Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Виктория Дергачёва

г. Екатеринбург

СВЯТЫЕ ЛИКИ

Два монолога
(Эта пьеса впервые была представлена в 2012 году на фестивале молодой драматургии "Любимовка" (в Театр.doc))

1.«Луч света»

Денис: Просыпались ли вы ночью с этим чувством, даже, если с кем-то, кто-то рядом, всё есть, даже шкаф-купе и новый журнальный столик, но вы просыпаетесь с этим чувством, со страхом, в слезах, а сердце стучит так, словно в последний раз, а валерьянки в доме нет, и вы вдруг боитесь, что это конец, потому что вы поняли всё. Я хочу сказать, простите, что так не понятно, у меня бывает, когда я волнуюсь, когда это чувство возникает, и сердце бьётся как в последний раз. Простите, я сейчас объясню, я соберусь, сейчас, подождите, я хочу сказать, просыпались ли вы с этим чувством, словно вы абсолютно космически, ну просто вселенски одиноки? Я хочу сказать, даже если кто-то рядом, дышит вам в висок, а рука обхватила вашу грудь, или груди, и тёплое человеческое дыхание это в висок всегда раньше успокаивающее, вдруг не помогает. Вы понимаете, о чём я? Об этом чувстве, словно вы букашка, песчинка и второй такой нет, а все эти «вторая половинка», всё лажа, и никто-никто никогда вас не поймёт, вы такой один, и так будет до самой вашей смерти, не достучаться ни до кого и, тем более, не докричаться.

У меня так было однажды.

Я проснулся, но рядом не было никого, я проснулся, и вдруг, сразу понял, что лучше сейчас умереть, чтобы не мучиться, чтобы не было этого абсолютно космического, ну просто вселенского одиночества, чтобы не запариваться, чтобы не терпеть рядом хоть кого-то, лишь бы, не быть одному. Я решил умереть, решил, что больше никогда никого рядом не будет, какой смысл, если вторых таких нас больше нет? Я проснулся и точно знал, что дальше нет ничего.

Так подумал я, Денис, чисто конкретный пацан, археолог, а потому гнусом еден, дождями мочен, залепухою укормлен, и прочая-прочая-прочая. И поэтому, из-за этого, из-за самого важного, собрал я спортивную сумку фирмы «Фирсачи», объяснил всё Ленке, которая толстая дура, и на девятом месяце, то есть беременна, говорит, что моим сыном Женькой. Объяснил всё Ленке, которая вроде как с моим даже сыном Жэкой под сердцем, и имела на меня какие-то планы, говорю же дура. И пошел, значит, я, далеко ли, близко ли, и пошёл, вообщем, я в путь дорогу по полям, по лесам, по деревням искать смысл. Ленка со мной попрощалась, сказала вслед непонятно, длинно, пространно, у меня аж мозги свихнулись от этого странного, вообщем, Ленка пожелала мне идти всюду, куда меня пустят, потому что я блажен и обубожен донельзя.

И потому что я прошёл полный курс многотрудной полевой археологии, и ручонки лопатой смозолил, дымами костровыми обкурен, шишками кедровыми бит и окриками начальственными оглушен, и поэтому, из-за этого, пошёл я в путь дорогу по полям, по лесам, по деревням, то есть на улицу Энгельса, там, где раньше рюмочная стояла, а теперь продуктовый уже. В этом продуктовом купил я коньяку в три Вифлеемской звезды, хорошего, нашего, не всякую заморскую гадость, купил масла сливочного, финского, на развес по десять гэрэ порция, хлеба чёрного купил порезанного, стерильного, всё это положил в сумку, которую купил месяц назад на рынке, вообщем, всё это разложил в спортивную сумку фирмы «Фирсачи», купленную мной на вещевом рынке, и пошёл на Юлькин четвёртый этаж.

Юлька мне обрадовалась ужасно, расцеловала в обе небритые щёки, спросила – чё припёрся, я ответил – блаженная Юлька – не гоже тебе, чистой деве, ругаться матом, мне приснилось, что целый мир рухнул, ты пойми, Юлька, мне срочно нужно к тебе под одеяло, и чтобы твоё дыхание чувствовалось на моей небритой щеке.

И потому что я работал с древнегреческими текстами, и выучил сто пословиц на латинском языке, и потому, из-за этого самого, с тех пор Юлька жила со мною, то есть я жил у неё месяца шесть.

Мы с Юлькой мечтали о счастье, лежали в постели, говорили о юдоли плачевной. Я часто спрашивал Юльку – представляешь, как хреново нам жить на Земле? И Юлька меня понимала, всё время кивала, в губы целовала, и вообще, чисто конкретно любила лик у меня на лице.

Однажды, я у Юльки увидел снимок, ну как, нормальную такую фотографическую копию, на нёй Юлька смеялась блаженно, и была как Мадонна вообще. Конечно, Мадонна, ответила Юлька, выпускной же тут, я полбутылки коньяка вылакала уже, а фотограф допил. После такого и кошка залает.

Юлька моя, пьяная Мадонна моя.

Невеста божья, голь бедовая моя. Я это сказал даже вслух, Юлька застеснялась, покраснела, и призналась, что действительно мечтала о принце, но пока доходили только кони на её десятый этаж. Я рыдал.

И рассказывал Юльке истории, например, про то, что и императрицы бывают разные, пусть не переживает, например, Пётя первый свою Марту нашёл у кого-то, и ничего, как говорят на латыни – Хистория эст магистра вита, то есть, значит, если прищуриться слегка, и надеть тёмные очки сверху, жизнь и история почти одно и тож.

И вот, из-за того что я так всё логично объяснил и даже расширил Юлькин кругозор, а значит, принёс благо, мы жили ладно, душа в душу, по-божески как-то так.

А потом оказалось, что Юлька блаженная подсела на что-то, в смысле, периодами ничего не втыкает, ни где остров-Баян, ни где север, ни где юг, сидит улыбается только, снежинки считает, в носу ковыряет как басурманка какая, про космос не слышит, советов не слушает. Я как узнал, так просто расстроился, вот прямо так и подумал, то есть осознал вдруг – да хрен огородный, хоть опять в паломничество по очагам несемейным иди, странствуй, но путь этот сложен, морально тернист, аки в лесу тёмном грехи таятся, а в кармане почти нет ничего, потому я решил пожарить говядину из Юлькиного холодильника, чтобы поесть и накормить мою блаженную Юльку, чтоб она делала без меня, то есть остаться ради неё самой, не бросать же девку на произвол судьбы.

Надо ж было тебе так влипнуть – подсесть на дневную дозу в десять гэрэ.

Палеолитическая моя Венера, Юлька моя.

И потому что это я уже откопал в Сибири Эмдер, а потом я откопал в Великом Новгороде старинный свиток, а кусок керамики, датированный двумя тыщами лет ниже нашей эры, у меня лежит в бельевом шкафу, и завёрнут этот кусок для сохранности в мой собственный чёрный в полоску носок, я решил, что хватит нам валяться без дела, пора сводить мою милую Юльку куда-нибудь, например, на каток. И посему, потому, то есть, что на дворе была зима, а точнее февраль месяц, мы с Юлькой, чтобы не замёрзнуть, всенепременно потеплее оделись и двинулись на уличный огромный загородный каток. На катке возникли проблемы, на катке оказалось, коньки выдавали только по паспорту, а Юлька сказала, что она никому в жизни свой паспорт не отдаст в чужие руки, и мне не позволит, кто их знает, что им в голову сбредёт делать с нашими документами, и из-за этой своей бабской принципиальности, и ещё из-за того, что денег у меня не было, Юлька заплатила за коньки своими наличными, то есть отдала не два личных документа, а внесла временный почасовой аванс. И покатили мы не по лесам, не по полям, не по деревням, и не по городам, а покатили по обычному загородному катку вокруг зелёной ёлки, не быстро, не медленно, не в гору, не с горы покатили, а по неровному льду кое-как. Юлька, вообще, вначале кататься не умела, часто на лавке сидела, по сторонам смотрела, я её возил за собой прицепом, а потом, вдруг, что-то случилось, а потом, вдруг, через сорок минут ровно, она выпустила мою руку, и куда-то зачем-то покатила вокруг ёлки, и куда-то для чего-то укатила одна. А пока я ждал её, как бы резко похолодало, я вдруг заметил, что каток некрытый, я вдруг заметил, что на улице минус тридцать, а значит, можно случайно простыть. И вот, когда появилась заплаканная Юлька, и вот, когда она с температурой назад прикатила, я взял её за холодную руку, и чтоб мне не простыть случайно, повёл срочно Юльку домой.

Странная она слегка, а вообще, конечно, больная.

Юлька моя, пьяная моя Ассоль.

Еле душа в теле, пополз себе за лекарством, то есть туда, где когда-то рюмочная стояла, а теперь продуктовый стоит.

А потому что чумы нет, и крестовые походы давно закончились, Юлька взяла и без моего согласия, без всякого моего конкретного разрешения перелезла в полупрозрачной ночнушке, в бесстыдной шёлковой комбинации к соседу через балкон. И там, у соседа, она из иностранного холодильника вытащила, то есть Андрей Семёныч уточнил всё-таки, что Юлька не вытащила, а стащила из импортного холодильника, короче, взяла и без спросу попользовалась техникой, съела бутерброд Андрей Семёныча с дорогущей ветчиной. Андрей Семёнычу это не понравилось, он пришёл ко мне нажаловался, велел забрать свою Юльку в китайской ночнушке, то есть велел увести мою блаженную обратно к себе на балкон. Вот так оно и было. Но в комнате у Андрей Семёныча я увидел шахматы, я давно не играл в шахматы, а у Андрей Семёныча оказался по шахматам первый разряд. И поэтому вполне понятно, и посему вполне естественно, что я позабыл про Юльку в рваной ночнушке, чтобы в шахматы с Андрей Семёнычем сыграть.

А был уже месяц февраль. В квартире, что давка в церкви, но посветлее как-то было от электрических свечей. Мы шагали с Андрей Семёнычем вровень ладьями, когда Юлька призналась, что пыталась в ванной топиться, но скоро события евангельские, вроде как Пасха должна быть скоро, а посему топится желательней как-нибудь попоздней.

И Юлька прибавила, скороспешно сказала такое, от чего Андрей Семёныч удивился даже, он на пять секунд поднял глаза от шахмат, от доски то есть, у него правая бровь поднялась от удивления, когда Юлька нарушила полифонию тишины. А всё от того, что Юлька призналась, окрест как-то пространно высказалась, она рассказала что, наверно, любви не бывает, а значит, и конкретных смыслов больше нет без любви.

Юлька всё это сказала мне. Мне. Только мне. Для меня. И вообще, по-моему, она на меня запала. Я понял так, бог высветился в её в глазах. В её глазах. Лазурью. Для меня. И мне, реально, даже пофиг стало, кто она там на самом деле: Мадонна или драная коза. Я вытерпел целую тираду Юлькину про счастье, и моя Юля даже плакала от любви. Навзрыд. В моих руках. Ведь вполне понятно, ведь вполне естественно, что так можно плакать только в переполненье чувств от чего-то подлинного, то есть от любви.

Вот так оно и было. А потом.

Потом Юлька всё это про счастье проговорила. Ну и потом прибавила тихо: «Ах, как я любила!». То есть она сказала: «Ах, я тебя так любила!». А потом добавила к этому «прибавила»: «Кирилл».

Да, вот так оно и было. Было так. Сей мир давно во зле лежит.

Ну и так как я не знал, что ответить на такое, когда глаза в глаза о высшем смысле и о бытие, то есть мне в голову не пришёл верный вариант, я решил на месте сымпровизировать, то есть ответить Юльке не боком и не косо, а посоветоватьей по-дружески не имитировать оргазм просто так.

И, вдруг, Юлька разревелась:


Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают –
Значит, это кому-нибудь нужно?

И Юлька выплакивалась:


Значит, это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Юлька проплакалась, вытерла сопли, и сказала, что потому что Земля круглая, нога её белая тридцать девятого размера порог сей зловонный не переступит, и вообще, потому что моя Юлька хочет жить по-человечески, она срочно пошла, то есть абсолютно самостоятельно полезла домой на свой балкон.

Нет Венер, нету Див, нет Мадонн.

А потом раздался звонок в дверь, я открыл, на пороге мент. Нет, нормальный такой очкарик с автоматом. Извинился за доставленное беспокойство и поинтересовался, не торгуем ли мы наркотой, им в отделение позвонили анонимные благожелатели, вроде как мы причастны к сбыту не в особенно крупных размерах. Мы ответили, что не причастны, и вообще, даже слово такое «наркотики» не выговорим, мол, это вообще что такое, и вообще, если не верит нам, чисто конкретным пацанам – в миру Денису и Андрею – пусть заходит и ищет тогда свою в прозрачных пакетиках белую десятиграммовую наркоту. Ну чё, мент извинился, что-то там нажал на автомате, зашёл и начал искать, не нашёл конечно, Юлька не дура совсем, спрятала, хрен найдёшь, и этот татар окаянный поискал, опять извинился, попросил расписаться в документе, я не понял, но расписался, чё мне жалко что ли, мент поблагодарил, поправил очки, подтянул штаны, а потом на пороге прибавил, он вроде как чуть не забыл сообщить – наша Юлька случайно упала, полезла с балкона на свой балкон, полезла и как-то упала прямо на ипотечные Петькины «Жигули». Вообщем, мент спросил – проблемы будут? Мы вспомнили, что, вроде, Петька так любил свою развалюху, что не только мыл её каждую субботу и среду, но и умудрился застраховать в Каско, а значит, у Петьки не будет особых проблем.

И потому что историк во мне умер, но пока ещё не совсем, а из латинских пословиц я почти всё забыл, я даже пошёл на Юлькины похороны, чтобы посмотреть как это бывает в жизни, а не на археологических раскопках.

Народ набежал разный, я своими глазами видел, как Юлькин знакомый по имени Димка пролил скупые чисто конкретно три мужские слезы. А вообще, чисто конкретно нормальный пацан этот Дмитрий. Этот сука-засранец, прости меня господи, подсадил мою Юльку на дневную дозу в десять гэрэ.

В принципе, всё было нормально, только бы у священника не звенел ещё мобильный, а то во время службы трезвонил Чайковский, и вроде, не в тему, да, в принципе, точно всё было нормально, но я отчего-то подумал – а Юльки блаженной ведь нет.

Вот так и было. Было так. А потом откуда-то сверху, из серого неба появился луч света, это было круто, прожектор свыше, все зашептались от неожиданности, такой спецэффект, а после решили, типа, теперь всё хорошо, без проблем, она прибыла по адресу. Теперь всё хорошо, без проблем. Без проблем теперь всё. Как-то так.

А я, вдруг, вспомнил Юлькино:


Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают –
Значит, это кому-нибудь нужно?

Я услышал детское:


Значит, это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Было так. Как-то так и было.

Потом я попрощался с Юлькиным телом, выпил водки, полчаса посидел для приличья, ну и, вообщем, плавно двинул домой.


Голоса:

– Граждане пассажиры, помочь надо, наледь у нас.

– Чё не едем-то?

– Граждане пассажиры, наледь у нас, не можем ехать дальше.

– Не пОняла, чё не едем-то?

– Граждане пассажиры, не сидите, наледь у нас, пойдите толкните чуть-чуть троллейбус уже.

– Твоя обязанность.

– За что билеты платим только?

– Мужчины, пойдите подтолкните немного. Мужчины, я дверь открою заднюю, пойдите толкните троллейбус, иначе будем стоять тут.

– Мне в поликлинику надо, у меня спина больная, езжай давай.

– Наледь там, граждане пассажиры, мужчины толкните троллейбус. Мужчины?

– Вижу одного.

– Мужчина, а мужчина, пойди пособи.

– Задремал у печки вроде.

– Не работает она, печка, примёрз, толкни его.

– Мужчина.

– А? Чё?

– Сынок иди, пособи, мне в поликлинику надо, спина больная,

– Чё толкаешься?

– Сынок иди толкни троллейбус пару разков.

– Чё я-то сразу?

– Нам рожать ещё.

– И чё? Я тоже.

– Ты не хами старшим. Сидишь на месте для пенсионеров, ты не хами, лучше помоги женщинам.

– У меня тоже пенсионное. Сама толкай.

– Такой малец, а уже хамло.

– А по шее?

– Говно говном.

– Да отстань ты от него, вон ещё один. Интеллигентный вроде.

– Где?

– Вон в уголке стоит.

– Мужчина, пойдите толкните троллейбус, а то так и стоим ведь.

– У него плеер в ушах.

– Мужчина.

– А? Чё толкаешься?

– Мужчина, идите толкните троллейбус, наледь у нас, вон водитель сказала.

– Толкните пожалуйста.

– Сама толкай. Чё пристала?

– Тоже хамло.

– А по роже?

– Да давайте я толкну уже!

– Спасибо, молодой человек, пару разков всего, настоящий защитник, не то, что эти два му…ка.

– Мы вам поможем.

– Бабы взялись.

– Раз!

– Ещё раз толкните. Граждане пассажиры, выйдите пока из транспорта.

– Сама сидит из термоса чаи пьёт.

– Два!

– Выйти бы надо.

– Три!

– Выйдите, вашу мать!

– И не надо так орать в микрофон свой, разоралася, вышли уже.

– Четыре!

– Ещё!

– Пять!

– Ещё!

– Шесть!

– Запрыгивайте!

– Скользко, тормози!

– Не могу, опять встанем!

– Моя спина!

– Подождите, мне надо, у меня очередь!

– Прыгай!

– Граждане пассажиры, едемте, от лица трамвайно-троллейбусного депо выражаю благодарность за оказанную помощь общественному городскому транспорту Ленинского жилого района.

Просыпались ли вы ночью от того, что кто-то для вас важный вдруг проснулся и понял однажды, что он один во всей вселенной и больше нет никого, даже если вы рядом и дышите ему этому важному кому-то в висок, а ваша рука у него на груди, или на её грудях, а вы знаете, что только вы, вы один можете этому кому-то важному помочь?

И знаете, я вдруг подумал, мы произошли из взрыва, из частиц, стали целым, и когда-нибудь мы взорвёмся, вся наша галактика взорвётся, наш мир разлетится на миллионы частиц, вселенная рухнет, но скажите-скажите, кто-нибудь знает, что за вселенной? Что? Что? Что? Никто не знает, я тоже не знаю, и ни один учёный не знает, потому что не существует телескопов, способных туда заглянуть, но после взрыва, частицы нашего мудрого мира, частицы нас всех станут частями чего-то нового, войдут в какой-то новый мир.

И потому что я не хочу, чтобы моя вселенная рухнула от чьих-то войн, и поэтому, из-за этого, пошёл я не по дорогам, не по тропам, не по лесам, не по деревням, а поехал на городском транспорте, то есть конкретней поехал на красном троллейбусе № 12 домой, и готов я был от Ленки получил десять раз по шее, воспитывать Жэку, моего точно сына, и попробуйте только не верить, потом ходить на работу готов был, ужинать дома, мыть посуду неделю, когда надо выносить мусор, есть горелую запеканку, вообщем, любить мою толстую дуру, Ленку мою.

А Ленка ушла.

Конец

Март 2012 г.

2. «Матрёшка»

Маша: Он сделал глупость. Все делают глупости. Все ошибаются. Точно. Точно. А потом он поймёт всё. А я дождусь. Да. Да. Да. Она его приворожила. Она такая. Коллега хренова. Я сразу поняла. Я его предупреждала, что она его приворожила, и он уйдёт к ней. Каждый день ему об этом говорила. Каждый божий день. И как в воду глядела, он ушёл к ней. Почему? Не пойму.

И вот из-за дел минувших, а, может быть, и из-за чего ещё, я двинула куда подальше, а точнее, я двинула в монастырь. И через шесть часов пути в грёбаной маршрутке, после которой до сих пор не чувствую спину, я подумала, а нахрена я туда еду. А просто так еду на природе пожить. И вот. Стою я такая на окраине мухосранска, похоже, что на остановке. Стою, вижу бабу с пустым ведром. Подваливаю к ней. Спрашиваю, чего стоите? Она говорит – а просто так стою, щёлкаю семечки, чё припёрлась, понаехали, не лезь ко мне, жду городской транспорт. И я – просто так, говорю, постою. Стоим, потом, спрашиваю, сколько будем ждать ещё деревенский автобус? Она отвечает – ну, где-то около часа, у нас вообще-то имей в виду малометражный город, сама деревня, если очень надо иди пешком, сперва прямо, прямо, а потом направо, там далеко идти по дороге, минут десять по грязи, в твоих, вот умора, тряпичных унтАх. Буду, говорю, иметь в виду, что малометражный город. Стоим. Вскурнули. Стоим. Дышим одним и тем же навозом. Час стоим. А автобуса нет и нет. Темнеет. Я темноту не люблю, особенно, в засраных мухосрансках, поэтому двинула с горки, по-моему, в центр, мимо коричневого, по-моему, ручья.

В однотыща-двутыщном году нашей эры, а может быть, до, я не помню, не знаю, он ушёл к ней, к этой стерве, мрази, не важно, я простила, простила, простила, к тому же они уже разошлись, это рок. Это месть. По заслугам всё им.

Ну и вообщем, где-то к вечеру, приехала я в этот самый засранный город, прошлась, а там, знаешь, в центре одна-единственная гостиница есть «Магнат», пришла такая к си-кью-ри-тэ, говорю такая здрасти, дайте мне номер с видом на монастырь, какой-то у вас, я бы сказала, дерьмовый город. Си-кью-ри-тэ говорит, и вам не хворать, говорит, вот ваш ключ, говорит, ключ в ваш личный неубранный номер, вы, говорит, извините за это, мы вашу особу не ждали, зато у вас, замечательный номер с чудным видом на монастырь.

Вид был нереально реальный. Представьте. Монастырский комплекс начала двадцатого века. Ну и, сами понимаете, очумелый вид с монастырского холма. Я бы сказала чудненько. Благолепенько. Вот только река с этой точки обзора, к сожаленью, была не видна.

А речка, между прочим, была что надо. Я потом на следующий день по берегам прошлась. Осматривала виды. Детишки на берегу готовили к путешествию перевязанного ёжика. А чтобы ёж не скучал, положили на плотик ломтик бородинского хлебушка ему. И я смотрела на это, я вспоминала, что у меня в детстве был тоже ёжик. Я этого ёжика очень любила. Мне его в крапиве нашли и домой принесли. Ну, так вот. Принесли. Я думала об этом, я вспоминала, когда смотрела на плотик с перевязанным в лапках ёжиком, который на плоту в путешествие по речке уплыл.

Тот день был чудесен, малометражно просторен. Мягкая весна подсушила кору. Закат догорал. Вечерело. Пахло набухшими почками и почему-то пахло липой на том берегу.

Следующим утром я пошла в монастырь, постучалась в дубовые монастырские двери, попросила попить, а потом ещё поесть, а потом ещё в келье пожить денёк. Но меня почему-то не пустили даже за стопроцентно наличные евро в отдаленную келью. Уточнили, правда, мол, мне можно приходить и молиться каждый день по часку.

В церковной лавчонке, в которую меня отправили по-малометражному приодеться, читал книжку священник Илларион:

– Здрасте.

– Храни тебя господь.

– Меня это. В монастырь не пускают без юбки. Где тут у вас облаченье будет-то, а?

– Вон там в уголке присмотри.

– А чё они какие-то грязные как тряпка пылевая, а? Вот засада, а джинсА новая. Мне ещё хотелось это, типа, того, заказать.

– Себе литургию? Оная стоит тыщу рублей.

– Не себе.

– Тогда десять.

– А вы за исполнение желания молитесь?

– За заветное тыща рублей.

– Ага, щас. Свечки можно?

– Какие?

– Монастырские.

– За сто?

– А попроще нет что ли?

– За десять?

– Ага, и че, поди, за десять топиться быстро? Туда-то наверх дойти успеет, а?

– Вот за сто.

– Обдиралово. Всё равно погасите через пять минут и переплавите. Мне подружка рассказывала, что плавите, не прокатит, мне за десять, двадцать штук.

– Вот за десять.

– Ну и чё, итого, с меня будет-то сколько?

– Тыщу рублей.

И на этом событии мы со священником Илларионом разошлись.

Ты не кручинься, живи в миру, живи с миром, а если будешь прилежно молиться, до тебя снизойдёт Святой Гавриил, так сказала мне странница Прасковья, на сон грядущий благословила, чтобы мне можно было, как будто в келье, в гостинице жить.

Я действительно жила как в келье. Спала на полу, питалась скудно: хлебом, мазала кусок отбивной кетчупом из трав. Я хочу просветиться. И поверить в чудо. Я хочу помолиться. Только меня в детстве не научили как.

И он снизошел, залез, через одно из фирменных окон, благо я поселилась на первом этаже. И он рассказал, что не стоит плакать, по закону переменчивости впереди что-то светлое уже.

Святой Гавриил сказал: давай забудем об этой отвратительной погоде. И поговорим о… море. Море. Знаешь ли ты, что такое море? Конечно же, знаешь, но я всё равно расскажу тебе о море. Знаешь ли ты, что с весны утром мы, живущие на этой широте, спокойны от одной и той же песни. Я, например, всегда непроизвольно улыбаюсь, предвкушая её, уже впитывая новый, такой похожий на все остальные и, может быть, этим прекрасный день… Я говорю о соловьиной песне. Птицы вырывают из объятий сна и служат поводырями сновидений, и мы от мрака на ощупь, только на звуки из пения – идём к свету нового дня. У моря же нас будят чайки. Только своими перекриками они умудряются бросить в нас солёный запах моря. Вначале кусочек, подманивая, но потом – щедро дарят нам этот морской воздух. Океан воздуха. В нём всё – но первенство, конечно, у солнца. И у солёного моря. Как парное молоко, целебный воздух наполняет лёгкие и с первого вздоха этим воздухом включается программа на восстановление наших замученных зимами тел. Изнутри воздух напирает, а каждая клеточка жадно впитывает в себя целебный кислородно-солоноватый коктейль. На лицах появляются блаженные улыбки, потому что морской коктейль бьёт в мозг и, не смотря на степень сытости – опьяняет.

А если полежать на песке с закрытыми глазами, а потом их открыть, то мир станет цвета моря. Ведь есть такой цвет – цвет моря.

Лежать на песке, раскинув руки, пить морской солнечно-солёный коктейль и просто быть в неожиданно создавшемся уютном коконе. Желательно вечно. Питаясь, впитывая в себя окружающее тепло. Запоминая каждой клеточкой своего тела это ощущение, чтобы потом в нашу исконно русскую зиму попытаться воскресить. Разжечь. Согреть себя. Можно закрыть глаза и представить, как клетки организмов неохотно отдают эти кусочки моря. Тогда загары потускнеют, лица станут растеряннее, волосы потеряют запах веснушчатого солнца, а носы покраснеют от насморков. Останется только память об уютном коконе и море.

Поэтому, те, кто добираются до моря первые дни просто лежат на песке. И улыбаются всему миру. Наступает Нирвана, кажется, это и есть буддийское состояние покоя. Тело отказывается покидать берег. Ну, разве только для того, чтобы окунуться в горячую воду. Несколько дней спустя «батарейка» заряжена, усталость уходит глубоко в землю, можно начинать двигаться, осматриваться. Неизменной остаётся улыбка – морская Нирвана.

Оно есть где-то – море. Без разницы где. Главное, чтобы с чайками и отражающимся в воде небом. С солёно-солнечным воздухом. Главное, чтобы мы знали. Главное, чтобы оно было – с экзотическими пальмами, слишком бьющими по глазам яркими цветами и непонятными блюдами, вкусными, но противопоказанными нашим непривыкшим желудкам.

И тогда мы переживём любую зиму. Тем более, зима у нас стала мягче. Ещё мы переживём все негативные черты чужих характеров, пустые взгляды, перекошенные в крике рты и разлетающиеся в запале слюни, пошлость и узость в отношениях, кажущуюся рутину дней. Много всего переживём. Обещаем. Главное, чтобы мы знали, что мо-ре есть.

Мо-ре. М.О.Р.Е. Первая и последняя буквы связаны с сушей, а между ними буквы принадлежат воде. Такие же синие, лёгкие, прозрачные, солёные. Мокрые.

Давай, я расскажу тебе о мо-ре. Ведь я его помню до сих пор, хотя, в последний раз мы виделись 150 лет назад.

Святой Гавриил попросил не портить ему статистику и репутацию в освобождении. Я и не порчу, говорю, спасибо, говорю, здорово мы с вами поговорили, спасибо, что всё мне так подробно объяснили, вы меня и от него и от неё освободили. Просто чудненько. Благолепненько. Ну, что вы, это вам спасибо, сказал, надевая рубашку Святой Гавриил.

А потом, на следующий день, ко мне подошла девочка в валенках, сказала, что из-за наступающего наводнения, нужно срочно залазить на дерево, или на ближайшую крышу, вообще, к моему сведенью, на её крышу, поместятся человек пять, есть одно дополнительное место, есть предложение за тыщу в сутки. Я, конечно, слышала об осадках, об их избытках в данной местности, и всё такое, всякое бывает, снег бывает в июне, но конкретно сейчас, нет никаких осадков, пусть сама лезет на свою крышу, на улице уже двадцать пять, безветренно, солнечно, распогодилось по полной, сейчас бы на море, но я приехал в монастырь.

Вообще, прикольно было бы в этом замечательном городе открыть какой-нибудь салон Спа, например, с элитными услугами, для избранных и не только, конечно ещё и для местного населения, может быть.

От этого замечательного размышления меня слегка отвлекла опять в валенках девочка, которая попросила хотя бы денежку, чтобы за вчера поесть. Я вспомнила, что тоже с утра не ела, попросила девочку не отвлекать меня от размышления, потому что я тоже теперь думаю, где бы самой поесть. Тогда девочка ногами затопала, разоралась опять про понаехали пользоваться блАгами их родины, о том, что подожжет гостиницу и только из-за меня. Как было бы удобно, подумала я, мы подружимся, в отсутствие основного конкурента, можно открыть мини-отель втридорога при моём будущем шикарном салоне Спа.

Святой Гавриил, который пришёл вечером, говорил: ты помнишь раннюю зиму, Маша? Помнишь, когда впервые за долгое время – на улице изморозь и благодаря ней чувствуется – близко, совсем близко зима…. И опять все залягут в спячки вместе со своими проблемами, душевными сбоями... Подумать только, впереди то время, когда люди будут носиться в пёстрой сумятице по магазинам, вдыхать запах мандаринов, хвои, и улыбаться, потому что праздник рядом, потому что в этой суматохе – в этой массе лиц – мы уже не одни, мы – вместе. Как же, наверное, весело толкаться у прилавков, прицениваясь, подбирая каждому из своих друзей обязательно необыкновенный и специальный подарок.

А помнишь тот особый период полусумрака, когда включаются гирлянды, витрины и мы окунаемся в сказку. Блестящую сказку. В которой можно закрыть глаза на десяток Дедушек Морозов на одной улице, на свернувшегося бомжа под наряженной пустыми бутылками ёлкой. Вообще на многое, потому что сердца наши требуют чудес.

В этот период не надо ничего себе доказывать, Маша. Можно просто отправиться на каток и опять оказаться «вместе», смеяться с абсолютно незнакомыми людьми, знакомиться, а через десять минут забывать друг друга.

Как же это прекрасно.

Можно отправиться на лыжах в парк, к друзьям петь под гитару на маленькой кухне, а можно, просто завернувшись в плед пить классический чай с молоком, смотреть сквозь узоры окон на падающие хлопья снега…

О чём думает снег, заглядывая в наши окна и встречаясь с нашими задумчивыми взглядами?

А этот ваш человеческий ритуал, именуемый украшением ёлки? В начале ставятся свечи-гирлянды, потом выбираются самые красивые шары – красные и синие, лучшие старые и новые игрушки, а под конец – всё припудривается «дождём», предусмотрительно закутанным с прошлого Нового года в газету. И, наконец, дело доходит до звезды. Или сосульки. Это ваша, Маша, главная ценность. И кто сказал, что зима – это только холод. Зима делает невероятное: разогревает наши сердца, которые тянутся друг к другу. Потому что зябко и тускло. И, может быть, если бы не существовало этого времени года, не ценились бы освященные чьим-то светом окна. Пусть искусственные. Но значимые…

Перелезая через окно, Святой Гавриил предупредил, что у него дела, дела, ему давно уже из города сваливать пора, но он будет помнить меня стопудово.

Я пришла в монастырь, в моём спа-отеле будет тайский массаж для релаксации, матушка смотрела-смотрела, да вдруг и говорит – тебе бы сейчас помолиться. А я не умею, говорю, как вы думаете, спа-отель в соседнем ареале будет защищён от инфляции?

Матушка шепчет – ты успокойся, объясни и попроси. И проси за сегодня.

И я стала объяснять и просить.

Дело в том, что я слишком привыкла к боли. Я переболела всеми болезнями в детстве. Я привыкла к боли. Режь меня. Бей меня. Всё терплю. Как собака я. Хоть топи. Только своими руками чтобы топил. Нежно. Я люблю тебя. Да. Да. Да. И рыдая. В слезах. Здесь. Сейчас. Повторяю одно. Я люблю тебя. Милый. Родной. Самый лучший на свете. Повторяю тебе. Повторяю одно. Я люблю тебя. Я. Люблю. Тебя. Тебя одного. И рыдая. И заламывая руки. Здесь. Сейчас. В запястьях заламывая руки. Как крылья. Крылья. С надрывом. Красиво. Я красивая? Посмотри на меня. Не смотришь? Не красивая я? Не красивая я для тебя? Я люблю тебя. Не слышишь? Нет, всё равно слушай. Сквозь невзгоды. Сквозь вихри. Сквозь плазму. Я люблю тебя. Тебя одного. Я найду тебя. Я до тебя дойду. Ты ушёл. А почему ты ушёл? Ты опять с этой девкой? Я люблю тебя. Хоть топи. Только сам. Только нежно. Я люблю тебя. Я ж люблю тебя. Я люблю тебя. Почему ты ушёл? Почему? Как ты мог? И за то, что ушёл, за то, что не любишь, вот возьму и не буду никого любить. Всё стерплю. Не люблю тебя. Так и знай. Всё стерплю. Не люблю тебя. Вот с сегодняшнего дня, клянусь, не люблю.

Матушка шепчет – молишься?

Да молюсь я, молюсь, отвечаю.

Матушка шепчет – ты попроси, объясни и проси за сегодня.

А сегодня я злая как собака. Так и тянет вцепиться кому-нибудь в глотку, и рвать. Бесит всё. Бесят люди, бесят машины. Бесят шины машин, за которыми не угнаться, как не старайся, я не могу догнать. Бесит запах не той резины на шинах. Бесят сучки в магазинах, рядом с похотливыми кобелями. У этих сук воротники из наших собачьих шкурок. А запах мёртвый. Мёртвый. Бесит всё. И болит голова. Так и тянет погрызть мозговую кость. Я сегодня собака. Собака. Ты идёшь. Не пинай. Это я. Посмотри мне в глаза. Я пока ещё собака. Мне без разницы, кого в клочья порвать. Я хочу стать живой. Человеком. Я хочу стать опять человеком. Только вот. Вообщем, мне уже двадцать минут не отвечают – как?

Там за окошком кельи притаилось лето, трелью дивной заливался соловей. Я молилась, а потом размечталась, что если б её встретила, все волосы бы крашенные повыдёргивала ей.

Услышь меня, пожалуйста. Эй, ты. Где-то там. Высший свет. Я прошу, посмотри на меня. Я прошу, на часок, на полчасика вниз спустись. Приспустись. Для меня. Для меня улыбнись. Для меня для одной. Для меня. К чёрту всех. Мы одни. Я прошу, на минутку, я прошу, на секундочку для меня для одной приспустись. Яркий свет. Яркий свет залетает в окно. Так темно.

Матушка шепчет – молишься?

Я прошу. Я прошу. Я прошу.

Эй, ты там наверху. Я пришла. Я дошла. Здесь стою. Пред тобой. Высший свет. Высший свет. Я боюсь. Я прошу, на секундочку, на мгновенье в окошке мелькни. Тебя нет. Почему?

Матушка шепчет – объясни и попроси за сегодня.

Я потом объясню. Я молюсь.

Высший свет, прости меня. Прости меня за то, что если бы могла, от той любви, которая переполняет тело, твоё бы сердце съела, сожрала. За то, что не отдам, не отпущу тебя. Я уничтожу, раздавлю тебя. И никому не дам тебя в обиду. Я уничтожу, раздавлю себя. Прости меня за то, что я так сильно ненавижу. За то, что так люблю, что ненавижу. Прости меня. Простишь меня?

А я простила. Простила. И даже её, эту мразь, простила. Я решила приехать и сказать им об этом. И вот, знаешь, приехала в этот малометражный город, сходила, положила им цветы на могилки. Сказала – здрасте, живите в миру, живите с миром, потому что я простила. Я простила. И пришла сказать вам об этом. Вообщем, живите в миру, пусть будет прахом мир, живите с миром. Теперь можно вздохнуть.

В церковной лавчонке читал книжку священник. В уголке развалялось тряпьё. Я топталась в дверях и, вдруг, мне стало стыдно перед священником Илларионом снимать с новой джинсЫ барахло.


Голоса:

– Копейка с пятёркой налеталися и втюрились друг в друга.

– А?

– Авария, говорю. Налетались, говорю. Стоим.

– Ой, налетались-налетались.

– Мне заезд большой надо будет делать. Фонарики у копейки всмятку.

– Да. И чё?

– Капчё.

– Пригодица.

– Дай воды напиться.

– Чё ты, надо, делай, чё стоять что ли. Сгодица.

– Дай воды напиться.

– Да пошла ты.

– Сама дура.


Ну, вообщем, в выходные на той неделе я ездила туда, в тот самый город просто так где-то там побыть. Так получилось. Я ездила. Ну и съездила. Ну и вообщем, нормально. И ни о чём не жалею. Вообще не жалею. Отдохнула что надо. Отоспалась даже. Там в центре, ну типа, в центре, гостиница есть – «Магнат». Такая, знаешь, местечковая роскошь. Между прочим, ставлю все четыре европейские звёздочки. Прилично очень. И вообщем, показывать не стыдно никому. И даже на фоне хрущовок почти круто. И все там, в этом городе, почему-то как-то счастливы. И вот сейчас, даже у себя дома. Я думаю об этом неделю. Почему они счастливы? Отчего?

Почему?

Конец

Май 2012 г.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Дергачева Виктория

Родилась в 1986 г. Учится в Екатеринбургском государственном театральном институте, «Литературное творчество» (курс Николая Коляды). Публиковалась в сборнике «Я не вернусь: Пьесы уральских авторов» (Екатеринбург, 2011), в интернет-журнале «Клаузура». Участник 11 Форума молодых писателей России. Участвовала в конкурсе сценариев «Копилка» в рамках международного фестиваля социального к...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

МОЙ ОБЕРЕГ. (Драматургия), 138
ВЕРНИСЬ, ЛЕСНОЙ ОЛЕНЬ, ПО МОЕМУ ХОТЕНЬЮ… (Драматургия), 132
СВЯТЫЕ ЛИКИ. (Драматургия), 129
ШИНШИЛЛИН ГОД. (Драматургия), 122
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru