Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Алиса Чопчик

г. Кишинев (Молдова)

Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО

Повесть
(Окончание. Начало №№164-166)

НАДЯ

Безумие. Оно пожирает тебя, оно преследует, не оставляет ни на минуту. Ежесекундная борьба за разум выматывает и сводит еще больше с ума. Миллионы мыслей водоворотом проникают в сознание, путают эмоции, доводят до изнеможения, пока в какой-то момент ты не перестаешь что-либо чувствовать. Ты просто не в состоянии ощущать любовь или раздражение, любопытство или желание. Горечь, страсть, мечтательность, нетерпение, предвкушение, злоба, зависть, агрессия, радость – все это остается позади, утонув в беспробудной апатии.

Потом тебе становится легче. Это как поток свежего воздуха, ворвавшийся в душную комнату. Кажется, сумасшествие ослабляет схватку, и где-то в затуманенном от таблеток и морального истощения сознании загорается огонек надежды, что этот срыв – последний. Но безумие возвращается. Всегда. Однажды захватив твой разум, оно никогда не оставит тебя. Так мне говорили с шестнадцати лет – с тех пор, как я в первый раз попала в психиатрическое отделение.

Хроническая шизофрения. Какой страшный диагноз. И какой циничный.

Что есть шизофрения? Психическое расстройство, характеризующееся рядом признаков, заметив которые, можно, не задумываясь, покрутить пальцем у виска? Или эта болезнь души, как и болезнь тела? Когда человек ломает ногу, все его чувства, желания и мечты остаются при нем, как бы больно ему ни было. Почему же безумцы, сойдя с ума, должны потерять всего себя?

Даже самый потерянный человек, каким бы невменяемым он ни выглядел бы внешне, продолжает оставаться самим собой. Он может смеяться, рычать, кусаться, испражняться в собственную тарелку, но внутри – мечтать стать художником, если раньше он об этом мечтал, и всем сердцем любить свою семью настолько же сильно, насколько он любил ее до болезни.

В больнице я часто слышала, как при мне обсуждают мой внешний вид и поведение.

– Она ничего не понимает, – говорили они, и порой были правы. Но бывали дни, когда разум был при мне.

Если бы они разговаривали со мной так, как разговаривал Дима, разговаривали каждый раз, в большинстве случаев я бы их не услышала, но в какой-то момент я бы поняла их. Так же, как это было с Димой.

Он говорил со мной. Говорил каждый день, до университета и после. Он разговаривал со мной как с полноценным человеком, терпеливо ожидая, когда я услышу его. Он не считал меня беспомощной, как считала мама, не считал безмозглой, как прочие родственники, не считал опасной, как все остальные. Он считал меня Надей. Просто Надей.

В больнице давали лекарства, проводили терапии, и это помогало, но не принесло в итоге излечения. Мама давала любовь и заботу, опекала, следила за каждым шагом, и это помогало, но тоже не принесло излечения. Дима просто пытался понять меня, и это помогало больше всего. А когда я начала принимать лекарства, ходить на терапии, при этом получая мамину любовь и Димино понимание, я почувствовала, наконец, облегчение.

Я продолжала слышать голоса, но не так настойчиво. Я уходила в себя, но теперь была в состоянии вернуться. Мысли все еще не были приручены, но уже удавалось уменьшить их поток. Шаг за шагом, я научилась разговаривать. Выбирать из океана мыслей чашу здравого смысла и оборачивать его в слова.

Я все еще безумна. Бесспорно. Но теперь не настолько больно, одиноко и страшно, и я стала чуточку счастливее. А не это ведь самое главное? Быть чуточку счастливее, чем был вчера.

После последнего разговора с Димой я начала лихорадочно думать. Думать о своих голосах и галлюцинациях, и впервые задумалась, что вижу их не просто так.

Я поняла, что слышу Скелета, когда мне страшно. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Тогда приходит Скелет, олицетворение моего страха, и вырывает его из того место, откуда оно выскакивает. Осознав это, я услышала, как он кашляет за спиной, и закричала, что бы он убирался.

– Мне надоел твой кашель, – закричала я. – Проваливай! Проваливай и оставь мое сердце в покое!

Я кричала и смеялась от чувства облегчения, зная, что больше не услышу его.

В комнате было темно, но я видела каждую вещь от луны, что замерла напротив окна. Я видела шкаф и несколько тумбочек, большого хомяка в углу, прямоугольное с мой рост зеркало справа от кровати. Раньше мое отражение пугало меня, но сейчас я не испытывала страха. Он ушел вместе со Скелетом.

Мама, сонная и взъерошенная, ворвалась ко мне в комнату и села на кровать, тяжело дыша.

– Что опять, Надя? Что такое? – спросила она.

Не отвечая, я смеялась. Смеялась не оттого, что безумна. Нет. Смеялась от переполняющих эмоций, и если это и выглядело безумно, на самом деле таковым не являлось.

Я хотела рассказать об этом маме, но слова снова куда-то попрятались, испарились, утонули в водопаде испытываемых чувств.

– Господи, Надя, только не говори, что опять началось. Сейчас не время, ты понимаешь? Только не сейчас, не опять.

Мама схватила меня за руку и сжала так сильно, что стало больно. Я не хотела, чтобы она волновалась из-за меня. Утонувшая Девочка уже начала сыпаться обвинениями в голове.

Пытаясь успокоить маму, я сказала:

– Все хорошо. Дима сказал покопаться в себе, и я покопалась. Я нашла свои страхи.

Мама отстранилась от меня, словно я оттолкнула ее.

– И часто он просит тебя об этом? – спросила она холодным, отрешенным голосом.

– Каждый раз.

Не говоря ни слова, она встала и вышла из комнаты. Я услышала, как хлопнула дверь, и как мама начала что-то кричать. Я поняла, что она кричала на Диму, потому что в следующее мгновение уже его голос раздавался из коридора. Мама кричала, но он отвечал спокойно и равнодушно. Через пять минут крики прекратились.

– Надя, ложись спать, – устало проговорила мама. Она замерла в проходе. В темноте я не видела маминого лица, но ее сгорбленная фигурка вызвала во мне беспокойство.

– Все нормально? – спросила я.

– Да. Ложись спать.

Мама закрыла за собой дверь. Я уснула, когда луна медленно уплыла из моего поля зрения.

ДИМА

Утром я проснулся с какой-то глубокой и в первые секунды непонятной мне тяжестью в груди. Я сидел на кровати, мысленно прокручивая причины этих неприятных ощущений, пока не вспомнил ночной визит тети Марины. От злости, что принесло воспоминание, заныли кости на руках, как всегда бывает, стоит мне не на шутку разозлиться.

– Ты надоел мне, поганый мальчишка! – кричала она. – Убирайся, слышишь?! Что бы утром тебя не было! Я устала, черт тебя дери! Оставь ее в покое!

Я закрыл глаза, сжав зубы до скрежета, и несколько раз вздохнул. Тетя Марина не раз бросалась словами, о которых – я знаю – потом жалела. Не нужно принимать близко к сердцу все, что она говорит, но и испытывать ее терпение тоже не стоит.

И все же, раздраженно подумал я, какая же тетя упрямая! Не понимает, что Надя должна разобраться в себе. Как же она тогда вылечится, если не будет ничего для этого делать?

От терзаемых чувств я передернул плечами и неровно выдохнул. Сердце билось в конвульсиях. Казалось, все тело мучается из-за злобы и раздражения – вечных моих попутчиков.

К счастью, тети Марины не было дома, и к обеду я смог полностью успокоиться. Чувство собственного достоинства теперь не порывало собрать вещи и уехать первым же поездом.

– Надя, что такое?

Сумерки к тому времени уже начали сгущаться, обесцвечивать природу, покрывая серо-голубым отблеском, какой появляется перед тем, как солнце окончательно скроется за горизонтом.

Надя стояла у окна, дергая головой и судорожно жестикулируя руками. Она вытянула губы и шевелила ими, как шевелят лошади или жирафы; изо рта у нее текла слюна, глаза были навыкате, из горла доносились нечленораздельные звуки и нервные смешки. Время от времени Надя втягивала шею в плечи и крутила глазами из стороны в сторону, будто за кем-то наблюдала.

Раньше, видя подобное, меня бросало в холод, и сердце учащало темп. Было стыдно себе признаться, но я пугался ее, и хотелось вскочить и уйти подальше. Обычно за мной наблюдала тетя Марина, и я делал вид, что меня это совершенно не волнует, но после каждого резкого движения Нади, я дергался и отходил на шаг назад. От нее можно было ожидать что угодно, и именно это и пугало.

Сейчас ее вид не произвел никакого впечатления: прошло время, и я привык видеть Надю в таком состоянии.

– Что такое? – повторил я, подойдя к ней.

Она проигнорировала вопрос, продолжая глядеть в окно.

– Ты принимала лекарство?

Я принес ей несколько таблеток и дал запить водой.

– Поговори со мной.

– Я не умею.

Надя отошла от окна и села в кресло. Она облокотилась на колени, закрыла лицо руками и заплакала. Я так и стоял неподвижно у окна, засунув руки в карманы, и молчал.

К приходу тети Марины Надя успокоилась. Тетя зашла с пакетами, набитыми продуктами. От тяжести ее лицо покраснело и покрылось испариной. Я взял их у нее и отнес на кухню. Тетя молчала, и почему-то не смотрела в глаза. Она пошла за мной следом, села за стол и, кивнув на него, сказала:

– Присядь, Дима.

Когда я сел напротив нее, она положила руки рядом с моими, словно хотела накрыть их, но не решалась. Ее лицо было осунувшимся, серым и безразличным.

– За время, что мы провели вдвоем с Надей в этом доме, – помолчав, начала тетя Марина, – мы изрядно отвыкли от общества, одичали, понимаешь?

Она посмотрела на меня, но в ее глазах не было ожидания ответа, и я промолчал.

– Нам оно и не нужно. Этот дом я купила после смерти мужа, вдали от суеты, в которой мы раньше жили. Я хотела, чтобы Надя была как можно счастливее и спокойнее. Раз… другого ей не дано.

Голос тети дрогнул, и она откашлялась, потом отвернулась, пытаясь скрыть свою уязвимость. Я почувствовал жалость к ней, но сомнение на секунду прокралось ко мне в душу и я, грубее, чем хотел, спросил:

– К чему вы клоните?

Надя замерла у прохода. Она смотрела на тетю, сложив руки перед собой. Мне показалось, она поняла, о чем та собиралась сказать.

– На счет денег не волнуйся. Я договорилась с Иннокентием. Он найдет тебе бесплатное место в общежитии.

– В общежитии? – от досады я выплюнул это слово, и не заметил, как встал.

– Общежитие хорошее, не волнуйся. Оно новое, со всеми удобствами.

– А я не волнуюсь.

Видимо на моем лице отобразилось все, что я чувствовал, потому что тетя тоже встала и подошла ко мне. Она казалась уставшей и озабоченной проблемой, которая встала перед ней, но мне уже не было ее жаль. Злость сдавила горло так, как не сдавливала очень давно.

Тетя коснулась моего плеча, но я отпрянул и рассмеялся, рассмеялся так, как когда-то смеялась Надя: слишком громко и слишком горько.

– Ты можешь приходить к нам, когда захочешь, но нам, правда, будет легче, если ты уйдешь. Дима, пожалуйста, поведи себя как настоящий мужчина, а не эгоистичный мальчишка, и не устаивай сцен.

Тетя Марина улыбнулась такой теплой улыбкой, что меня затошнило. Некоторое время я не двигался, не зная, что делать со всеми испытываемыми эмоциями. Досада, злость, обида, унижение… сожаление – слишком много для меня.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него все то, что выдало бы, как сильно меня задели ее слова.

– Понятно, – мой голос на удивление прозвучал равнодушно. Я прошел мимо Нади, поднялся по лестнице, переступая сразу через несколько ступенек, зашел в комнату и рывком поднял чемодан из-под кровати.

– Тебе не обязательно сейчас уезжать, Дима! – пытаясь докричаться до меня, воскликнула тетя с первого этажа.

Я не ответил ей, кидая вещи с такой силой, что начало ныть плечо.

Не устраивать сцен, с усмешкой подумал я, кто бы говорил!

Вещи летели из шкафа на кровать, а затем с кровати – в чемодан и уже через пять минут он был доверху наполнен. Я еле закрыл его: руки вспотели и дрожали, и мне никак не удавалось схватиться за застежку.

В комнате было темно и очень жарко. Заметив в углу гитару, я замер, затем подошел и схватил ее за гриф, собираясь отдать тете. Сначала желание кинуть ее прямо с лестницы было таким жгучим, что все тело свело судорогой, но оно быстро поубавилось, и уже у прохода я замер, выдыхая последние остатки ярости. Я вернулся к кровати, сел, не выпуская гитары, и закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Вдох.

Я снова подскочил и ринулся с лестницы, два раза стукнувшись коленями о гитару, которую держал перед собой.

– Дима, ты успокоился? – тетя встала из-за стола. Ее внешний вид казался еще более удрученным.

Я покрутил головой в поисках Нади, и, заметив ее через окно сидящей на крыльце, вышел на улицу.

– Хочешь, я сыграю тебе на гитаре?

Надя вздрогнула от неожиданности и, может, оттого, каким резким и даже диким был мой голос. Она посмотрела на меня и еле заметно кивнула. Ее глаза были красными, заплаканными.

Я сел справа от нее, и некоторое время пытался найти наиболее удобное положение. Сердце колотилось в груди, руки отчего-то дрожали, и на улице, казалось, похолодало.

– Странно, что я тебе ни разу не играл.

Я прокашлялся и поерзал, прежде чем начать. Когда же мелодия полилась под моими пальцами, волнение прошло, и умиротворение, которое всегда приносит игра на гитаре, волной накрыло напряженное тело и расслабило каждую мышцу, каждый телесный и духовный нерв.

Все летние вечера похожи друг на друга и в этом их прелесть. Кажется, ты уже вечность сидишь на крыльце, смотришь на звезды, чувствуешь еле уловимый запах тепла и дыханий цветов, а время все тянется или не двигается вовсе. Несмелый ветер остужает нагретое тело и ярость, что все еще теплиться где-то внутри, навевает романтическое настроение, которое днем вызывает насмешку, но в такие вечера кажется неотделимым от тебя.

Некоторое время я играл, не глядя на Надю, но ее голос, так неожиданно зазвучавший, заставил поднять на нее глаза.

До этого я не слышал, что бы она пела, и даже не догадывался какой красивый у нее голос. Иногда он дрожал, иногда срывался, но было в нем что-то душевное, закрадывающееся в самое нутро. Надя пела тихо, и, кажется, все вокруг притихло, с придыханием слушая каждое слово.

Я знал эту песню и очень скоро подстроился под ее голосок. Опустив глаза, она запела:


Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.

На мгновение Надя замолчала, закрыв лицо руками, и плечи ее дрожали. Я прекратил играть, но она подняла голову, качнув ею, и продолжила петь:


Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.

В окне я заметил тетю Марину. Она смотрела на Надю, поджав губы и хмурясь, словно ей было больно от этих слов. Тетя не двигалась и будто бы не дышала, но было видно, как сильно она напряжена.

Надя пела не о войне. А впрочем, подумал я, она сейчас как раз на войне, на войне с самой собой. Иногда Надя уходит в водоворот безумия, на фронт, и, кажется, что уже не вернется, но, если ее ждут и понимают, она приходит в себя. И пусть никто не верит, но Надя вылечится, надо только подождать.


Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.

Надя подняла на меня глаза и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, и мы оба запели:


Жди меня, и я вернусь.
Жди меня...

Она рассмеялась, вытирая лицо рукавом. Тетя Марина вышла к нам на крыльцо и села рядом с Надей.

Некоторое время мы молчали, потом я снова начал играть совсем другую мелодию, веселую и легкую, и мы молча следили за самолетом, звездой пролетающим над нашими головами.

НАДЯ

Я сидела за столом, напротив мамы с Димой. Джинсы были мокрыми от того, как часто я вытирала о них вспотевшие ладони. Пахло курицей и зеленью, с окна порывами дул свежий, прохладный ветер.

Я коснулась керамической тарелки перед собой, провела рукой по ее блестящему круглому боку. Сердце колотилось в груди, голоса кричали на меня, их нетерпение передалось мне, и я заерзала.

– Надя, – сказала мама, но когда я подняла на нее глаза, она замолкла и, кивнув, улыбнулась.

Железная вилка из-за непривычки казалась тяжелой и холодной. Мама взяла мою тарелку, но я схватила ее за руку, испугавшись, что она заменит посуду на пластмассовую.

– Все хорошо, я положу лапшу.

Я кивнула и отпустила ее.

– Сейчас ты возьмешь этот стакан, разобьешь его и порежешь руку, поняла? – сказала Утонувшая Девочка.

Я дернула головой, наблюдая, как мама накладывает лапшу.

– Если ты не сделаешь это, она умрет, ты хочешь этого?

– Будешь салат? – спросила мама.

– Да, – я улыбнулась, но снова заерзала.

– Все хорошо? – спросил Дима. Он посмотрел на меня таким пронзительным взглядом, словно слышит настойчивые указания голосов.

– Твоя мама жива, потому что ты всегда делала, как мы говорим, но сейчас ты не слушаешься! – взревела Утонувшая Девочка. – Ты хочешь проверить, умрет ли она?!

– Да что ты с ней сюсюкаешься? – заговорил Старик. – Мы ее сами накажем. Она же неумеха, со своим собственным телом справиться не может. Мы возьмем, да и сами прикончим эту старуху!

Дима все еще смотрел на меня, но его лицо расплывалось из-за пелены слез.

– Прости, – сказала я, прежде чем схватить стакан, стукнуть им о стол и поднять самый большой осколок. Я успела порезать руку, но не достаточно сильно, и хотела порезать еще сильнее, но Дима встал передо мной, и прошептал:

– Надя, посмотри на меня.

Я замотала головой, отводя глаза в сторону.

– Посмотри на меня.

– Надя…

– Подождите, оставьте ее пока.

Дима обернулся к маме, взволнованно глядящей на меня, потом снова посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я не знаю, почему ты это делаешь, но… может, не стоит?

– Стоит.

– Разве?

– Да.

– А если ты этого не сделаешь, что будет?

Я не решалась ответить, но при этом хотела, чтобы Дима не так сильно разочаровывался во мне. Я хотела, чтобы он понял, что я не просто так предала его доверие, и сказала:

– Мама умрет.

– Понимаю, – кивнув, ответил он. – Это очень благородно, что ты спасаешь маму. Но ты больше поможешь ей, если не будешь этого делать. Ты веришь мне?

– Она умрет.

– Я этого не позволю.

– Ну как же, не позволит! – захохотал Старик, стало так противно от его голоса, что я решила больше никогда его не слушать.

– Хорошо, – сказала я, протянув Диме осколок. Он принял его, улыбнувшись, и в его улыбке было столько одобрения и гордости, что я невольно улыбнулась в ответ.

– Что вы делаете? – спросил Дима у мамы.

– Меняю посуду на пластмассовую, не хочу, чтобы Надя опять порезала себя.

– Нет, – Дима покачал головой. – Мы продолжим есть с обычной посуды. Я доверяю Наде.

Некоторое время мама колебалась, но потом кивнула и оставила все как было.

Когда я села за стол, сердце снова ускорило темп, и руки стали холодными и липкими.

– Ты виновата перед ними. Ты столько горя принесла им, а они, – голос Утонувшей Девочки задрожал от отвращения, – они до сих пор верят в тебя. Ты должна как можно раньше развеять их иллюзии!

Я почувствовала усталость от нескончаемых, необоснованных – наконец-то я это поняла! – обвинений, и сказала:

– Я порвала те бусы, твои любимые, помнишь? Прости меня за это, мама. И за то, что сделала тебя несчастной. И за то, что убила папу, и за то, что мы обанкротились, тоже прости. Проси за все, а то я больше так не могу.

– Почему ты извиняешься?

– Устраните причину, тогда пройдет и болезнь.

– Что?

– Так говорил Гиппократ. Я думаю, он прав.

Мама посмотрела на Диму, пытаясь понять, что я имею в виду.

– Просто простите ее, – ответил он.

В эту секунду я, наконец, со всей ясностью поняла, насколько все это время нуждалась в прощении, не только в мамином, но и в своем. Еще с детства, видя, какие сильные у меня родители, я поставила планку, до которой была не в состоянии дотянуться, и обвинила себя в этом. Одноклассники только подливали масло в мой огонь самобичевания.

– Ты сама виновата, что тобой пользуются парни, – сказала как-то давняя подруга, и я ей поверила.

– А кто как не ты виновата в том, что все считают тебя высокомерной и бессердечной, – говорили другие, и я верила.

– Это ты виновата во всем, – говорила Утонувшая Девочка, и я соглашалась с ней.

– Тебе надо бы покончить с собой, – велел Старик, и я верила и ему тоже. Я верила всем, кто говорил, что я виновата и не слушала тех, кто твердил, что это не моя вина. Но я устала обвинять себя во всех грехах и хочу получить прощение.

– Конечно, я прощаю тебя, – сказала мама, не отрываясь, глядя мне в глаза. Она помолчала, а потом шепотом добавила:

– Девочка моя, конечно, конечно я тебя прощаю.

За последние семь лет я впервые сидела за столом с нормальной посудой, и меня больше не порывало порезать себе руки. Впервые за эти года я ела как нормальный человек.

Очень часто я просыпалась среди ночи из-за голосов, из-за беспричинного страха, от того, что шея уменьшилась настолько, что не могла выдерживать голову, набитую голосами. Я просыпалась по разным причинам, и все они превращали ночи в еще одно поле боя.

В эту ночь я тоже проснулась, но не по каким-то причинам, а по привычке. Долгое время я лежала в постели, пытаясь уснуть, прислушивалась к непривычной тишине, считала звезды за окном. После всех неудачных попыток, я вышла на улицу, окончательно забыв про сон.

Я знала, что на улице прохладно и взяла с собой плед. Устроившись в беседке, я легла на спину и уставилась в небо.

Где-то за горизонтом уже светало. Луна замерла над домом, улыбаясь каменной улыбкой, и ее глаза-кратеры смотрели куда-то вдаль. Шелестела листва, повинуясь ветру. Природа была наполнена звуками, но при этом в ней господствовала тишина.

– Что ты здесь делаешь? Все хорошо?

Я обернулась на голос и увидела Диму.

– Да. Тебе тоже не спится?

Он сел рядом со мной и укрылся пледом.

– Я спускался воды попить и увидел в окне тебя.

Незаметно небо окрасилось в серый цвет, на периферии смешавшись с рыжими солнечными лучами. Звезд поубавилось, и мне удалось их сосчитать: всего семнадцать штук. Мне было шестнадцать, когда все звезды для меня погасли, и на сознание обрушилась мгла.

– Кем ты мечтаешь стать? – спросила я.

– Не знаю, – подумав, ответил Дима. – Раньше знал, а теперь не знаю.

– Почему?

Он пожал плечами, попросил подождать и ушел, вернулся с пачкой сигарет и заговорил уже, когда закурил.

– Раньше я хотел преподавать богатым детям. Заниматься музыкой, которую люблю, и при этом получать хорошие деньги. А сейчас, – он поджал губы, потом грустно улыбнулся, – сейчас не знаю.

– Я хотела путешествовать по миру. Хотела жить в Африке, – улыбнувшись, я посмотрела на Диму. – Постоянно читала Жюль Верна, мечтала побывать в тех местах, о которых он писал. В Африку захотела после того, как в сотый раз перечитала «Пятнадцатилетнего капитана». Еще я хотела стать врачом, как мама. Бесплатно лечить тех, у кого нет денег на хорошее лечение в больницах. Я столько побывала среди врачей, что стала понимать, какие подвиги они совершают каждый день, и насколько люди рассчитывают на них.

– Это же здорово. Ты можешь поступить на медицинский.

Я покачала головой и отвернулась, испугавшись, что сейчас заплачу.

– Как же я поступлю в университет, если еле закончила школу?

– Ты видела сейчас себя? Ты выздоравливаешь, Надя! У тебя все лучшее еще впереди.

Я посмотрела на Диму, пытаясь понять, шутит ли он. Дима казался искренним, как и всегда.

– Ты вправду думаешь, что я выздоравливаю?

– Ну, насколько я могу судить. Это надо уже у тебя или у врачей спросить. Вот ты, как сама чувствуешь?

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на ощущениях. Голоса молчали, и если я и слышала мимолетом какие-то звуки, то не прислушивалась к ним, и они замолкали. Я коснулась лица; оно не казалось маскообразным, наоборот, – живым и подвижным. Грудь не разрывалась от пустоты, и голова не раскалывалась ни по каким причинам. Я чувствовала себя обычной до кончиков пальцев.

– Я все еще болею, – произнесла, открыв глаза, – я это чувствую. Но мне лучше. Определенно лучше.

– Вот видишь, – Дима потрепал меня по голове, точно младшую сестренку, и отвернулся, задрожав от порыва ветра.

– Знаешь, – сказал он, – сегодня год, как я к вам приехал. Кажется, прошла целая вечность.

– Ты сказал это как-то уж совсем грустно. Ты жалеешь?

Он резко обернулся ко мне и покачал головой, сначала медленно, но потом более решительно.

– Нет. Конечно, я не жалею. Просто, – Дима поджал губы и почесал горбинку носа. Впервые он выглядел таким растерянным и даже несчастным, – просто я теперь не знаю, что же мне нужно? Раньше я был в этом уверен, или думал, что уверен, но теперь все перевернулось.

– Мне кажется, ты знаешь, что тебе нужно.

– И что же?

Я пожала плечами и сказала:

– Сыграй мне.

Он рассмеялся, оглядываясь.

– Сейчас? Тетя проснется.

– Ну и пусть. Пусть просыпается. Сыграй мне, Дима.

ДИМА

Еще мальчишкой я слышал родительские разговоры о Наде, в которых сквозила тревога и какое-то отчуждение, словно они говорили совсем о чужом человеке, но которого им было жаль. Я понимал, что моя двоюродная сестра болеет чем-то ужасным и необратимым, но не испытывал при этом никаких чувств, и обманывал себя, когда, хмурясь, говорил, что мне очень жаль.

Кто бы мог подумать, что эта далекая, даже призрачная родственница, сошедшая с ума, станет так небезразлична моему сердцу? Кто бы мог подумать, что, глядя на то, как она с улыбкой начинает танцевать под мелодию, что я играю, во мне проснутся какие-то глубокие, неведомые раньше переживания, искреннее желание счастья кому-то другому, кроме себя?

Надя встала с беседки, как только я прикоснулся к гитаре. Я замер, пытаясь понять, что она хочет сделать, но та лишь сказала:

– Продолжай.

Я начал играть, и Надина улыбка стала еще шире. Она вышла посередине двора и принялась плавно размахивать руками, крутить головой и топать ногами, пытаясь попасть в ритм музыки.

Ее волосы на утреннем солнце казались не такими бледными, скорее просто лишенными здорового блеска; глаза смотрели не сквозь меня, а отвечали на мой взгляд, может, даже глядели во внутрь, в самую глубь, прожигая тысячелетней мудростью, какую обретают люди, увидевшее смерть за спиной.

Надя рассмеялась, и смех этот был совсем ребяческим.

– Смотри, как я умею! – воскликнула она, делая мостик, но сказав это, качнулась в бок и упала.

Она обернулась ко мне и запыхавшимся голосом спросила:

– Тебе нравится играть, Дима?

– Да, – ответил я.

– И делаешь ты это не ради денег?

– Нет.

Надя улыбнулась и кивнула, будто узнала все, что ей нужно было знать, а потом улыбнулась еще раз, но эта улыбка уже предназначалась не мне.

– Мама, – нежно сказала она, – потанцуй со мной.

Она потянула тетю за собой, которая некоторое время противилась, но как только я заиграл, закружилась в танце с дочерью.

Я играл, не вставая с беседки, и глядел, как тетя Марина неуклюже наступала на ноги Нади, и как та задорно смеялась, отпрыгивая в сторону.

Я попытался вспомнить их в тот вечер, когда впервые увидел, но не смог. Словно разглядывая фотографию в темноте, я крутил в голове картину нашей встречи, но кроме темных отблесков времени ничего не мог разглядеть.

И снова, как уже несколько раз бывало, я почувствовал к тете с Надей такую нежность и привязанность, что стало не по себе. Потом чувство неловкости прошло, и я улыбнулся, признавшись себе, что полюбил их.

– Что же тебе еще надо? – спросил я себя. Но внутренний голос сразу зашептал:

– Много чего.

И тут же, как обычно бывает, когда находишь вещь, которая лежала у тебя под носом, и которую ты все никак не замечал, я вдруг нашел ответ на вопрос, так отчаянно мучавший меня в эту ночь. И найдя его, я успокоился и заиграл еще отчаянней, еще страстней, чем обычно, потому что все, что требовалось душе, я уже получил, и Надя – тоже.

Ведь что нужно каждому человеку, сумасшедшему, бессердечному, меркантильному? В конечном итоге нам всем нужны всего две вещи: любовь и понимание, даже если мы не догадываемся об этом.

Я кончил играть. Надя обернулась ко мне, не выпуская руки матери, и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, видя, как меняется ее взгляд, встретивший мой.

– Ты понял, что тебе нужно? – спросила она.

– Да.

Я помолчал некоторое время, вспоминая вечер, когда она пела песню, смысл слов которой воспринимала совсем иначе, затем прошептал:

– С возвращением. Мы тебя, похоже, дождались.

Она долго смотрела на меня, а потом улыбнулась и ответила:

– Спасибо, что ждали.

Но как только Надя произнесла это, ее взгляд затуманился, а губы что-то зашептали. Она отпустила руку тети Марины, которую все это время не отпускала, и, пригнувшись, побежала в дом, на ходу отмахиваясь от видимых только ей демонов.

С ее уходом ушло что-то во мне, и я беспомощно опустил руки, продолжая глядеть на дом, словно ожидал, что Надя вернется и скажет, что пошутила.

– Все нормально, Дима, – сказала тетя Марина.

Тетя подошла ко мне и похлопала по плечу, потом медленно пошла по каменной тропинке, мимо гномов и зайцев, и обернулась, поднявшись на крыльцо.

– Она еще вернется, – сказала она, – вот увидишь. Она всегда возвращается.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Чопчик Алиса

Родилась в 1996 г. Училась в Теоретическом лицее «Dacia». Начала писать с одиннадцати лет в разных жанрах. Участвовала конкурсах "Твоя первая книга", "Белая скрижаль-2012", "Сон", в фестивале «Бессарабская осень» (2014). Несколько рассказов опубликованы в таких журналах, как «Интеллигент», «Южная звезда» и альманахе Aesthetoscope. Живет в Кишиневе....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 167
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 166
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 165
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 164
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru