Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Ольга Колесник

г. Владивосток

«А НОЧЬ СОЖГЛА ОКРЕСТНОСТИ ДОТЛА…»

БУКАШКА

Н. Т.

Доев кое-как (за папу, маму и прочих) тарелку борща
и выпив (уже по собственной воле) компот,

в детстве, бывало, бежала по саду вприпрыжку
(в руках самодельный сачок и банка под мышкой)
ловить насекомый народ.
А тот, трепеща,
вразлёт.

И на букашку, посаженную в банку –
за блестящую спинку, большие усы или крыльев огранку, –
падали в любопытстве зелёными громадами
широко распахнутые твои глаза.
И у несчастной ум заходил за:
она кружила в стекле с кандибобером и шелестела нарядами,
а потом затихала.

………………………

Теперь,
столько лет спустя,
всё глубже болея и тоньше грустя,
ч у в с т в у е ш ь__с е б я__б у к а ш к о й,
г о т о в о й__в о т - в о т__н а к р ы т ь с я
приземистым небом стекляшки,
привинченным наглухо крышкой,

н о__ т е м__н е__м е н е е__д о__с и х__п о р__н е__н а к р ы в ш е й с я,

потому что надеяться (хотя бы чуточку) – это не «слишком»,
потому что сама – ещё маленькой девочкой,
налюбовавшейся досыта, надивившейся –
ты выпускала грустных букашек в ликующую траву,
а кто-то сверху, сквозь небесную синеву,
улыбался этому
солнечной, лучезарной вспышкой.


ЛУЖА

Это суша вцепилась в небо?
Или небо припало к суше?
Всё равно. Во всеядной луже
помирились и быль, и небыль.

Всё равно... Водомеркин угол
заземлённой душе – могила.
И укутана в саван ила
мириада порожних кукол.

За коростами злых иллюзий,
под корнями осок в зените
из добротных вселенских нитей
завязался мудрёный узел.

Не отнять у потёмок света,
как у смерти – едва живого.
И назойливо колет слово
воспалённую грудь поэта.


ЗАМЫСЛЫ

1.
Февральские замыслы вспороты –
испущен студёнистый дух.
По съёженным улицам города,
смеясь в нарочитую бороду,
гуляет волнительный слух.

И жжёт любопытному тополю
пяту онемелых корней.
По съёженным улицам топают
неряхами-полу-растрёпами
ряды отвоёванных дней.

И с каждым глотком нестерпимее
пьянящая горечь весны.
Любовь вырастает из химии.
Прямые сгибаются линии –
полнеют бока кривизны.

И хочется сделаться маленькой,
для мамы ломать краснотал,
нестись на бумажном кораблике
за чудом,
за цветиком аленьким
и в кукольный верить штурвал.

2.
И началось.
Но будто бы не так,
как новому пристало начинаться.
Весна взялась
за солнечные пяльцы,
да только толку –
патинный медяк:
не слушаются медленные пальцы.

Едва намечен
лапками стежка
покатый лоб блаженного пригорка,
а дальше,
в накрахмаленных оборках,
царит,
хотя уже исподтишка,
уныло белоснежная скатёрка –

порожняя –
ни снеди, ни питья.
Здесь гостю утомлённому не рады.
А небо рвут
далёкие раскаты
гусиных стай,
из лон небытия
повёрнутых к отеческим пенатам.

Всё будто так.
И будто бы не так.
Весна корпит, а замысел неясен.
Но погляди,
как тянется из грязи
умильно
зеленеющий простак.
И замысел ошпарит в одночасье.

ОДУВАНЧИКИ

Распустили драконьи хвосты,
распрямили жирафовы шеи
от ритмичных весенних движений,
раскачавших унылый пустырь.

Разбежались корнями окрест,
распогодили серое жёлтым.
И тропинка, которой ушёл ты,
заросла до бесчувственных мест.

СЧАСТЬЕ

Скользнув под пальто озорною девчонкой,
измазала душу больную зелёнкой
весна.
Подула на рану, шепнула: «Не больно?» –
и дальше помчалась, собою довольна,
она.

А я, распрощавшись с серьёзным недугом,
по лету иду со студенческим другом
гулять.
И счастье, смущаясь от долгой разлуки,
доверчиво мордочкой тычется в руки
опять.

МУЗЫКА

Гляди,
как распласталась тишина,
как сонно море
привалилось к суше.
Я тоже ни гугу.
Стучат баклуши –
и в этом стуке соль обнажена.
Вступает басом
дальний теплоход
и чайки –
гвалтом верхнего регистра.
Всё происходит весело
и быстро:
из ночи
что-то круглое растёт.
Искусный шорох
делают ежи,
и звёзды машут на прощанье
звёздам.
Всё происходит весело
и просто:
из угомона
музыка бежит.

ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫ

Н. Т.

На перевёрнутом ведре
(заместо стула)
без макияжа на лице
(чтоб отдохнуло)
глядеть в лилеющий простор,
жевать обтёртый помидор –
да так, чтоб сок по бороде
и плясом скулы.

Ходить на речку босиком
в линялых шортах
и глупой майке с пудельком
второго сорта.
Купаться всласть, до мурашей,
под серенады лягушЕй,
что распевают круглым ртом –
смешно и гордо.

А вечерами в неглиже
на сеновале,
где тыщу девушек уже
обцеловали,
валяться с милым на копне
и не стесняться при луне
немых улыбок до ушей
и близких талий.

…Как будто ты опять та «фря
из универа»,
что прогостит до сентября
у бабы Веры.

ПРЕЛОСТЬ И ПРЕЛЕСТЬ

Прелость и прелесть заполнили каждую пядь
дырчатой области.
Солнце дичится, а то поглядишь вдругорядь –
фабрика доблести.

Крохотный лобик синицы до треска набит
хлопотным замыслом:
всё, что казалось понятным, теперь обстоит
сложно и ярусно.

Где-то внутри гомозится жиреющий сплин,
кормится холодом.
В небо по случаю вогнан занозистый клин –
небо расколото.

………………………

Словно бы сам по себе набухает портал
подоколёсины:
видишь ли, ты не один вдохновение знал
в прел(о, е)сти осени.

ЗИМНИЙ МИР

Заглажена, зализана до льда вчера ещё боровшаяся речка.
Тесёмки от смирительных рубах болтаются по венам тощих ив.
Ты скучен: монохромен, молчалив.
Оборванное съёженное нечто,
валяешься под стенами унтов. И кажется, что лето – это миф.

ТАКАЯ ОСЕНЬ

Такая осень, что, кажись,
вместившись в крик нечеловечий,
сомкнув глаза, откинув плечи,
уйдёшь в темнеющую высь.

И никому не рассказать,
как тонкий лёд послушно хрустнул,
как в теле дрогнул каждый мускул,
как проступила благодать –

с единомышленным листом
на хлипкой привязи осины,
с прощальным окликом гусиным
и без оглядки на потом.

СОВА И МЫШЬ

Не жги в меня
базедовы глаза,
не трогай
липким страхом поясницу!

Но я полёвка,
ты – ночная птица,
и я не вправе смерти отказать.

Совьёт дугу
бесшумное крыло,
из тёмной лапы
вывалится коготь.
Один удар –
и перестанет ёкать
всё то, что колебалось и жило.

А где-то выше
пестуют совят,
а ниже
нарождаются мышата.
И мой фантом,
пугливо и зажато,
потянется на лунный аромат.

* * *

Игриво поглаживал мочку,
крутила каштановый локон –
раскаяться не было мочи
и ниц перед господом богом
пасть.
Отчаянно шуточным скерцо
сжималось и вновь разжималось
доныне послушное сердце,
и крепла девятого вала
власть.

И сверху мучительно сладко
срывались лукавые ноты
в разъятую бездну припадка,
и полнился чем-то животным
глаз.
И утром в одном из предместий
в укрытии свежей могилы
нашли обезглавленной чести
останки, и тут же судили
нас.

* * *

А ночь сожгла окрестности дотла.
Живое стало будто неживое.
Трепещет опалённая ветла,
корёжится в навязанном покое.

У птах пообломались голоса –
носы и перья залепила копоть.
Такая темень – выколи глаза:
подкрасться бы и вещее потрогать,

нащупать, не созрела ли заря,
возможно ли целительное утро.
Но сны о нехорошем говорят...
Любовь перетекает в камасутру,

слеза сжигает внутренность дотла,
живое обращает в неживое.
Простого задушевного тепла
хотелось сумасбродному изгою.

ОТПУСТИ

Когда-нибудь поутру,
когда затоскует по звёздам холодным душа
и от руки отвалится – в изнеможении –
огрызок карандаша,
возьму и без спроса умру.

На чёрное на крыло
привстану – увижу, как бродишь один по земле
и что ни день, то молишься с сердцем и всякую
пытаешь тень обо мне.
Но слева не ёкнет – прошло...

………………………

Бесцветное «не грусти»
протянет осиновым шёпотом – там, за плечом.
Ты отпусти, не мучайся больше догадками,
в то утро криком о чём
молчал недописанный стих...


* * *

Обложили хандрой лесостепи,
повязались удавками реки.
Возведённая в низшую степень,
закрываю усталые веки.

Уминаются ватные грани,
полусном облекает былое.
Жизнелюбие больше не ранит,
наступает эпоха покоя.

Не навеет ни счастья, ни боли
от истёртого в прах поцелуя.
Равнодушное сердце не колет,
оттого что желаешь другую,

побираешься жалобным взглядом
на подоле кисейного платья…
Растекаются трупные яды
по оставленной в белой палате.

* * *

Избитыми до полусмерти
словами кишит немота.
Но что-то в униженном смерде
тебе полюбилось тогда.

И строки пошли на голгофу,
к убогой фигуре впритык.
И розно кричащие строфы
в один раздирающий крик

спекались – и длинно, и трудно.
Зачем же в начале конца
среди благочинного люда
решилась любовь отрицать?

КОНЧЕНЫЙ ПСИХ

Таблетки бежали саврасками
по пищеводу.
Божественный свет разливался от сих и до сих.
Сознание будто горело.
Невиданный сроду,
ложился на ноты искусственно вызванный стих.

Кривился и корчился призрак
реального мира,
ссыхались и морщились в точку напрасные дни –
и пухли на чёрном бесплодии
чёрные дыры,
и звёзды, царапая руку, тянули: «Глотни».

Таблетки бежали саврасками
по пищеводу.
Убийственный яд разливался от сих и до сих.
Сознание медленно гасло.
На слабое: «Кто ты?» –
такое же слабое чудилось: «Конченый псих...»

* * *

Без каких-либо веских причин
разошлись прозаичные дали.
Это ворон накаркал зачин,
это разом его поддержали
средостения чёрной ольхи,
высыпания белой ракиты –
и из раны, бесстыже открытой,
нутряные тянулись стихи.

Ты невольно глядел и страдал,
тяготился и бредил уродством,
а она уходила в астрал.
Где-то там, на ольхе у погоста,
собиралось кричать вороньё,
опьянённое близостью точки.
Кроме боли разорванной строчки,
ничего не возьмёшь от неё.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Колесник Ольга

Родилась в 1985 году в Приморском крае. Училась во Владивостоке (факультет геологии и природопользования ДВГТУ, аспирантура ТОИ ДВО РАН). Кандидат геолого-минералогических наук, старший научный сотрудник. Призёр конкурса молодых литераторов имени Павла Ивановича Гомзякова «Гул океанского прибоя» (Владивосток, 2013, номинация «Поэзия»). Победитель краевого литературного конкурса, посв...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"А НОЧЬ СОЖГЛА ОКРЕСТНОСТИ ДОТЛА…" (Поэзия), 167
КАК ЛИСТ ОСЕННИЙ… (Поэзия), 157
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru