Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Владислав Пасечник

г. Барнаул

«ПЕРС» АЛЕКСАНДРА ИЛИЧЕВСКОГО


Роман Александра Иличевского «Перс» – неоднозначное произведение. К знакомству с ним нельзя подготовиться. Неискушенный читатель в этом романе рискует заблудиться. Читатель искушенный заблудится нарочно: выбросит компас, потеряется, пропадет из мира на несколько дней.

Топография романа слишком сложна и не поддается детальному описанию. В общих чертах его можно представить как протяженную область, которая на западе граничит с Голландией XVII века, а на востоке упирается в горные хребты Ирана времен хашского режима. Область почти необитаема, в редких населенных пунктах живут суфии. Каждый из них герметично существует внутри своего созерцательного опыта.

Создается впечатление, что люди совсем не интересуют автора, и присутствуют в тексте на правах реквизита. Кажется удивительным, как на этом просторном живописном полотне еще встречаются робкие «заусенцы» монологов и характеров. Но и эти огрехи сглаживаются на общем плане тем фактом, что все персонажи в романе говорят на одном, визионерском языке. Повествование от лица какого-либо персонажа, почти всегда - ключ к новой изобразительной единице.

Автор усердно наблюдает персонажей, описывая их сочно, независимо от того, какое пространство они занимают на общем полотне. Каждый портрет неповторим: вороной ассириец Хашем, хлесткий, ловкий парень Садад аль-Мукри, который превращается в прозрачный фонтан через несколько абзацев после своего появления, сюрреалистический Бедовый Хайнц, который появляется как deus ex machina, с тем, чтобы тут же раствориться в гуще собственных галлюцинаций.

В эстетическом плане роман приближается к фильмам Александра Сокурова. Это сходство усугубляется тем, что автор зачастую возводит изобразительность в кинематографическую степень: «Знакомый ранее только по полотнам пейзаж захлестнул сетчатку, превратил мозг в зрячий колодец бесчувствия».

Центральный сюжет присутствует в значительном объеме текста как едва ощутимый сквозняк. Основное же действие распылено во времени – подобную картину мы уже могли наблюдать в «Маттисе». Имеют место частые переходы во времени. Авторский взгляд не задерживается надолго на одном эпизоде. Здесь нет ничего удивительного: неустроенность, судьба со множеством изломов, полная противоречий - очевидный лейтмотив современной литературы. Повествовательная линия это почти всегда ломанная кривая. Портрет рока, враждебной человеку жизни в романе - это первомайская демонстрация, вероломно сметающая построенную детьми «Голландию Кееса».

События имеют протяженность в пространстве, но не во времени. Поэтому каждый эпизод существует в стагнации – он не развивается сам по себе, то же самое можно сказать и о персонажах – большинство из них можно безболезненно удалить из текста, не нарушив его целостности.

Следует отметить большое мастерство автора в выстраивании семантических моделей. Пример – развитие одного зооморфного образа на протяжении текста. В начале романа автор придает Москве ветхозаветный облик – она лев, поверженный Самсоном:

«Ясно, что невыдуманные города строятся не по плану, а согласно скелету рельефа: подобно тому, как пчелы осваивают остов павшего животного, желательно крупного, например льва».

Автор вполне однозначно указывает, что и СССР здесь - тоже лев, в костях которого завелась пчелиная, неупорядоченная жизнь.

Много позже, он фактически дублирует это сравнение, но уже в другом контексте: в теле мертвого буйвола возникает муравейник: «Великая убитая сила поверженного гиганта меня ошеломила. Я исследовал потрескавшийся рог, бешенный остекленело мутный глаз, другой прищуренный глаз, длинные ресницы и густую муравьиную дорожку с хребта на шею, пропадающую за лиловой губой. Зернистые глянцевитые муравьи тащили в быка свои яйца».

Иногда автор приводит несколько тривиальные посылы, сродни коанам, или парадоксам Джона Беркли («Было ли время, когда человека не было? Что было, когда некому было наблюдать и мыслить?»), с тем чтобы в конце абзаца сделать достаточно интересные выводы («Вслушиваясь в музыку, человек с неизбежностью подвержен мысли»). Таким образом, автор на границе с пошлостью, сохраняет баланс «на одной ноге».

Иличевский вживляет своих героев в ландшафт, но и ландшафт приобретает черты действующего лица. Город-персонаж Москва, - лев с человеческим лицом - существует в романе на тех же правах, что и Бедовый Хайнц: «Однажды я вдруг понял, что город — живое существо, что он дышит и мыслит... И тут я содрогнулся, как содрогнулся бы всякий, вдруг осознав, что сейчас он не сидит на стуле, не идет по улице, а плывет в брюхе Левиафана. Здесь как минимум есть два варианта: либо навсегда зажмуриться, либо попытаться выбраться и заглянуть этому чудищу в глаза».

Фактура романа неоднородна и в стилистическом плане. Слог автора, временами густой обволакивающий рассудок читателя своей избыточностью, в определенные моменты становится по-журналистски сухим и обстоятельным. В этом контрасте, однако, нет противоречия – он только подчеркивает одну из важных идей романа: пространство современных информационных и коммуникативных технологий постепенно принимает в себя сферу духовной жизни:

«В любой стране, в пределе — во всем мире — при должном развитии цивилизации можно построить сетевое гражданское общество, чья мораль и экономика могут быть мощнее того, что есть в реальности». Автор обещает нам явить мессию информационного века: «И вот в таком зародыше, в некой социальной сети появляется пользователь-герой, который, основываясь исключительно на своем виртуальном образе, начинает вести людей в сторону света».

Виртуальное мессианство Воблина органично сочетается в романе с гностическим мотивом поиска главным героем «последнего универсального предка», - LUCA. Метафизика информационного века близка хоккинговской натурфилософии. Научное знание подменяет религиозное откровение, антибиотик – чудо исцеления. В этой подмене нет ничего дурного. Это мир состоявшегося будущего, суррогатная реальность, предсказанная фантастами еще в первой половине XX века.

Автор явно обещает нам визионерский экстаз: по мере развития действия то один то другой персонаж приближается к этому состоянию. Однако сама идея передачи такого опыта в литературе сомнительна. Об этом говорил в свое время Ибн Туфейль [стр. 36. Ибн. Туфейль Повесть о Хаййе ибн Якзане пер. с араб. И.П. Кузьмина. М., «Художественная литература» 1978 – 150 с.]:

«Когда же кто-либо решается на это и берется описать это устно или письменно, то меняется самая сущность созерцаемого, и оно становится явлением другого, умозрительного порядка, потому что когда оно облекается в буквы и звуки и приближается к миру видимому, то ни одно доли образа или состояния не остается у него от прежней его природы, и определения его расходятся чрезвычайно».

Персия Иличевского несимпатична. Иран, Азербайджан – это мир пустыни, созданный многовековой эрозией. Автор скрывает личности азиатов за ретушью косных, варварских традиций. Исключение составляет Хашем. И этот запустелый мир несет в себе знаки советского прошлого в Иране - копейка, разорванная рубаха-комсомолка, нерейсовые "пазики". Иран предстает как своеобразный исторический двойник, брат-близнец СССР. Америка возвышается над высушенным костяком Востока в образе моряка-гиганта Керри. Керри обладает восточной девицей Гизюль – здесь автор расставляет гендерные акценты между культурой мужеской и женственной. Торжество американца над Востоком очевидно: «Как потомственный военный, который в походах против русских управлял огромными кораблями, может бояться ничтожного малограмотного азиата?». В конце концов, Восток берет реванш, но это пиррова победа: столкновение Запада и Востока – это протянутая пачка денег против выброшенного вперед ножа, а нашем мире даже ребенок знает, какое оружие сильнее.

В мире Персии у Керри есть симметричный персонаж – «ассириец» Хашем. Подобно главному герою, Хашем как и главный герой – Илья - ищет сумму передового научного знания, эти двое выводят алхимическую формулу из обыденного, светского. Они стараются разрушить храм старой веры, той, что хуже безверия, чья суть - властвование и подчинение. В геноме человека они ищут стихи, заклинания, псалмы.

Хашем удивительным образом повторяет судьбу иранского пророка Мани, который в свое время пытался вывести сумму из трех важнейших монотеистических религий христианства, иудаизма и зороастризма. Волею автора, или благодаря удивительному совпадению, Хашема в конце концов постигает та же участь, что и Мани – с него живьем сдирают кожу.

Что же в итоге? А в итоге получилось как у Достоевского: ходил развлекаться, попал на похороны… детства. Смерть Керри, затем Хашема, и эпилог, который дал удовлетворительный ответ на вопрос – каким же он должен быть, новый мессия? Во всяком случае автор, считает вопрос разрешенным, и этим освобождает себя и читателя от визионерского транса. Трудно сказать, где по замыслу автора должен наступить эстетический катарсис. Финал романа оставляет вопрос – был ли этот обещанный суфийский халь, (1) или автор опять обманул читателя?

Роман Иличевского трудно читать. Илличевский слишком интеллектуален для широкого читателя – это факт. Возможно, главное препятствие заключается в пресловутом «аристократическом небрежении к действительности».

Однако вышесказанное нельзя однозначно отнести к авторским неудачам. В любом случае, в прозе Иличевского интеллектуальное не выходит за границы разумного. Автор остается именно в тех пределах, за которыми прекращается художественная литература и начинается виталический бред. Иличевский пишет, и он пишет смачно, и хочется, чтобы он написал еще. Стирая границу между кипучей, беспокойной современностью и ветхозаветной древностью, он остается на «своем месте», на правильной авторской позиции, из которой удобнее всего наблюдать. «Перс» – это роман-наблюдение, дневник мистика-натуралиста, не несущий в себе религиозного откровения, но определенно дающий пищу для ума. В целом это положительное явление для российской литературы, особенно сейчас, в эпоху эстетического голода и оскудения литературного языка.

Примечания:

1. Халь – религиозный экстаз в традиции суфизма.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Пасечник Владислав

Родился в 1988 г. Окончил Алтайскую государственную педагогическую академию (филологический факультет, специальность «культуролог»). Пишет с раннего возраста, на старших курсах института увлекся сюрреализмом и экзистенциализмом. Публиковался в журналах «Новая Юность», «Урал» и др. Живет в Барнауле....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"ПЕРС" АЛЕКСАНДРА ИЛИЧЕВСКОГО. (Критика), 150
ПРИКЛАДНАЯ ТЕОЛОГИЯ (Критика), 137
ЧЕХОВ В ЖИЗНИ. (Критика), 135
КРЫСЫ. (Проза), 115
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru