Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Николай Ломидзе

г.Тбилиси (Грузия)

ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ,

или Обретший себя

Думается, напрасно «человек в футляре» выведен фигурой заурядной, плоской и серенькой, точнее, мне просто жаль его. И я весьма искренне сочувствую Беликову.

Голос из сарая

Даже если образ его и явление атавизма, той формы внешней жизни человека, которая сегодня перестала существовать, так сказать, отмерла и оставила после себя лишь какие-то признаки и остатки свои, то и в этом случае, за внешней жизнью этого первобытного существования, надо признать и внутреннюю жизнь, внутреннее ее содержание, в котором нет повода и основания сомневаться. И вот что – даже примитивной меры и степени этого внутреннего содержания достаточно, чтобы наделить человека жизнью, через которую он будет в состоянии ощущать истину и неисповедимость ее. И такового по праву надо считать человеком, равным всем остальным.

Разумеется, та огромная глыба привходящего, врывающегося, как метеор, в земную жизнь человека и прорывающего его эфирную оболочку, то самое тяжелое привходящее, которое он удерживает над собой своими достаточными основаниями, аксиомами, законами, привычками, установлениями и усилиями рук своих, искажает его, уродует, втискивает в футляр, а звучное имя Антропос становится глухим и безликим.

Беликов скрывается не просто от действительности, но от ее внешних, случайных проявлений. Это следует держать в уме. Конечно, делает он это нелепо, некрасиво, инстинктивно, но, собственно, только в этом его порок и состоит. Его «все это прекрасно, да как бы чего не вышло», относящееся к какому-нибудь нововведению или открытию, тоже отвратительно, не вызывает никакого уважения к нему и выставляет как совершенно не умеющего видеть настоящую жизнь в целом. При всем этом он рисуется как зауряднейшая фигура, не смеющая и не желающая быть новой, иной в обществе. Но ведь он к этому и не стремился. Поэтому хвалил прошлое и находил в нем все прекрасным именно за то, что из него ничего иного уже выйти не может. Действительность он готов был воспринимать однозначно положительно, если бы она была устроена по-прошлому, т.е. чтобы не менялась. Меняется же она под воздействием влияний, которые сами по себе не суть материальные, но становятся таковыми, врываясь и попадая в прекрасную, благозвучную человеческую действительность.

Откуда эти внешние влияния, становящиеся реальностью и занимающие огромное место в жизни, появляются, откуда они происходят и градом низвергаются, – Беликов не знал. Отсюда его эксцентричная пугливость и робость, и врожденная неспособность к творчеству, не дающая ему возможности доискиваться смысла и бороться. Но он не был дикарем, в обычном понимании этого слова. Он не был примитивен! Он просто с уверенностью не знал, не является ли этот луч солнца, этот порыв ветра, или удар грома, и эти человеческие стихийные радости, проводниками привходящего и изменяющегося.

Не любил он и прошлого, или любил тоже своеобразно, – не как историк, а только за то, что оно больше не изменится, не исчезнет, как это происходит с настоящим. Любил прошлое только потому, что его нет, что оно не коснулось и не может коснуться его существования, и не проникнет в настоящее. Отсюда брало начало его косное понимание циркуляров и газетных статей, в которых что-то запрещалось: все, на что накладывался запрет, ему было ясно. Так же и с прошлым: проникнуть в него невозможно, запрещено, и не циркулярами, а самим Кроносом.

Видимо, это непостижимое и вместе столь явное противостояние времен кружило Беликову голову и наполняло приятными душевными ощущениями, от которых он щурился и наслаждался холодным шелестом замкнутых пространств. В его прошлом, принадлежавшем истории, не светило солнце, не гуляли ветры, и люди не воевали; прошлое тоже было в футляре. Можно точно сказать, что он не любил историю, потому что, мог полагать, через нее изменяются прошедшие времена, а он их держал за образец чего-то незыблемого. Прошлое должно было оставаться таким, каково оно есть, – прошлым. Он хвалил именно его «и то, чего никогда не было»: то ли будущее, то ли опять-таки абстрактное прошлое. Он любил историю отрешенно, без чувств и эстетики и жил древнейшими мыслями о жизни, исключив из нее все, что дает простор и дозволенность.

Благодаря ли этой жизни без истории или независимо от нее, но у Беликова виртуозно было развито чувство собственной относительности. Это знание – самая суть Обретшего себя и стержень всей повести. Для всего привходящего, входящего в устойчивое, монохромное бытие героя, мысль его служила футляром. От всех влияний и веяний действительности Беликов, как щитом, защищался и ограждался мыслью. Этот щит не был расписан узорами и эпическими картинами. Кроме застылых и постылых форм, он ничего не изображал. Зато, как острие меча, так остро чувствовал герой свою относительность, что любой случай, и важный и неважный, даже самый посторонний, относил к себе, физиологически ощущал всем своим сокрушенным телом, и ничего не предпринимал, поэтому «…очень волновался и все говорил, как бы чего не вышло». Хотелось бы знать, что испытывал Беликов, когда воздействиями своих темных очков и маленького лица добивался своего, и Егорову с Петровым сбавляли балл и исключали из гимназии? Но напрасно задаваться таким вопросом, – он не испытывал ничего, так же, как ничего не говорил, когда «поддерживал добрые отношения с товарищами», ходя по квартирам своих коллег-учителей. А они боялись его, подчинялись его вздохам, терпели его нытье.

«То-то вот оно и есть»

И не только учителя, но и директор, и светские дамы, и духовенство стеснялись его. Весь город ощущал присутствие Беликова, его тяжелая тень лежала на всем и всех придавливала и обдавала мрачностью, – так зубная боль лишает здоровья все тело. Никакой сверхъестественной силой Беликов не обладал, никаких целей не ставил и никакими средствами не пользовался, чтобы проявить себя. Ему самому было тяжело: тяжело делать визиты, потому что это была пустая форма; посещать школу – там, в классах, всегда шумно; держать прислугу – нетрезвого Афанасия, который, мнилось ему, мог его зарезать; показываться на людях – потому что он и так был частью общества; тяжело было жить: есть, спать, видеть сны, выполнять обязанности. Если вдуматься, то трудно не назвать такое существование безгрешным. Это было неадаптированное (рудиментарное, или тоже некое древнейшее) безгрешное существование, бесчувствие, и не только к социальным условиям, но даже и к условиям природным, климатическим, ведь он всегда, и в очень хорошую погоду, выходил в калошах, с зонтиком и в пальто. Как же получилось, что воспитанное, цивилизованное, развитое и прогрессивное общество оказалось в призрачном повиновении у Беликова? Хотя сам он об этом не ведал, и осознай он этот факт, страшно бы испугался, как бы чего не случилось.

«Много уж их нынче развелось!»

Общество, конечно, больше боялось не самого Беликова, замкнутого человека, а того, как бы чего из-за Беликова не вышло (знаменательная фраза!), как бы чего он не сказал, как бы чего не сделал, хотя все прекрасно знали, что сделать он ничего не может и никто ему не подчиняется. Но это нежелание сталкиваться с ним, слышать его, порождало, разумеется, определенную зависимость всех от Беликова и такую же точно недоразвитость. И все упускали из виду его жизнь, налагая на его натуру футляр и темноту. Всех от Беликова, – и в его пользу, – отличало то, что «все» совершенно позабыли о своей условности, относительности; любое условие они обобществляли. Беликов, напротив, ежечасно чувствовал горечь и отравленное острие условности, которое обжигало и кололо его измученное и убогое одинокое тело. Тело Беликова было незаконным элементом общества, какой-то инородной частицей, тогда как «все» вполне срослись со своим общественным телом и не делали разницы между своим и обобществленным. Беликов – истинный собственник. Это одна из основных и достохвальных черт его. Он хотел и желал иметь свое, и только свое тело, и кутал его в пальто, не обращая внимания ни на ночь, ни на день, ни на жару, ни на холод.

«Шутите!»

Узаконить существование Беликова, обобществить его тело, можно было, женив его.

Еще одна важнейшая черта экзистенции Обретшего, которая сама напрашивается, – это его маниакальное, животное недоверие к людям. Он просто не мог им доверять, ему не позволял это делать его натурализм. Это недоверие – единственное реальное отношение к ним, к этой массе недифференцированного людского, живущего жизнью «не запрещенной циркулярно, но и не разрешенной вполне» общества. Все другие виды отношений были ирреальны, например, – женитьба. Женитьба значила для интеллектуально ограниченного Беликова приблизительно то же, что и питание: «Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, – пища не постная, но и нельзя сказать чтобы скоромная». И он решился на этот гражданский акт, чтобы не сказали, что он не исполняет гражданского долга, хотя никто об этом даже не думал. Если бы у Беликова не закружилась от внешних внушений голова, то он никогда бы не сделал (в силу своего косного натурализма) шага уступки в сторону этого ирреального отношения, – женитьбы. Это было, конечно, ошибкой с его стороны, тяжелым приступом противоречия всей его конституции жизни; деструктивным решением, которое если возможно было в еде, то никак не допустимо в отношениях с другими: есть судака на коровьем масле – это еще сходило за исключение, но быть женатым человеком в футляре – это было совершенно исключено и немыслимо. И случилась непоправимая коллизия, от которой пошатнулась вся жизненная организация героя, и рухнула, и покатилась с лестницы прямо к ногам разбитной Вареньки.

«Kolossalische Skandal»

Злоключение вырисовывалось карикатурно. «Влюбленный антропос» выражает Беликова не сильнее и не точнее, чем, например, Беликов, выбрасывающий свои калоши, или болтающий с коллегами во время визитов к ним, или уходящий с занятий. И катание на велосипеде – тоже шарж. И если карикатуру рисуют «нехорошие, злые люди», то на велосипедах катаются люди живые, к тому же женщины и воспитатели юношества. Злые есть всегда, да они сами не что иное, как карикатура на жизнь, и никакие запреты пока не избавили ее от этого "смешного вида". Махровая серость и укутанность человека Беликова – это единственный способ скрыть себя от своей карикатурности, и сторониться той, которая называется повседневной жизнью. Страх, что у тебя могут украсть вещи, напасть ночью, и прочие эксцессы, одним словом, знание, что на свете есть злые, нехорошие люди, могущие это сделать, – само это знание в высшей степени карикатурно, а страх и отвращение, как следствие этого знания, – во всем правильное мироощущение. Тенеподобный Беликов – примитивный человек, который не окарикатуривал жизнь, не пародировал ее. Именно он, этот древний в своем зачаточном состоянии человек, он один знал, как жить, если не жить посмешищем, неприлично, или карикатурно. После того, как над ним, вытолкнутым и поверженным, прозвучало раскатистое ха-ха-ха, это, присущее только человеку свойство, наделило его необходимой и ключевой чертой людского вседозволенного мирка. После этого земная жизнь Беликова, человека, боящегося как бы чего не вышло, завершилась.

«Была уже полночь»

«Учитель гимназии вышел из сарая... Все было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо... Налево начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука». Все то, что затем, перечисляя, Иван Иваныч называл футляром, – ошибочно, все это карикатура... Впрочем, это уже другая тема.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ломидзе Николай

Родился в 1981 г. Окончил Санкт-Петербургский государственный университет, философский факультет (философ преподаватель). Пишет прозу, эссе, критику, переводы.
Лауреат премии им. Джемала Аджиашвили за лучший художественный перевод. Участник Форума молодых писателей в Липках (2013). Живет в Грузии (г.Тбилиси). ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ. (Критика), 150
ДИАЛЕКТИЗМ "У.Е.ДИНЕНИЯ" – КНИГИ СУСАННЫ АРМЕНЯН. (Критика), 148
"КАФКАЗУС" ВАСИЛИЯ ДИМОВА. (Критика), 145
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru