Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Полина Дуардович

г. Дзержинский

СНОВЬЕ

Эссе

У вас будет одна гробовая доска и никакой надежды, вы сольетесь в порыве голода в одно, перетекая друг в друга, как грязные весенние ручьи. Тело наконец примет сущее, как оно есть, и пропитает землю своим вином, совершая обряд своеобразного причастия. Тление будет целовать тебя выборочно, продавливая глазницы и оставляя бордовые следы на неподвижных ребрах. Ты забудешь обо всем, кроме умиротворения и слияния с ними – сапрофиты будут твоей последней любовью.

* * *

Теперь большую часть времени я провожу дома, в пределах отопления. Поэтому

в те времена, когда мне удается вырваться из этого пространства, я стремлюсь захватить с собой как можно больше, как на долгую зиму. На этот раз, ступив на северную землю, я решила собирать гербарий, чтобы делать открытки из местных цветов и трав. Например, как вам понравится поздравление на Рождество с морошковыми зарослями Кольского полуострова, прямо из Лапландии? Или кудрявый олений ягель нежного фисташкового цвета с Белого моря на открытке?

Морской игольчатый еж с Баренцева моря, выеденный чайками, найденная на Аметистовом берегу морская звезда, волосатые грибы с Медвежьей поляны, несколько видов лишайников, мох и карликовые деревца, недозревшая брусника и вороника, полярная ива и многое другое.

Для трав и цветов я нашла в сумке небольшой блокнот с застежкой, которая к концу поездки еле закрывалась от количества этих закладок.

Мы приехали на аметистовый рудник на берегу Белого моря уже под вечер, под ногами была красновато-бурая почва, вокруг ревели ржавые волны. Вдалеке стучал молоток, кто-то из наших уже искал в груде щебня аметистовые друзы. У меня молотка не было и я, напевая "Катюшу", пошла вдоль берега, на нем тоже можно найти, хоть и обточенные волнами, но вполне себе аметисты. Их матовый мягкий блеск мне даже нравился больше хрустальной сколотости друзы. Глаз быстро привыкает к двум-трем цветам на этом берегу – серое небо, красноватые волны и берег, покрытый скудной растительностью, почти не заметной за щебнем и фиолетово-белыми разводами минералов. Они оставлены на берегу, потому как либо слишком большие, либо раздроблены на мелкие фрагменты на остальных участках простого камня. Только подойдя к крутому склону, уходившему в воду, я подняла голову и увидела эти цветы, они бросились мне в глаза, словно их порывисто вытянул на своих ручках очень неловкий ребенок. Удивительные, хрупкие незабудки среды груды камней – они меня поразили. Впервые я видела их вот так, растущими под ногами, а не в пучках у бабушек в переходе. Они словно довершили этот нордический пейзаж, как-то все сложилось воедино и заговорило, ожили камни. Волыночные краткие всхлипы, видение колышащегося вереска – ничего этого не было, но осталось странное ощущение давно утерянного воспоминания, старой Шотландии и этих голубых цветочных глаз. Казалось, совершенно такие же растут где-нибудь в Кентербери, на юго-востоке Англии.

Приехав домой, я прочла одну из многочисленных легенд о лотофагах – странник, потерявший память от плодов лотоса, через много лет вспомнил о своей прежней земле и старой матери, увидев посланные ему незабудки.

В моем гербарии их нет, я даже не подумала о том, что их можно сорвать. Они теперь просто цветут в моей голове, и всегда, наверное, цвели, просто я о них забыла.

* * *

Для меня всегда ощущался некий диссонанс между мыслями и голосом, речью внутренней и внешней – иду я по коридору сдавать XX век, в голове, допустим, Мандельштам (прочесть стихи, по моим наблюдениям, повышает шансы на сдачу), "два сонных яблока у века-властелина"... И вдруг мой внутренний слух, настроенный на это цементное звучание, похожее на рабочий гул в цеху, прерывает что-то среднее между визжащим под пальцами стеклом и эхом человеческого голоса – это я снаружи с кем-то поздоровалась. Как перескочить частоту на радио. Хотя с точностью дифференцировать этого внутреннего диктора многие затрудняются – низкий-высокий, есть ли он вообще – загадка века у бросившего заводы человечества. Многоголосие, глоссолалия, немота.

Не знаю, странно ли, что в доречевом возрасте меня удивляли собственные руки. И до сих пор удивляет речь – часто рассматриваю ее, как свои ладони в детстве. Внешний голос – узкопрофильный, зажатый в рамках традиции и зашиканный еще в первом классе. Внутренний – неуловимый, свободный, бесконечный и всепомнящий. Оказывается, он до сих пор произносит мне книги тембром моего отца, научившего меня читать, хотя я давно об этом забыла.

* * *

Она стояла в проеме двери и представляла собой колеблющийся воздух, в ее присутствии закладывало уши, а голос звучал прямо в моей голове.

– Я не очень люблю людей, их стало слишком много.

И помолчав, добавила:

– Раньше, когда я воплощалась на Земле, я всегда выбирала тела мужчин и женщин, которых здесь называют роковыми. Так можно было непосредственно участвовать в естественном отборе.

– Каким образом? – спросила я.

– У людей, которые живут не только физическими потребностями, всегда есть потенциал самоуничтожения. Базовыми являются только потребности в еде, сне, кислороде и тепле. Все остальные потребности условны, в душевной близости, например, или в тяге к эстетическому совершенству, оморачивание себя музыкой и поэзией – это всегда и неизменно иллюзия. Эта мера видимости, красота и очарование фрукта, который испортится быстрее, чем ты успеешь поднести его к своему рту, истекающему слюной.

С помощью этого убийственного декадентского потенциала я могла поселить внутри человека мираж. Я являлась наяву и в книгах, я была частью того демона, что обещал ему исполнение этих его пустых иллюзий и шептал липкие речи, плетя из его молитв саван. Я снилась все чаще, и день изо дня этот демон рос, питаясь его незачатыми ожиданиями, забирая все больше места у остальных потребностей, подобно птенцу кукушки. Это было обреченностью, потому что иллюзия никогда не воплотится, корабль не приплывет. Человеку ничего не оставалось, как отдать демону сначала сон, потом голод, потом надежду, и наконец, последнее – снять с себя, подобно проигравшемуся в покер, инстинкт самосохранения. И он проваливался, как хрупкий полый кокон, проломленный изнутри собственной тяжестью.

* * *

Медицина утешительна своим принятием человека, упрощением его до гистологического рисунка. В этом принятии можно найти даже иллюзию своеобразной любви, высказанной в латинских названиях компонентов твоего тела. В ней ты жив и мертв одновременно, как вскрытая лягушка, странное утешение, приятное.

* * *

Мой последний двухэтажный дом, построенный немцами, теперь мне кажется почти былинным, потому что он мог позволить себе находится в тени окружавших его тополей – теперь таких скромных домов уже почти не найти. Он стоял ровно между двумя трамвайными остановками, от которых одинаково далеко и тяжело идти со школьным портфелем. А с первой зимой стало еще и холодно, тогда я подумала, что эту половину остановки со школы я могу проехать, не заходя в сам трамвай. Может, мы тогда проходили дроби? Я проезжала одну остановку на трамвае, слезала и половину второй ехала, как на самокате, поставив ноги на обледенелую рельсу, а руками вцепившись в решетки фар сзади трамвая, которые иногда были обмазаны мазутом. На нужном мне месте был крутой поворот, где трамвай, не успев разогнаться, замедлялся, и я отпускала руки, как канатоходец, легко проскальзывая порельсе остаток пути. Иногда можно было не удержать равновесие и упасть в обкатанный твердый снег – это как цирковое представление, заранее не угадаешь. В один из дней, когда я уже спрыгнув с подножки, стояла сзади вагона, трамвай впервые не торопился уезжать. С его левой стороны вдруг появился рассвирипевший человек в грязной вязаной шапке, который схватил меня за ранец, приподнял и сделал странное быстрое движение другой рукой вверх. Это было так стремительно, что пока я собиралась пугаться, его озлобленное лицо уже медленно и выразительно сменилось выражением растерянности и недоумения. Он буквально выронил меня, и трамвай уехал. Испугалась я уже потом, через несколько лет – когда вдруг вспомнила этот эпизод и поняла, что это был водитель трамвая, а непонятно зачем занесенная надо мной рука в рабочей перчатке была кулаком. Поняла, что он уже видел таких же цепляющихся за трамваи детей, может быть, не всегда целых, и очень не хотел видеть еще. Но, видимо, девочек на своем трамвайном пути в таких обстоятельствах он еще не встречал.

* * *

Радужки человеческих глаз – корзинки из желто-серой рваной лозы, в которые неразборчиво летит все, что попадается в поле зрения. А ночью у корзинок сидит карлик и, ругаясь, очищает собранное от шелухи и узелков, развешивая их будто путы Глейпнира из рыбьего дыхания и птичьей слюны. Это спрятанная территория, запретный сад и никому туда не попасть, не переродившись в прошедшее. Потому там нет никого из нас настоящих, но есть множество призраков, как в мортуарии или картинной галерее, и именно эти корзинки роднят чесночные и грибные бусы ведьминской кухни и коридоры Уффици.

* * *

Говорящий человек настолько переполнен, что собственное тело кажется ему абсурдным. Руки, висящие вдоль тела, отросшие ногти не находят места в потоках слов и отвлеченных образов. Чтобы как-то оправдать свое присутствие, руки ищут зажигалку и беспомощно хрустят суставами, недоумевая своей телесности.

* * *

Сны похожи на стихотворения, краткий, но емкий язык образов и символов, так мной любимый в эзотерике и сонниках. Кроме умопомрачительной архитектуры и прочей небыли там есть, например, Пещера Событий. Заходя в нее, можно заблудится в этих ходах, которые могут переходить в палаты дворцов, встретить иудеев на осликах или зороастрийцев, берберов и прочих пустынников со знаками на лице, несущих черных козлов на плечах и прямо на них приносящих их в жертву, в надежде на милость вышних. Они пока не дошли до верхних этажей, где уже плотничает с отцом предсказанный ими Агнец-Искупитель. Они тщетно ищут его среди толп паломников.

Я выхожу из пещеры и иду по прибрежной косе белого песка к океану, мировому "супу" всех явлений, предметов и обличий, он расстилается передо мной бесконечным лоскутным одеялом. В отличие от иерархичности ходов и уровней Пещеры, Океан хаосообразен. Пытаясь уловить в нем что-то, я зачерпываю пригоршню переливающейся голубоватой воды и плескаю в углубление на белом песке, вода превращается в синюю радужную оболочку. Но зрачок быстро мутнеет и всачивается через песок обратно в океан. Гомункулы долго не живут, вспоминаю я.

* * *

То, что может возникать только от внутреннего стержня.

То, что выпрямляется, чувствуя силу сопротивления, толкает изнутри. Действие рождает противодействие и чем сильнее сила давления, тем яростнее китовый ус держит форму.

То, что называется упрямством, и стремится отстоять свое право быть вселенной, и только в этом находит свое спасение.

Только когда вопрос честолюбия и эгоцентризма становится гранью жизни и смерти.

Когда происходит перехлест через край, перелом обстоятельств, множественное пересечение собственных рубежей и кругов ада, самоистязания, «фрейдовых» комплексов – тогда из пролома начинает сочиться смола.

Только тогда на свет рожается то, в чем можно смутно узнать вихрь, стихию, уложенную в изящный футляр. Нет гениев в человеке без персональных внутренних демонов, нет гениев без борьбы.

* * *

Я тонкая белая полоска на твоей шее, а была кровоточащим следом от ожога. Ты скрывал меня за воротником рубашки и защищал от прикосновений, взглядов. Я не давала тебе спать ночами, ты вставал, протирал рану спиртом и разной другой горечью, заговаривал молитвами, зажимал рукой. И однажды утром ты меня не почувствовал, и только взглянув в зеркало, пожалел что никогда теперь не сможешь носить рубашки без высокого воротничка.

* * *

Нас тянет к злым, беспокойным, расхристанным. Только с ними наше обволакивающее женское начало может проявить себя в полной мере – успокоить, смягчить, пролиться елеем на голову прокаженного. Другого не надо, только быть буфером, забрать всю разрушительную энергию и подарить исцеление, гармонизировать, не подменяя сути, словно быть камертоном. Вот то самое ощущение женской миссии, которая дарит мне радость и ликование при ее осознании.

* * *

Заложив ножом нужное место в книге, человек отставляет ее, чтобы ощутить движение воздуха над письменным столом и назвать это дыханием, подобно Богу, среди всего своего задиванного праха. Настоящий живой текст, придя к тебе, скажет о невозможности вытягивания пустых сюжетов из головы. Того, что не может быть – не может быть даже на бумаге. Любая канва – это жизнь, проступающая буквами, документ с печатью настоящего Министерства чего-то там Ноосферического. Любые произведения о том, что либо было, либо будет, и они написаны кровью, построены подобно церкви на могилах и местах мученичества преданных. Только подобным образом слова, выдавившись и окровавившись, как в утробе роженицы, могут возродится для вечной жизни фолиантов библиотек или восторженных умов, угадывающих в них свой повторяющийся опыт. Настоящая уникальность – это обреченность, смерть, антивещество. И самые редкие умы имеют двух или трех неотстающих эпигонов, перекликающихся хриплыми от старости птицами в собственном таинственном лесу, считая друг друга своим эхом. Весь наш мир ждет только претворения всего понаписанного и оно не преминет случиться.

* * *

Она любила жестяные кружки. Родители отвозили ее на лето к дедушке-пасечнику, где она обходила старый дом, залезала на чердак и среди старого походного хлама находила заветную жестяную посуду. Девочка некоторое время изучала ее вмятины, бережно притрагиваясь к жести, будто к шрамам на живом теле. А потом, перевернув их вверх дном, уже с фельдшерской решимостью пробивала в них гвоздем дыры, вколачивая его своим ботинком. Соседские дети иногда выглядывали через забор, но увидев сидящую на пороге отсталую девочку, с увлечением сапожника заколачивающую гвозди в посуду, убегали дальше. Дедушка, иногда застававший ее за этим бессмысленным занятием, привычно ворчал на внучку за испорченный садовый инвентарь. Куда она потом девала дырявые кружки – никто не знал.

Обыкновенно утром, позавтракав, они расставались, дед, огибая садовый пруд, уходил на пасеку, не слишком интересуясь занятиями внучки. И лишь иногда краем глаза замечал маленькую сгорбленную фигурку у пруда, быстро скрывавшуюся за большими лопухами, которые сообщнически покачивались при ее появлении – единственные, кто был посвящен в эти непостижимые ритуалы. А рябь на воде, оставленная ее руками, заменяла пасечнику вибрацию ее голоса, такое необходимое свидетельство присутствия живого человека в его тихом саду.

Через несколько лет ее не стало – дети с таким диагнозом не живут долго. Порог дома был пуст и непривычно недвижный воздух жаркого августа выбелил растрескавшиеся на нем доски. Была засуха, лопухи поникли, всем своим безнадежным ожиданием свидетельствуя о потере чего-то значительного для них, той самой непостижимой тайны, которой они привыкли кивать вслед. Жухлая трава придавала саду болезненный вид, разоренные мором пчелиные гнезда навевали тоску и дед решил выкосить участок. Едва коса добралась до больших лопухов, они рухнули, стражниками разомкнув копья-стволы. Его глазам предстал старый высохший пруд, рубеж его владений. За его спиной пеплом солнечного костра лежала обширная выкошенная территория, идущая от дома, теперь похожего на покинутыйэкзоскелет. Он всегда был менее обитаем, чем сад, который служил едой и тенью тысячам маленьких крылатых подопечных, чья взлетка* проходила через эти заросли и пруд – поилку, который превратился теперь в грязную неглубокую яму с гнилостным запахом. Он копал этот водоем много лет назад и теперь с удивлением замечал, что творение его рук все это время жило собственной жизнью, растя под обманчивой зеркальной поверхностью новых обитателей. Вдруг в его глаза бросился блесневый блик. Ожидая увидеть рыбью чешую, дед нагнулся и извлек из влажных водорослей старую жестяную кружку, из которой полилась мутная жижа. Десяток неуклюжих дырок усеяли дно посудины, делая ее похожей на маленькое глубокое сито с ручкой – смешная бессмысленная конструкция, значение которой только сейчас осознал этот человек. Старые морщины его, как засохшие устья рек, наполнились слезами, роняя их, он беззвучно облокотился на черенок косы. Его внучка, его дурочка, крадущая кружки, делала из подручных бесполезных вещей сита и спасала его пчелок, заносимых ветром и тонущих в пруде – самых важных и дорогих существ в его саду. Наверное, они ей казались мохнатыми маленькими птицами, пугающими и хрупкими, слишком драгоценными, чтобы оставить их в воде. Он рассматривал это самодельное сито и пытался представить, как она наблюдала насекомых, которые с высохшими крыльями покидали спасительное плато и не мог вспомнить ни одного выражения ее лица, кроме выражения тупого усердного старания при забивании гвоздя. От их совместных летних дней в памяти остались лишь шевелящиеся лопухи и глухой дневной пчелиный гул.

* * *

Какой бы ни была история, нам всегда интересней та, что случается поближе к нам, где-нибудь совсем рядом.

Вокруг Новгородского кремля было много людей, пришедших за разными историями. "Памятник древнерусской культуры..." слышались слова в динамик.

В детинец ведет бетонный постоянный мост, но обмелевший ров, через который он перекинут, помнит тяжелую подъемную конструкцию перекидного старого моста. А люди уже не помнят ничего, им нужно рассказывать все снова и снова.

Она окликнула нас на самом входе, предложила свои сахарные петушки. "Сама делала", – гладила она сморщенными руками по деревянным палочкам. Проклиная свою сентиментальность, я остановилась, но наличности с собой не оказалось.

"Увы, все на карте" – она понимающе кивнула головой.

Что-то в ее одежде, в привычном смирении, неопрятности леденцов было щемящее, крестьянское. Уже увлекаемая толпой на мосту, полная необъяснимого сожаления, я обернулась к ней и крикнула "Бог вам в помощь!". Она, смотря вслед, в ответ благословила.

Мы видели Софийский собор и Магдебургские ворота, каменного голубя, осевшие под временем камни и палимпсест осыпавшихся росписей, перешли реку Волхов и вернулись обратно. Выходили мы теми же воротами, но место у моста теперь было пусто.

"Страшно представить, что я могла ее не увидеть", – подумала я.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Дуардович Полина

Родилась в г.Уфа. Училась в Литературном институте на семинаре критики В.Гусева, но отчислилась по собственному желанию. Очень близок жанр японской короткой прозы «дзуйхицу», записок и маргиналий, эссеистики в духе В. Розанова («Уединенное»). Рецензии публиковались в «Литературной учебе», «Детях Ра» и «Литературных известиях». Участница 16 Форума молодых писателей России и зарубежья....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СНОВЬЕ. (Публицистика), 170
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru