Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Ольга Маркарьян

г. Санкт-Петербург

ПОМРЕЖ

Очерк

- Пожалуйста – нельзя ли мне сегодня посмотреть спектакль изнутри?

- Хорошо, Оля; я договорюсь с Олей-помрежем.

Сбылась давняя мечта. Я за кулисами – с разрешения Оли-помрежа.

Оле-помрежу около пятидесяти лет; но этого никто не замечает, как не замечали бы, если б ей было двадцать или восемьдесят. Оля для них – некое бестелесное существо, которое здесь лишь для того, чтобы его без конца о чём-то просить. Даже молодые актёры и режиссёры, от которых Олю отделяет лет тридцать, беззастенчиво говорят ей «ты».

Лицо Оли настолько стёрто усталостью, что уже не разглядеть, какие на нём когда-то были черты. Усталость эта – тяжёлая, как пальто, мятая, как футболка, в несмывающихся пятнах, как скатерть.

Мятая футболка как раз на ней – заношенная, в катышках, с полусошедшей синеватой надписью «Фе-тив-ль Iеа---- 20-9». Тёмно-синие джинсы чересчур топорщатся снизу и чересчур облегают сверху; из-за этих джинсов её ноги кажутся слоновьими; будто в каждую штанину она случайно, второпях всунула обе ноги.

Второпях она всегда. В театре она раньше всех и позже всех. С утра, когда строят новый, извечно разрушающийся к вечеру мир репетиционных декораций, Оля руководит строительством. Вечером, когда строят другой мир, к спектаклю – снова она. Во время репетиции она нужна постоянно: достать, найти, подсказать, исправить; и ещё, Оля! – налить чай режиссёру. Во время спектакля без Оли не могут ни начать, ни закончить. И только дважды в сутки Оля отдыхает: оба раза когда рушат декорации, днём репетиционные, ночью спектаклевые. В первый из этих перерывов Оля перекусывает, во второй недолго спит. Рушить могут и без неё.

Я в закулисном коридорчике; часы давно показывают первый акт. Перед спектаклем здесь людно, оживлённо: актёры ходят туда-сюда, разговаривают, шутят и на шутки смеются громко, будто уже играют на сцене. За всем этим едва слышен звонок, и только Олин голос поверх: «Через минуту начинаем. Саша, Ира, все занятые в начале – приготовьтесь!» – сверху покрывает шум. Голос этот, и вправду идущий сверху, из пластмассового транслятора, усилен какой-то оракульской радио-звонкостью; он кажется потусторонним, хотя узнаваемость в нём Оли, простой Оли-помрежа, делает мысль о потустороннести нелепой.

Я тороплюсь на сцену, к помрежскому пульт. Пульт – огромный, со множеством бесполезных кнопочек, с кружком телефонных цифр, с выпуклым непоказывающим экраном и привязанной на проводке, как на ниточке, рацией – этот пульт настолько старомоден, что думаешь: может, и не иллюзия тридцатые на сцене, а иллюзия двухтысячные за её зеркалом?

Оля-помреж стоит, рядом с пультом низенькая. Из всей этой громады ей нужна только рация, которую она словно боится выпустить из рук и потерять в бессмыслице кнопок. В другой руке – тетрадка, простая, разлинованная в клеточку; Оля пытается удержать её под слишком низко наклонённой лампой. А лампа всё норовит укусить Олину руку накалённым металлическим абажуром, покрытым белой, будто зубной, полуоблезшей эмалью. В тетрадке поверх клеточек и полей – мелкие шариковые строчки: там записан спектакль. Эта простая, в стандартные сорок восемь листов тетрадка, которую можно купить в любом канцелярском магазине, оказывается Книгой Жизни. В соответствии с этой Книгой Оля вершит закулисные судьбы. По её слову сдвигаются стены и горы. По её слову появляются и исчезают люди. Иногда, впрочем, этого слова не слышат. Олино лицо током ударяет беспокойство. В темноте закулисья её усталые глаза становятся заметны этой новой, нервической краской. «Где Татьяна Петровна? Ваня, где Татьяна Петровна? Ваня, я много раз объявила её выход». Оля в панике оборачивается к сцене, будто там уже случилось непоправимое: фрау Залевски, играемая Татьяной Петровной, опоздала родиться и прожить жизнь на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Наконец, полная и невозмутимая, Татьяна Петровна появляется в закулисной двери. Облегчение и злость вытесняют панику в Олиных глазах. Но злость мгновенно гаснет. «Татьяна Петровна,» – мягко шепчет Оля. – «Вам уже пора; буквально через секунду…» «Что ты, Оля, трезвонишь на весь театр? Я же не комета, чтобы прилететь сюда мгновенно. Когда…» «Выходите, выходите! – умоляет Оля. – Уже реплика, выходите!»

Но когда Олю не слышат снова – на этот раз не пожилая, (может быть, глуховатая) Татьяна Петровна, а молодой работник сцены Серёжа, она больше не может сдерживаться. «Где ты ходишь? – шепчет она так громко, что рискует быть услышанной в послевоенной Германии. – Почему я должна двадцать раз повторять? Ещё секунда, и Ира с Сашей приехали бы не на море, а на побережье кирпичной стены! Я всегда…» – но тут Оля резко перебивает сама себя. Ей нужно узкой звёздочкой фонарика указать ослеплённой сценой актрисе путь в темноте.

Даже тогда, когда в Книге Жизни лишь нескольким актёрам предписано говорить, другим вовсе не появляться, а рабочим – тихо сидеть на бутафорском чемодане, Оля неспокойна. Она отмеряет тёмную сцену пружинистыми шагами; причём ей самой фонарик совсем не нужен: в полумраке она, будто летучая мышь, легко огибает сложенные декорации и неровности паркетного пола. Она просто здесь всё знает, не только где должны находиться декорации на сцене, но и где они за кулисами случайно могут лежать.

И всё же бывает иногда, что Оля не руководит и не ходит нервно. Она вдруг останавливается, встаёт так, чтобы лучше было видно актёров и смотрит на спектакль. В эти редкие моменты можно застать нечто невероятное. Оля улыбается. Улыбка делает её лицо неожиданно реальным. Проявляются чёткие брови, низко и ровно расставленные глаза с вдруг длинными ресницами, нос двугорбый и красивый, как верблюд, по-детски полные губы. Секунда – и замысел снова призывает её. Улыбка исчезает, черты лица стираются мгновенно. Оля-помреж возвращается к своему пульту. Не глядя в Книгу Жизни – помнит этот отрывок наизусть, – она ищет что-то на пульте, и пальцы её нервно ощупывают ненужные кнопки, пока не ухватывают цепко рацию. «Внимание: осветители, подготовить свет в зал. Сейчас антракт».

Я, чтобы не мешать, быстро выхожу в коридорчик. Из дверей сцены вываливаются артисты. С шумом расходятся по закулисью: идут курить, пить чай, говорить по телефону. Дверь уже захлопывается за последним из них – и опять, теперь медленно и устало, открывается. Это, последней, со сцены выходит Оля-помреж. У неё всё-таки есть третий перерыв, мизерный, в антракте, который она сама объявляет. Этот перерыв – длиной в сигарету.

В коридоре несколько компаний – актёры, реквизитчики, постоянно дымящие пожарные. Группки живые, всё время кто-то подходит, здоровается за руку, закуривает от остальных. Но никто не курит с Олей. Это просто не приходит никому в голову.

– Оля, слушай! – подскакивает, углядев её из другого конца коридора, один из трёх товарищей.

Оля чуть зажмуривается, незаметно и мучительно, от этой новой невозможности минуту отдохнуть. Но товарищ ничего не замечает.

– Оль, я хотел тебя поблагодарить! Я тебе ещё позавчера сказать забыл! Ты мне здорово помогла в четверг, на спектакле, я даже не знаю, что бы было, если бы ты меня не предупредила! Слышь, Оль? Оля!

– А, да, да, – Оля кивает машинально.

– Слушай, Оль, я ещё вот что хотел тебя попросить. Завтра на репетиции можешь мне стаканчик воды сразу поставить, а то я сегодня чуть не сдох от жажды. Такая духотища. Ладно?

– Да, ладно, – почти шёпотом.

Первый товарищ отходит, а Оля болезненно смотрит на сигарету, от которой осталась только половина. Но тут появляется второй товарищ.

– Оль, ну чего, давай первый звонок!

– У меня есть четыре минуты, – обречённо защищается Оля.

– Слушай, пока они там соберутся! Мы и так сегодня только в четверть начали.

Оля кивает безнадёжно-утвердительно; выбрасывает ещё длинный окурок в ведро и идёт на сцену. Я – за ней. Но тут препятствие – гоцциевская Повариха: огромная уборщица в арестантски-полосатом переднике с метлой и строгим «вам к кому?». Объяснить, что всё уже договорено, оказывается невозможным. «Вам Олю надо? Так я Олю позову» – и, не слушая моих умоляющих «Не нужно!», уже дёргает её за рукав.

– Оля, Оля! Оля!! там к тебе девочка какая-то…

Даже уборщица ей – на «ты».

Оля вопросительно оборачивается. Она уже забыла про меня: несколько секунд в неловкой паузе пытается вспомнить, что мне может быть нужно. Потом вспоминает, без облегчения:

– Она же со мной; чего не заходит?

– А это я её не пускаю, - гордо заявляет уборщица.

Оля идёт к своему пульту и нажимает одну из кнопочек: оказывается, не все они бесполезны. Движение Олиного пальца рождает звон; далёкий и там, далеко, громкий, словно отголосок земного шума на облаке.

И тут наконец я понимаю.

С самого детства я задавалась вопросом: что за таинственная сила заставляет звонки в театре звенеть? Порой мне казалось, что звенят они сами, звенят, когда хотят, будучи неизбежностью спектакля, его судьбой, подчиняющей себе и актёра, и зрителя. Другой раз я решала, что к звонкам приставлен специальный человек, вроде церковного звонаря, да и сам звонок – это литой сакрально-медный колокол. Казалось, что перед спектаклем за занавесом, как за святыми вратами, монахи-актёры молятся театральному Богу за своих героев. И когда наконец вымаливают им счастье, под колосниками, в театральной колокольне, раздаётся благовест. Но в первом отделении счастья никогда не было; герои только запутывались, всё сильнее и сильнее. Тогда актёры прерывали спектакль и устраивали антракт; занавес снова закрывался для молитвы, просили уже не о счастье, а о спасении; Бог снова обещал, и снова звучал благовест. Но во втором отделении герои погибали окончательно. Я не могла простить Богу такой жестокости. И предпочитала думать опять, что звонки – это бездушная театральная судьба, а никакого Бога нет.

Но увидев Олину руку на пульте, проследив, как синхронно следует звонок движению её указательного пальца – я всё поняла. Звонки не звенят сами по себе, слепо и случайно; и актёр-послушник не звонит в благодарность Богу. Звонит сам Бог, и Бог этот – никто иной, как Оля-помреж, с её мятой футболкой, дурацкими джинсами, с лицом, полустёртым усталостью. Этому замотанному Богу нельзя предъявить упрёка в том, что допускает несчастье героев.

С утра до ночи от этого Бога все, абсолютно все чего-то хотят – просят, умоляют, требуют, спрашивают, ругают; и иногда, когда ей хочется просто перевести дух – начинают долго и муторно благодарить. Каждое утро этот Бог бесполезно строит мир, который к обеду разрушают. Он снова строит его вечером – и мир снова разрушается к утру. В невыносимо длинных промежутках времени между разрушениями этот Бог координирует каждое движение людей. Без него они не знают, как себя вести, когда выходить, как строить дома и как расставлять мебель. Они недовольны Олей, потому что она призывает их всегда не вовремя, за кофе или в разгаре анекдота. Но она воплощает непоколебимую Книгу Жизни; предрешённое не свершится не может, но всё предрешённое лежит на её побаливающих от вечного стояния плечах. А зрители, наблюдающие свершение в зале, никогда не видят Олю. Они, наверное, даже не верят в неё.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Маркарьян Ольга

Родилась в 1990 г. Учится в С.-Петербургской государственной академии театрального искусства (театровед). Занимается исследованиями творчества Бабеля, Стерна, Гончарова, Олдриджа, современной прозы и театра. Музыкальный рецензент журнала С.-Петербургской филармонии «Скрипичный ключ». Несколько рассказов напечатаны в журнале «Новый» и альманахе «Первые ласточки». Живет в С.-Петербург...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СКАЗКА ПРОТИВ УТОПИИ. (Критика), 161
ПОМРЕЖ. (Публицистика), 158
"ПРЕДТЕЧА" ВЛАДИМИРА МАКАНИНА: ПОИСК РАССКАЗЧИКА. (Критика), 139
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru