Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Марта Славина

г. Cанкт-Петербург

СТУЛ ОСТРОВСКОГО

Рассказ

Одинокая книга лежала возле раскрытого чемодана. Девушка на обложке замерла, отвернувшись от группы мужчин во фраках, наклонила голову и опустила тонкие руки на невысокую балюстраду с белыми колоннами. Очевидно было, что девушке отчего-то стыдно и грустно. Иначе художественный редактор и не взял бы ее на обложку книги с таким стыдным и грустным названием – «Бесприданница».

Остальные книги внушительной стопкой высились на столе. Со всех корешков смотрело одно имя: Островский. Пара глаз – «о» и «о», между ними классический строгий нос – «стр», добродушные усы прячут тихие губы – «ффф», полукругом очерчивает лицо борода-гамак – «ски-и-ий!».

– Даша, ты спишь, что ли?! До поезда три часа!

Дашка вскочила с диванчика, на котором начала было дремать. Мама с озабоченным видом прошла по комнате, покачала головой. Принялась укладывать в чемодан разбросанные вокруг вещи: мини-косметичку с тональником и помадой, косметичку побольше – с кремом, шампунем и гелем для душа, упаковку печенья, маленький электрический чайник, четыре пары колготок 40 den цвета «natural», три отглаженных белых блузки, кашемировый белый свитер на случай холода, джинсовую юбку, трикотажное красное платье…

– Это платье не клади, – попросила Дашка. – У меня в нем ноги толстые. – И, подумав, уточнила печально: – И не в нем, кстати, тоже.

– Чего-о?.. – недовольно протянула мама. – Да они у тебя скорее худые… А красный тебе очень идет. И вообще, ноги твои бОльшую часть времени будут под партой.

Дашка нехотя пожала плечами. Реабилитированное платье огромным маковым лепестком опустилось в чемодан.

Да, мама права, сидеть за партой придется много. Дашка уезжает почти на неделю

– представлять Петербург, точнее, всех девятиклассников Петербурга, на Всероссийской олимпиаде школьников по литературе. Олимпиада, серьезная и, честно говоря, страшноватая, состоит из трех длинных письменных туров, каждый по четыре-пять часов. Первый тур – анализ прозы, второй – анализ поэзии, третий – задания на общую эрудицию, знание истории литературы и литературных терминов. Мамина подруга тетя Катя из Комитета по образованию рассказала, что в третьем туре любят вопросы о выдающихся людях, живших когда-то в городе проведения олимпиады. В этом году школьников собирали в Костроме, и Дашка усиленно изучала жизнь и творчество Островского: под Костромой раскинулась его усадьба с неудобопроизносимым названием ЩелыкОво. (ЩЁлыково? ЩелЫково? Дашка с надеждой шарила в Википедии, но там, к сожалению, никаких ударений не обнаруживалось.)

– Перекусим перед дорогой, а? – предложила мама, застегнув на чемодане последнюю молнию и вздохнув облегченно. – Может, котлеты разогреть? И булочки с сыром?

– Разогреть, – кивнула Дашка. – Но лучше суп.

Она знала, что ноги у нее все-таки толстые…

Петербургская делегация на олимпиаду состояла из четырех человек: по одному учащемуся от девятых, десятых, одиннадцатых классов и один официальный сопровождающий. Дашкина мама тоже ехала, неофициально – по своей инициативе, по купленному на свои деньги билету. Дашка сначала сопротивлялась: «Ну что я туда с тобой потащусь! Все люди как люди, а я, как маленькая, с мамой!» А мама ей в ответ говорила: «Дашуль, тебе жалко, что ли? Я, может, всю жизнь хотела посмотреть Кострому!»

Насчет «всю жизнь» Дашка очень сомневалась, но мама только полгода назад рассталась с Дашкиным папой, только недавно стала оттаивать и опять улыбаться, и то, что ей захотелось куда-то съездить, было обнадеживающим симптомом. Дашка сдалась: поехали вместе!

Встретиться олимпиадники должны были на вокзале, возле памятника Петру Первому. Дашка знала, что в городском фольклоре для такого случая существует шутка «встретиться у Петра Ильича»: речь вроде как о Чайковском, но в виду имеется конкретное место на Московском вокзале, где вместо нынешнего бюста царя Петра находился раньше бюст Ленина.

Дашка и мама так боялись опоздать, что в итоге пришли первыми. С остальными участниками Дашка не была знакома, ей сообщили только их имена. Стоя возле Петра Ильича, она всё гадала, какими именно окажутся эти люди, хорошо ли они будут смотреться вместе – «группа из Петербурга».

Собой в преддверии олимпиады Дашка была довольна. Поэтический текст она разберет блестяще, это ее сильная сторона, прозу тоже наверняка осилит, а уж Островский с его жизнью и творчеством изучен уже вдоль и поперек… В дорогу мама заплела ей красивые косы (надо лбом получилась как будто бы диадема, а на затылке – замысловатый цветочек), новые джинсы явно ее стройнили… Отличное настроение, боевой дух – до небес!

Пока Дашка радостно размышляла о том, как всё здорово складывалось, появились одиннадцатиклассница Дина Черняк, оказавшаяся хмурой худой девушкой в очках с толстыми стеклами, и ее учитель литературы, официальный сопровождающий группы Вера Сергеевна, миловидная и довольно молодая, с приятной улыбкой. В последнюю минуту прибежала хорошенькая Женечка Соболь, представитель десятых классов. Следом за ней бежали запыхавшиеся провожатые – вероятно, вся семья Соболей: высокий мужчина в бежевом плаще, хрупкая рыжеволосая женщина, пухлый румяный мальчик лет пяти, подозрительно кудрявый йоркширский терьер, видимо, перед этим специально завитый на папильотки, и даже старенький круглоголовый дедушка, совсем лысый и с палочкой. После того как делегация наконец загрузилась в поезд, эта семейная компания еще долго суетилась на перроне, то и дело подбегая к окну вагона и бросая тревожные взгляды на уезжавшую Женечку: как она там, хорошо ли устроилась?..

Когда поезд тронулся, пассажиры окончательно разместились в душноватых купе и грузная проводница с густо накрашенными глазами, похожая на панду, проверила у всех билеты, решили пить чай. Каждый выложил на дорожный столик что-нибудь вкусное для себя и попутчиков – шоколадки, печенье, вафли… Дина Черняк достала кефир и пакет гречневых хлебцев с пометкой «Полезно!».

Попивая горячий, отдающий немного сыростью черный чай и смакуя рассыпчатую вкусную печенюшку, Дашка украдкой разглядывала сидевших напротив Дину и Женечку. Дина, похоже, очень умная и наверняка займет какое-нибудь призовое место, а вот Женечка – очень красивая… «А я – и умная, и красивая, – удовлетворенно подумала Дашка. – Интересно, они это видят?»

Вагон чуть тряхнуло. От печенья в Дашкиной руке отвалился кусочек, упал на пол. К счастью, все смотрели в это время на Веру Сергеевну – она рассказывала, как уже была три года назад в Костроме, ездила в музей бересты и в Ипатьевский монастырь. Густо покраснев, Дашка ногой запихала кусочек печенья поглубже под стол.

В Москве сделали пересадку: прямые поезда из Петербурга в Кострому не ходили.

– Здесь, наверно, целый вагон олимпиадников наберется... – сонно пробормотала Женечка Соболь, калачиком сворачиваясь на верхней полке поезда Москва – Кострома.

– Почему вагон?.. – не сообразила Дашка.

– В Кострому из большинства городов через Москву едут, – объяснила Вера Сергеевна.

– Да? Разве не только из Петербурга?

– Ох, повезло, что ваша Инна тебя не слышит! – в дверь просунулась голова Дашкиной мамы, ехавшей в соседнем купе. – Совсем ты не знаешь географии…

Дашка смутилась ужасно, а мама вошла, присела с ней рядом и уже бойко рассказывала Вере Сергеевне, то и дело смеясь и встряхивая копной светлых волос:

– Представляете, классный руководитель у них, Инна Евгеньевна, – географ… Так у детей вместо географии сплошной классный час! Всё решают, куда бы еще на экскурсию съездить да в каком конкурсе поучаствовать, а Красноярск от Краснодара не отличают!

Дашка всегда любила, когда мама смеялась, когда чуть подпрыгивали при этом ее золотые кудряшки, будто крошечные бубенчики, но сейчас ей хотелось маму просто убить. Как же можно было – уличить Дашку в том, что она чего-то не знает! При всех!!!

Дашка метнула в маму стеклянный взгляд. Он ударился о купейную стенку возле маминой головы, не разбился. Мама ничего не заметила.

– Интересно, кстати, какие именно города участвуют… – задумчиво протянула Дина, оторвавшись от толстой книги, которую прежде сосредоточенно изучала.

Вера Сергеевна тоже задумалась, нашарила за спиной мешковатую дорожную сумку. Из наружного кармана вытащила распечатку – видимо, что-то вроде памятки сопровождающего, – и нараспев начала:

Ярославль, Красноярск…

Брянск, Орел, Череповец…

Мурманск, Екатеринбург…

Дашкина мама приподнялась, через плечо Веры Сергеевны заглядывая в распечатку; подхватила задорно:

Пермь! Воронеж! Волгоград!..

Омск! Иркутск! Новосибирск!..

Вдвоем с Верой Сергеевной они принялись притоптывать и прихлопывать ладонями по нижней полке в такт своему географическому рэпу:

Киров, Белгород, Уфа!

Нижний Новгород, Казань!

Липецк, Астрахань, Саранск!

Дашка продолжала дуться на маму и демонстративно смотрела в окно, хотя и ей очень хотелось присоединиться. Дина Черняк сквозь очки взирала на парочку разошедшихся взрослых с явным недоумением, а они всё не унимались:

Абакан, Северодвинск!

Воркута, Владивосток!

Вологда, Тюмень, Тамбов!

Томск, Иваново, Ижевск!..

– И Тула еще, – подала сверху голос Женечка Соболь.


Дашка вышла в коридор, подальше от этого безобразия. В тамбуре оживленно беседовали две симпатичные девочки, вроде бы Дашкины ровесницы. До нее донеслись слова «третий тур», «Островский», «сюжет» и «метонимия». «Мне – туда!» – поняла Дашка.

Девочек звали Ира и Марина. Обе, как и Дашка, учились в девятом классе. Ира была из Саратова, Марина – из Брянска, познакомились они час назад в поезде. Дашка обсудила с попутчицами школьную жизнь, учителей литературы, любимые книги и свои необычные косы, а потом разговор как-то незаметно вернулся к предстоящей олимпиаде.

– Мне так и не удалось найти никаких стихов, где есть образ Костромы, – призналась Ира. – Может, пригодилось бы для третьего тура…

– Я знаю только Демьяна Бедного, – отозвалась Марина и сразу же процитировала:

Кострома – это город-улыбка.

Шутки-шутки, а я вот возьму

И махну навсегда из Москвы в Кострому!

– Да, это я тоже знаю, – кивнула Ира. – Кстати, можно еще внесценических персонажей Островского повспоминать. Говорят, такое задание на предыдущей олимпиаде было, но по какому-то другому драматургу…

– А вы только по Островскому готовились? – спросила Марина Иру и Дашку. – Или по Писемскому и Розанову тоже?

Дашка смутилась и растерялась. Стихов о Костроме она не знала никаких, словосочетание «внесценические персонажи» слышала впервые; о Писемском что-то читала, но даже не помнила, что именно, а фамилия Розанов и вовсе ничего ей не говорила.

Дашку часто хвалили в школе и дома, она всегда считала себя необычной. А тут получалось, что ее «необычность» – обычное дело: сколько еще таких девочек, и красивых и умных, как Марина с Ирой, как сама Дашка, – или умнее, – едет сейчас в поездах в сторону Костромы!

«И все-таки я должна победить, – твердо решила Дашка. – Наплевать на этого Писемского, можно много баллов набрать и в первых двух турах… Я буду очень стараться».

На вокзале участников олимпиады (оказалось, в поезде и правда набрался бы с ними целый вагон!) встретили двое кураторов, всех разместили в автобусах и повезли в гостиницу. Дашку с мамой поселили в простом, но комфортном номере. Две кровати, две тумбочки, потертое кресло, неказистый шкаф для одежды. В углу покряхтывал тихонько старый холодильник, под потолком уютно пристроился маленький абажур с кисточками. Из окна в обрамлении нежно-голубых занавесок («Надо же, льняные, натуральные!..» – восхитилась мама, пощупав ткань) открывался роскошный вид на Волгу. Впрочем, любоваться заоконными пейзажами было совсем некогда. После завтрака в гостинице олимпиадников снова рассадили по автобусам и повезли в одну из городских школ на первый тур.

Девятиклассникам выпало анализировать сложный и незнакомый Дашке рассказ Ивана Шмелева «Гунны». Наблюдатель вошел в класс, раздал всем тексты, тихо сел за учительский стол. Пять часов, отведенные для работы с рассказом, пошли… Умные головы дружно склонились над партами, вчитываясь в текст. Каждый переживал за результат, беспокойно вертел в пальцах ручку или и вовсе кусал колпачок, поглядывал на часы: мыслей много, успеть бы облечь их в единственно верные фразы, переписать всё с черновика на чистовик!.. В классе воцарилась напряженная рабочая тишина.

На парте у каждого лежал «сухой паёк» – шоколадка, сок в пакетике, апельсин. Кто-нибудь из участников то и дело принимался нервно отламывать шоколад о поверхность парты, не отрываясь от текста. Раздавалось неприятно-резкое, отчетливо слышное в тишине характерное «хрясь!!!», и остальные невольно вздрагивали. «Неужели до них не доходит, что столько шума производить, отвлекая друг друга, – верх бескультурия ?!» – с раздражением думала Дашка, через соломинку потягивая из пакетика бодрящий яблочный сок. Шоколад в классе она так и не ела – на всех трех турах. (Невозможно же есть его незаметно, культурно! Если и не отламывать громко, все равно фольга зашуршит…)

Кроме героического шоколадного воздержания, второй тур ознаменовался для Дашки и приятным сюрпризом: надо было провести сравнительный анализ трех стихотворений любимого ее поэта, Иннокентия Анненского. Ну а третий тур прошел без неожиданностей, разве что вопросов об Островском участникам предложили довольно мало…

Будни олимпиадников были расписаны так четко и точно, что между турами кураторы даже успевали возить их по городу, показывать современную и старинную Кострому. Когда же позади остался последний тур и трехдневный мозговой штурм закончился, все поехали за город, в музей-усадьбу Островского.

Мама вдруг захотела побродить в Костроме одна, без толпы экскурсантов, поэтому от поездки отказалась. Ну а Дашка подготовилась к визиту в Щелыково, надела красное платье: во-первых, зря, что ли, она его взяла, во-вторых, в строгих белых блузках ее уже видели на трех турах олимпиады, а вот платье было уместно для обстановки более неформальной. Только вот ноги… Ноги Дашку огорчали, и она достала из чемодана красные туфли на шпильках. Если уж ноги толстые, пусть кажутся по крайней мере длиннее…

– Дашуль, ты с ума сошла? – мама покосилась на девятисантиметровые шпильки. – Кто же едет за город в такой обуви!

– Я еду, – отрезала Дашка.

И поцокала к экскурсионному автобусу – непреклонная, гордая, с длинными ногами.

Ехали долго, только почему-то высадили всех далеко от калитки, ведущей на музейную территорию, и отправили «гулять, любоваться здешней природой». Заканчивался апрель, в городе стояла умеренно теплая неласковая весна (форма одежды – куртка, зонтик, закрытые туфли), но Щелыково – место со своим микроклиматом. На земле поверх прошлогодней жухлой травы часто попадались грязноватые островки снега. Шпильки с легким хрустом проваливались в него, оставляя ямки. Идти было тяжело.

Наконец показалась усадьба – скромное серо-голубое здание, окаймленное белыми перильцами террасы. На крыльце поджидала гостей томная экскурсоводша средних лет с бледным лицом и ярко накрашенными губами вишневого цвета. Во время экскурсии вишневые губы старательно округлялись, делая ударение в нужном месте: «ЩелыкОво».

Дом Островского был уютным, экскурсия – скучной. После осмотра столовой и своеобразной комнаты отдыха вошли в рабочий кабинет хозяина, стали разглядывать письменный стол у окна, и тут флегматичная экскурсоводша внезапно воодушевилась.

– Вот здесь, за столом в кабинете, и умер Островский! – трагически объявила она.

«Как же ноют в этих туфлях ноги…» – сокрушенно подумала Дашка.

– В тот день ему нездоровилось… Превозмогая себя, он сел за работу… – продолжала экскурсоводша.

«Ноги сейчас отвалятся…»

– Островский взял перо – и тут почувствовал резкую боль в груди…

«Больше не выдержу, посидеть бы…»

В углу кабинета стоял неприметный деревянный стул. На цыпочках, чтобы никому не мешать цоканьем каблуков, Дашка обошла экскурсантов, прошла по стеночке к вожделенному стулу. Мысленно похвалила себя за находчивость и деликатность, села. И тут – что такое? – все взоры обратились на Дашку, а вишневый рот экскурсоводши обернулся долгой страдальческой «о-о-о…».

– Девушка!!! – отчаянно воззвала она. – Этого делать нельзя!

И в ответ на молчаливое «почему?» в широко распахнутых Дашкиных глазах раздалось убийственное:

– Это стул Островского!

Гробовая тишина. Как говорится, информация ищет мозги. Стул Островского?.. О Боже!!!!!!

Щекам, глазам, всему телу и даже корням волос в ту же секунду стало невыносимо жарко. «Сгорать от стыда – не метафора!» – воспаленным вихрем пронеслось в Дашкиной голове. Она вскочила, пролепетала зачем-то «Простите, мне плохо…» и вылетела за дверь. Какой позор!!! Кошмар… Скорее отсюда!

На террасе Дашка перевела дух. Постояла в одиночестве, опираясь на белую балюстраду, наедине со своим стыдом.

Вдалеке вяло чирикала какая-то незадачливая птица. Не осталось никаких мыслей – только ощущение непоправимой беды… Кровь уже отлила от щек, и теперь стало, наоборот, холодно. Дашка облизала пересохшие губы, машинально попыталась плотнее запахнуть куртку, обнаружила, что куртки на ней нет. Обернулась, услышав чьи-то поспешные шаги.

На террасу вышла Вера Сергеевна в наброшенном на плечи плаще, протянула Дашке ее куртку.

– Ты как, Даш? Может, скорую надо? Здесь как раз машина дежурит недалеко, они следом за нашим автобусом везде ездят…

– Зачем ездят? – не поняла Дашка.

– Положено так, на всякий случай… Детей же везут, да еще иногородних – ответственность… Ну что, давай до них дойдем?

– Нет-нет, всё в порядке со мной, – замотала головой Дашка.

Обеспокоенное лицо Веры Сергеевны недвусмысленно говорило, что услышанного ей маловато, и Дашка решила придумать подробности:

– В музее душно было… Плюс усталость, стресс от олимпиады… Голова закружилась, сесть пришлось – я и не видела, куда именно… А здесь, на воздухе, всё сразу прошло.

– Да? Ну, пойдем тогда прогуляемся, еще воздухом подышим… – Вера Сергеевна расправила на плече у Дашки загнувшийся воротник куртки, и они пошли «прогуливаться». Дашкина спутница с детским любопытством разглядывала всё вокруг: и дом, и ведущую к дому аллею, и высокие сосны, – поминутно останавливаясь, чтобы сделать очередной кадр: на шее у нее Дашка только сейчас заметила солидный профессиональный фотоаппарат.

Послышались оживленные голоса, из дверей музея пестрой рекой начала вытекать большая группа экскурсантов-олимпиадников. Дашка с Верой Сергеевной повернули назад и вскоре, не привлекая к себе внимания, смешались с толпой.

Дашка очень боялась пристальных взглядов, перешептываний за спиной и прямых вопросов – мол, как тебя угораздило взгромоздиться на стул Островского? По собственной дурости либо, может, на спор?.. Но вопросов никто не задавал, на Дашку особенно не смотрел. Всю дорогу в автобусе она старательно делала вид, что дремлет, чтобы никто уж точно к ней не пристал.

Вернувшись в гостиницу, Дашка продолжила в том же духе – поспешила лечь спать, повернувшись лицом к стене. Маме сказала, что устала и на ужин вместе со всеми сегодня не пойдет.

До утра Дашка ворочалась с боку на бок, заснуть так и не получилось. Было совершенно неясно, как жить дальше и, в частности, как прожить оставшиеся до поезда сутки, продержаться среди этих людей, собственными глазами видевших ее позор. Позор!!! Ведь это в тысячу, в миллион, в бесконечное число раз ужаснее, чем шуршать шоколадной оберткой в притихшем классе! Она, Дашка, ехала сюда, чтобы достойно представить свой город, с лучшей стороны показать себя… Нечего сказать, показала! Молодец, просто ум-ни-ца! Прославилась на всю Россию. Пермь, Воронеж, Волгоград… Вологда, Тюмень, Тамбов… Томск, Иваново, Ижевск… И Тула еще.

Олимпиадники разъедутся по своим городам, а потом станут, смеясь, вспоминать, какой номер выкинула в Щелыково одна ненормальная. И все-все-все, даже кудрявый йоркширский терьер Женечки Соболь, будут знать, какая она, Дарья Федорова, идиотка. Не может отличить стул Островского от обычной мебели. Или – еще хуже – может, но все равно на него плюхается, так как не знает дикая лесная девочка, что в музеях ничего руками не трогают и на антикварных предметах мебели не сидят! Если бы вернуть время назад, вернуться туда, в музей… Пусть бы ноги совсем отвалились, ни за что она бы не села на этот чертов стул! Ох…

Утром Дашка встала с больной головой, спуститься на завтрак наотрез отказалась. К счастью, дальше по расписанию следовало свободное время, и можно было снова лежать лицом к стене, чтобы никто этого не заметил. Никто, кроме мамы. Когда Дашка отказалась и от обеда, она не на шутку встревожилась. Потрогала Дашкин лоб – нет, не горячий, температуры нет. Куда-то сбегала за тонометром – давление тоже оказалось нормальное.

– Может, сходим вдвоем пообедать? Не в гостинице, а где-нибудь в кафе? – Мама присела к Дашке на кровать, начала гладить дочку по волосам, по плечам. – Заяц, что случилось-то?.. Не расскажешь?

Ничего рассказывать Дашка не хотела, точнее, не могла. Казалось, у нее не повернется язык – в буквальном смысле, а не в фигуральном, физически не повернется, – чтобы озвучить свою немыслимую историю. Никому, никому ей нельзя рассказать о том, почему так невыносимо стыдно теперь… Да, пожалуй, никому, кроме мамы.

Рука, гладившая Дашку, была теплой, родной и привычно пахла корицей – мамины любимые духи, с детства знакомый сладковато-горький запах, успокаивающий… Пусть мама всё узнает. Пусть ужаснется и впадет в отчаянье с Дашкой вместе. Этот нестерпимый, стыдный, самый кошмарный кошмар лучше поделить пополам, иначе он Дашку раздавит.

– Знаешь, мам, тут такое дело… Когда мы ездили в Щелыково, там, в музее… В общем, я жутко опозорилась.

Краснея и запинаясь, Дашка рассказывает, как всё было, потихоньку приближаясь к кульминации своей драмы. Но – неслыханное дело! – на маму ее рассказ не производит особого впечатления. Она чуть улыбается, продолжает ласково перебирать Дашкины волосы. Ну так пусть же скорее услышит всё до конца, пусть проникнется наконец Дашкиным ужасом прилюдного унижения…

– Понимаешь, я ведь при всех села на этот несчастный стул! Стул Островского…

– Ну и что? – искренне удивляется мама, и видно, что она и вправду не понимает. – Ты же не дырку на нем протерла! – И добавляет не то в шутку, не то всерьез: – Может, ты тоже станешь великим драматургом… А случай со стулом – это тебе знак судьбы!

Дашке становится вдруг легко-легко, будто она – пинг-понговый мячик или воздушный шарик. Повезло, так повезло, что она позволила маме приехать сюда, в Кострому, с ней вместе!.. Надо же, как быстро может таять невыносимая тяжесть, как стремительно светлеет непроглядный мрак… Ура!

«В самом деле, – думает Дашка, – я же не дырку на нем протерла…» Ей так нравится эта немудреная фраза, от которой жизнь изменилась словно по волшебству, что хочется повторять ее снова и снова – громко, восторженно, с ликованием! Подумаешь, стул Островского!.. Я же не дырку… Не протерла же я его… Я же не дырку на нем протерла! Простые слова от частого повторения в Дашкиной голове теряют привычный смысл, превращаются в таинственное заклятье. ЯЖЕ! НЕДЫРКУ! НАНЁМ! ПРОТЁРЛА! Как светло на душе, как хорошо…

К успокоившейся Дашке вернулась способность логически мыслить, и она обнаружила для себя еще один утешительный аргумент: в Костроме, может быть, так и не принято, но в музеях Петербурга мебель перетянута обычно веревочкой либо ленточкой – мол, не садись, посетитель, сюда садиться нельзя! Точно нельзя. Совсем нельзя. А на стуле в Щелыково никаких веревочек не было…

В этих утешительных размышлениях Дашка и скоротала время, остававшееся до закрытия олимпиады и церемонии награждения. Она так осмелела, что даже решилась надеть на церемонию то самое красное платье. И пускай ноги толстые, и пускай в этом платье все точно узнают в ней Ту, Которая Села На Стул Островского. Ну и что? Я же не дырку на нем протерла! А красный цвет мне идет, вот, посмотрите! Смотрите все, я не боюсь больше вашего осуждения!

Мама предложила повторить «дорожные» косы, с диадемой спереди и цветочком сзади, но Дашке захотелось волосы распустить – получилось не менее стильно. Красные туфли, тщательно очищенные от грязно-снежных ошметков щелыковской земли, деликатно щелкали по гостиничному ламинату, и в конференц-зал Дашка вошла вполне грациозно. В четвертом ряду сразу увидела весело болтавших Иру с Мариной, чуть подальше – Дину Черняк, как всегда, хмурую и сосредоточенную. Женечка Соболь по своему обыкновению, вероятно, опаздывала. Подошла нарядная, в светлом костюме с жемчужной брошкой, Вера Сергеевна, приобняла Дашку за плечи:

– Мама говорила, ты себя плохо чувствуешь… Но сейчас, я смотрю, всё наладилось? Выглядишь отлично!

Дина из своего ряда заметила Дашку и Веру Сергеевну, приглашающе кивнула на свободные места рядом с собой.

Начался концерт – разные костромские коллективы на все лады плясали и пели, выступил даже один фокусник. Потом на сцену с приветственным словом поднялся глава городской администрации, и стало понятно, что теперь уже всё серьезно. Началось подведение итогов. Члены жюри один за другим говорили речи, отмечали общие достоинства и недостатки письменных работ, благодарили участников и призывали не расстраиваться тех, кто сегодня не победит, потому что, как известно, главное – не победа. «Как бы не так!» – сказала про себя Дашка и приготовилась слушать объявление результатов.

– Диплом третьей степени… среди девятых классов… – громко, с театральными паузами начал ведущий церемонии, – получает Смирнова Марина, город Брянск!

Марина в четвертом ряду бодро вскочила, побежала на сцену. Дашке стало радостно за подругу, и вместе со всем залом она громко зааплодировала.

Второе место поделили между собой два незнакомых мальчика, редкие птицы на литературных олимпиадах, один из Москвы, другой из Тольятти.

– И, наконец, диплом первой степени! – важно объявил ведущий.

«Сейчас или всё, или ничего», – подумала Дашка.

– Награждается…

«Ох уж эти эффектные паузы!» – улыбаясь, сочувственно шепнула ей Вера Сергеевна.

– Награждается Федорова Дарья, город Санкт-Петербург!

И Дашка, счастливая, полетела на сцену.

Ей вручили приз (коробку с ноутбуком), диплом победителя и микрофон: нужно было сказать речь. Дашка обвела взглядом огромный зал, справилась с волнением – и плавно, спокойно, хорошо поставленным голосом заговорила.

Говорила она грамотно, образно, интересно – о благодарности наставникам, родителям и чудесному городу Костроме, о поразившей ее красоте костромских древних храмов, которые на экскурсиях довелось увидеть, о том, как здорово на олимпиаде найти новых друзей… Дашкина речь всё текла и текла, а глаза бродили по лицам в зале. С удивлением Дашка заметила, что никто особенно ее и не слушает – и даже не смотрит на ее красное платье! Две учительницы в первом ряду перешептывались о чем-то, одна девочка уткнулась в телефон, другая откровенно дремала, а сидевший с ней рядом мальчик наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. В четвертом ряду Марина изучала свой диплом, а Ира смотрела в окно; пожилая дама с высокой прической что-то записывала в блокнот, ее соседка увлеченно рылась в сумке и наконец выудила оттуда зеркальце… Правда, в конце аплодировали Дашкиной речи дружно, и какой-то добрый человек из зала даже закричал «Браво!», а ведущий со сцены поблагодарил ее за содержательное выступление.

Началось награждение среди десятых-одиннадцатых классов. Неожиданно для Дашки Женя Соболь получила диплом третьей степени, а вот Дина Черняк никакого места не заняла – впрочем, ее это вроде бы не расстроило.

После церемонии неутомимая Вера Сергеевна собрала компанию – гулять по вечерней Костроме, и Дашка с мамой тоже пошли. По дороге Дина всё приглядывалась к фасадам домов в поисках какой-нибудь мемориальной доски, Женечка Соболь рассматривала витрины магазинов, Ира налегала на местное мороженое, Вера Сергеевна без устали фотографировала окрестности, сказочно преображенные подсветкой… А Дашка смотрела на них и была по-настоящему счастлива – оттого, что они все такие разные и замечательные, и вечер сегодня теплый, и мороженое действительно вкусное, и главное – жизнь на самом деле гораздо проще, чем раньше казалось Дашке.

Ира научила всех играть в данетки, и они сыграли пару раз. Вера Сергеевна предложила что-нибудь спеть – хором затянули «Пора-пора-порадуемся…» из «Трех мушкетеров», забавляя редких прохожих, а Марина спела еще и «Кострому mon amour» Гребенщикова.

Мне не нужно награды, не нужно венца;

Мне не нужно губ ведьмы, чтоб дойти до конца.

Мне б весеннюю сладость да жизнь без вранья…

В гостиницу вернулись за полночь, но расходиться никто не хотел, и Дашка с мамой пригласили всех к себе в номер на чай с печеньем. Потом прощались, звонили друг другу на мобильные телефоны, чтобы отпечатались номера, обменивались электронными и почтовыми адресами: Дашка, например, любила и писать, и получать бумажные письма, даже от подруг-петербурженок, а Женечка Соболь коллекционировала открытки и пообещала прислать по открытке каждому – на память об этой олимпиаде.

В последнюю костромскую ночь Дашке приснился белозубый румын Яжи Недырку, плясавший на стуле Островского, и во сне она улыбнулась.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Славина Марта

Псевдоним Татьяны Фроловой. Родилась в 1985 г. в С.-Петербурге. Окончила Петербургский государственный университет (специальность - «филология»). С 12 лет занималась в литературном клубе «Дерзание» в Городском дворце творчества юных (Аничков дворец), а с 14 – в кружке «Анализ художественного текста», тоже в ГДТЮ. Публиковалась в журн. «Кукумбер», «Чиж и Еж»; в сборниках «Новые имена ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СТУЛ ОСТРОВСКОГО. (Проза), 166
А РЫБЕ ЗОНТИК БУДЕТ НУЖЕН… (Проложек), 137
ТРИ ЁЖИКА ПО ЛЕСУ ШЛИ… (Проложек), 107
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru