уже притих,
если вспомнишь по имени хотя бы одно из них.
Но кто ходит без спутников, забывает все имена.
Это новая дверь, в нее ты войдешь одна.

Поэтесса из Вологды Елена Югай не без стремления к экзотике отредактировала своё природное имя и публикуется под псевдонимом Лета Югай. В таком желании чего-то красивого, летнего и южного есть своя последовательность, но выглядит это необязательно. Столь же симпатичное, необязательное и внутренне неоправданное впечатление оставляют и стихи автора. Масса детских, сказочных и фольклорных мотивов, которые образуют довольно причудливую смесь: «рыба-кит», «мировое древо», «золотые шары», «Кафка-замок», «старый камень», который «стоит среди поля», «тропа из камней», чуть ли не жёлтого кирпича. Кое-где проступают явные интонации Бродского: «Зима здесь долгая – это замечаешь даже не в феврале, / а где-нибудь ближе к апрелю. Все божества на лыжах. / Идешь и думаешь, странно сказать «по земле»; кое-где употребляются и культурологические клише: «собственно, все равно: чаю, кофию, Мандельштама». Одно стихотворение о последнем школьном звонке начинается так: «А о нас говорили, что мы вконец оборзели…», и этот сленг поистине раздвигает горизонты. В другом – поэтесса с какой-то обиженно-детской интонацией признаётся: «Не читаю сто книг ни о Риме, ни о Китае». Третье стихотворение посвящено маме.

В подобном сочетании несочетаемого чувствуется судьба разносторонне одарённого, но неожиданно повзрослевшего вундеркинда. Сведения об авторе подтверждают это предположение. Так первый поэтический сборник вышел в свет, когда Лета Югай было пятнадцать лет, и она, очевидно, уже тогда имела, что сказать urbi et orbi. И этот и последующие сборники помимо стихотворений содержат на равных правах и авторские рисунки. О качестве последних читателю антологии, конечно, говорить невозможно, но такой декоративно-прикладной характер собственно поэзии настораживает. Ныне же поэтесса изучает фольклористику в аспирантуре. Пытается ли она при этом выйти из уютного фольклорно-сказочного мирка в своих художественных опытах – сказать сложно. Такое желание чувствуется в стихотворении, приведённом выше целиком, ещё в двух-трёх. Нужно ли это делать – сказать ещё сложней. Вполне возможно, призвание Леты Югай как раз и состоит в фольклорных стилизациях, благо любители их всегда найдутся. Но и в этом стремлении необходима интонационная последовательность, пока отсутствующая.

На этом стихотворцы, представленные в сборнике, исчерпаны, завершается и настоящая статья. В качестве резюме нельзя не отметить достаточно пёстрый состав и общую неравноценность «новых имён в поэзии». Безусловные таланты и состоявшиеся авторы соседствуют здесь с именами сомнительными или только ищущими свою интонацию. В этой связи хочется назвать и тех двадцати- и тридцатилетних поэтов, которым не нашлось места в данной антологии, хотя они при желании сумели бы её украсить или дополнить. Это и Полина Барскова, и Андрей Болдырев, и Георгий Васильев, и Линор Горалик, и Иван Зеленцов, и Ирина Каренина, и Мария Маркова, и Анна Матасова, и Григорий Медведев, и Анна Минакова, и Андрей Нитченко, и Александр Переверзин, и Вера Полозкова, и Ната Сучкова, и Ольга Хохлова, список можно продолжить. Речь идёт об авторах как безусловно одарённых, так и весьма спорных, как принимавших участие в Форумах молодых писателей России, так и нет, но достаточно известных, чтобы они были представлены в любой претендующей на полноту антологии современной молодой поэзии. Каждый из этих стихотворцев достоин отдельного разговора. В заключение же данной статьи её автору остаётся расписаться в неизбежно субъективном отношении к предмету и в чистосердечных попытках быть объективным, вчитываясь в стихи и отзываясь на них по возможности без гнева и пристрастия.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Коновалов Евгений

Родился в 1981 г. в Ярославле. Окончил Ярославский государственный университет, магистр прикладной математики и информатики. Преподаватель Ярославского государственного университета, занимается научной работой по теме, связанной с моделированием нейронных сетей. Кандидат физико-математических наук. Стихи пишет с 19 лет. Публиковался в журналах «Знамя», «Урал», «Интерпоэзия», «Новый б...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СИБИРСКИЙ ТРАКТ ГЛАЗАМИ ЧИТАЮЩЕГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА. (Критика), 163
СЧАСТЬЕ С ПРИВКУСОМ УЖАСА ТАЕТ ВО РТУ… (Поэзия), 135
ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 121
ПОЭЗИЯ И ЕЕ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 120
ШТРИХОВКА МАРТОВСКИХ БЕРЕЗ… (Поэзия), 118
ПОЭЗИЯ И ЕЁ НОВЫЕ ИМЕНА. (Критика), 117
НА ДРАНЫХ КРОССОВКАХ - ПО СТРЕКОЗЕ… (Поэзия), 116
УХОДИТ ЛЕТО, КАК УХОДИТ ЖИЗНЬ… (Поэзия), 070
СТИХИ. (Поэзия), 034
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru