Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Андрей Шевцов

г. Тюмень

«ВИНО ПРОКИСЛО, ЖЕНЩИНА УШЛА…»

* * *

Я сегодня вошел в то пространство стиха,
Где наивная речь и проста, и тиха:
Где кричит свое «клии» на кедре желна…
Где сырыми губами лопочет волна…
Где на крышу «грибка» приземляется снег…
Где ложится под землю и спит человек…
Где течет по листу, высыхая, роса…
Где жужжит и жужжит в сером шаре оса…
Где доверчивость «До» и плескание «Ля»…
Где скрипит, но вращается наша Земля…
Где лепечет ребенок и клохчет старик…

Я сегодня, как царь, в эти сферы проник.

ПИСЬМО В ИСПАНИЮ

Фредерико Гарсия Лорке

Живу один – ни денег, ни семьи,
ем кашу, хлеб… рифмую, но не звонко,
и ночью, в тусклом свете от седин,
в Испанию пишу, Гарсиа Лорка,
что здесь, в Сибири, полная труба,
стихи горят попутно, синим газом,
и нефтяная черная судьба
подмигивает высосанным глазом…
А за окном, как бог, встает рассвет,
заходит в кухни, смотрит в чьи-то души
(как в холодильник – гаснет русский свет,
но есть васаби, соусы и суши).

Я, как и ты, Гарсиа, не юрист.
Пегас – в подковах? Крылья – для поэта!
В Ялуторовске лысый баянист
сыграл мне твой романс и спел «Сонеты…»

Фуанте-Гранде. Вас вели гурьбой;
оливы, ночь, в долине было мглисто,
капрал глумился: «Слушай, голубой,
твоя родня сдала тебя франкистам».
Деталь важна: отец владел землей,
в полях, как мед, густела сладко свекла,
но Рольданы – осиною семьей
жужжали жадно в сумрачные стекла…

Неужто гениям назначен этот срок? –
лет тридцать семь, ну, ладно, тридцать восемь,
трещали ружья, тек свекольный сок,
сжигала листья болдинская осень.

МАДАГАСКАР – ВОЛОГДА

Поэтического голода кремом не утолить.
Г.Адамович


На черный хлеб я мажу торт, как масло.
Кондитер в «Quality» – матерый модернист
Смешал ингредиенты первоклассно.
«Мадагаскар» – состав (коробка, белый лист):

Мука пшеничная, фундук, фисташки,
Бакарди, Бейлис, шоколад, физалис, гель…
Сам Бродский в облегающей тельняшке
Бредет Манхэттеном, а вслед ему – шинель.

Конструктивист, слагающий пытливо:
Джем абрикосовый, ликер и пралине…
…Уехать, что ли, в Вологду, где слива
Висит, как солнце, в мудрой тишине.

Не выйдет, говорите? Лодка сгнила?
Причал рассыпался? Кувшинки унесло?
Там Батюшкова свежая могила,
Рубцова русское святое ремесло.

Пройду врата Прилуцкие как странник…
«Ты хочешь меду, сын? – так жала не страшись…» –
Читаю я, Мефодий ставит чайник,
И Муза бабочкой влетает в мою жизнь.

* * *

«Проклясть Тобольск, уехать в Могилев,
забыть свои служебные любови…»
(считал слога и бил рукой Гилев,
как Гумилев, вживаясь в чьи-то роли).

Он был поэт – из тех, из могикан!
(хоть было тридцать старому поэту).
Порою он садился на стакан,
сидел на нем и Музу звал к ответу:

«Ты что, паскуда, нехристь, колыма,
меня мурыжишь, тянешь тьму такую?»
Она же отвечала: «Я сама
лишь только света белого взыскую».

И он уехал в славный Могилев,
забыл Тобольск, служебные любови…
Но боль настигла, и поэт Гилев
нашел могилу
в той земной юдоли.

* * *

Иду в микровельветовом пальто,
прокручивая шарик под ногами,
и Западно-Сибирское плато
скрипит под широченными шагами.

Встречаю девушку, веду ее в кино
забора вдоль, где надпись черным – «В ы м п е л».
И льется свет, как красное вино;
духи пьянят; шатаюсь, будто выпил.

Заходим в гипермаркет «Карусель»,
шучу про базис, но и там, повыше,
клюют попкорн… И мы, как караси,
вплываем в зал в ТЦ под самой крышей:

и вот – о том, что счастье за горой,
не за горой, быть может… И свободен,
как птица в небе, лишний тот герой;
жене и жизни, в общем, неугоден;

и вот учитель пьет уже с утра,
летит, как самолетик, на качелях,
географ глобус пропил, та-ра-ра,
засохла Кама в киноакварелях.

РОМАШКИ
Сон

Сижу, пью кофе. Шум буфета,
баулы, баунти, вокзал…
Вот бомж (в авоське сборник Фета)
по-гречески себя назвал:

«Аидий», сунул в рот беляшик,
скелетом скрипнул на ветру,
запричитал: «Не рви ромашек,
не рви, поэт, а то умру!»

И мы нашли полцарства в баке
(Морфей крутил проектор сна), –
вязались под сосной собаки,
сосала волчью кость сосна.

Проснулся: полночь, дача, осень,
ромашки светят на луну,
их в банке семь, но будет восемь…
не рви, поэт, а то умру.

ИЗ ДЕТСТВА

Речное устье проходя,
вода, как речь, течет со смыслом,
и огибает мыс, хотя…
Иду с колонки с коромыслом,

и два ведра – «Байкал» и «Чад»
(назвал в мальчишеской печали),
качаясь, в ребра мне стучат…
Я вижу, словно на причале:

вот с лодки ловят осетра;
вот крокодил в зеленой тине,
вот Африка, моя сестра,
плывет на черном ламантине.

* * *

Вот два «зеленых корнишона»:
девчонка с модным рюкзаком,
мальчишка в сером капюшоне
(любовь в тринадцать лет – закон…)
Вблизи песочницы пустынной,
где опадает яблонь цвет
(лишь кот с печалью дымной, дынной
тут жмурится на белый свет) –
они проходят... Сектор частный
встречает болью тополей:
двенадцать пней – шесть пар несчастья
с земли глазеют на людей…

На лоб, как червь, вползает бровка:
«По математике – задача?
Ой, завтра дашь списать? Неловко.
О нас все «курицы» судачат».
Из капюшона – сладко-кисло:
«О’Кей, но ты целуешь в губы!»
И – про пелевинские «Числа»;
про клубы; газовые трубы…
И рот блестит эмалью: «Паша,
сегодня – в щёку, в губы – завтра!»
(рюкзак, как панцирь черепаший
с шестью шипами стегозавра).

ПОМОЩНИЦА СУДЬИ

Январь искрит. И замерла река.
Меня целуешь, встав спиной к обрыву…
Плавник ерша, замерзший на века
(как гибель мира вижу эту рыбу).
Трещат деревья. Выстрелы берез.
Луна в засаде. Каменные стены.
И монастырь. И сипло воет пес.
И муж подозревает об измене.

Ты молишься и в церкви, и в суде –
там рясы судей, белая богиня;
я б расписал ей мраморное вымя
(ведь не весы, перо – в моей руке).
Перо иль нож – во тьме не разглядеть…
Я сам юрист, и знаю все уловки.
Ты хочешь в судьи? Мантию надеть?
Мне чьи-то судьбы взвешивать неловко.

…Припомнишь ли? У моего окна, –
в одном чулке, ты мужу говорила:
«В «Сибиряке». Не веришь? Да, одна.
Тебе поклясться? Скоро буду, милый»
(как сталь, светило женское плечо,
я целовал – от шеи до лопатки).
И бросив трубку: «Ну, давай еще…
Как надоели мужнины повадки…».

Мы – с богословских курсов. Снежный наст.
Ты набожна. Я верю только Музе
(предвидя, что банален смертный час,
я неизменен в творческом союзе).
Твой муж – начальник цеха, а я – нет;
а на вопрос, кем, черт возьми, я буду:
– Судьей? Директором? – Поэтом! – мой ответ, –
и пусть мою главу несут на блюде.

Пора трубить истории отбой:
блеснув пером, я падаю с обрыва…
Она жива, авто – шуршит домой,
но гибнет ерш, и бьется мир, как рыба.

* * *

Вино прокисло, женщина ушла,
Среди берез гуляет Смерть в исподнем,
И фонари торчат из-за угла,
Как желтые порталы преисподней…

Читаю Книгу. Острые слова
Сейчас проникнут в тело, но, возможно,
Воскреснет отсеченная глава…
И Саломея спляшет осторожно.

Так где же затянувшийся рассвет?
Молчит рыбак, не вытянув улова.
И только от осины – горький свет,
И только страх евангельского слова.

* * *

Я видел в глазах ингаирской татарки
Поэта, диван и бутылку «Кадарки».
О, злая татарка! Косички, как змейки,
Ползли на лицо мне в той малосемейке…

Соседка Светлана входила нежданно,
Как в лирику Анны Ахматовой – Жданов.
«Купи сапоги! – говорила Диане, –
О, кто это спит у тебя на диване?»

Мне снились лимоны, желтевшие ярко…
До этого – сладко вливалась «Кадарка»,
И злая татарка с пружинистым телом
Скакала на мне, как умела – умело…

И доски скрипели в той малосемейке,
А снег заметал голубые скамейки,
И два фонаря нам светили устало,
А утром их света не стало, не стало.

* * *

Безмолвные
осенние минуты…

Остыла лампа солнца,
мокрый снег
засыпал полушубки
и маршруты.

Сквозь тонкий купол
слышит человек:
гремят планеты,
двигаясь по Кругу, –
младенец, знай,
ты будешь мертвецом;

А я спешу к той женщине,
как к другу,
с торжественным,
но алчущим лицом…

* * *

Мы пили чай, твои улитки спали,
Сгущалась тьма, фонарь был за окном,
И листья падали, и души отлетали…
И пятки шевелились под сукном.

* * *

Стоит зима. Крещусь пудовой гирей,
смотрю в тоске на свой велосипед,
читаю лежа: от индийских Вед
до русских модернистов в «Новом мире».

Не сплю ночами, знаю: тополя
качают птиц; есть память летней кроны;
на крышах зданий – снежные поля;
и стынет кровь под крыльями вороны.
Над «Стройлесбанком», знаю, три трубы
дымят в пространство, будто папиросы.

А где-то стук – наверно, стук судьбы…
Три точки, как извечные вопросы.

* * *

Волынкой зверя крутится вокзал,
Губа перрона в кровь разбита.
Я мякиш сердца звуком выгрызал
И шел с анафорой, как с битой:

Я заходил в картофельные сны,
Я спал на раскладушке века,
И красной нитью две мои весны
Сшивали образ человека.

* * *

Вот пар – над люком с буквой «К»…
Там, за рекою – лесопилка…
(прошу, не ускользай, строка,
как два сиреневых обмылка).
В рулоны свернута трава:
мокра, черна, как рубероид.
А дома ждет меня крова…
Я тут брожу, как гуманоид.
Мне мелкий дождик мочит плащ.
И хоть рукам тепло в карманах,
я представляю, как палач
с Тамарой пьет в сырых Тарманах.

А то вдруг пятна на воде
ловлю, как золото, на черном.
Ведьмак на нанопомеле
летит к «осколочным» ученым.
А за «Мостом влюбленных» – тьма
горит, как газ, тюльпаном синим.
И трюм Тюмени, как тюрьма;
но в сердце светит мне Есенин.

Открыт колодец; обойдя
его в плаще псевдоиспанском,
кричу проклятья: «бодрийяр!»,
«наркологический диспАнсер!»
Залит водою переход,
двухвостки хвои – на дороге.
И окровавленный восход
уже плывет в глубоком грогги.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Шевцов Андрей

Родился в 1982 г. Окончил Институт государства и права Тюменского государственного университета, юрист, кандидат юридических наук, доцент. Публиковался в тюменской периодике; в альманахах «Врата Сибири», «Лик» (г. Тюмень), «Поэтический марафон 2007» (г. Екатеринбург); в московских и питерских сборниках стихов. Автор книги стихов «Яблочный Спас» (Тюмень, 2014). Участник Всероссийског...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"ВЧЕРАШНЕЙ РИФМЫ ГОРЕЧЬ НА ГУБАХ…" (Поэзия), 170
"ВИНО ПРОКИСЛО, ЖЕНЩИНА УШЛА…" (Поэзия), 164
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru