Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Регина Поливан

г. Благовещенск

«OMNIA MECUM»

СОЛЯРИС

Я пустил наш корабль под откос.
Я ошпарил обшивку с размаху
Кипятком своих собственных слез.
Это было триумфом и крахом.

Это было как притча, как миф.
В белой вазе цветы голубели.
Мы с тобой становились людьми,
Отказавшись от мыслей и целей.

Наши руки звенели во тьме,
А при свете мы плакали в профиль.
И минуты крошились, как мел,
И слова остывали, как кофе.

* * *

…А в тех краях все шел двадцатый век
и даже иногда его начало,
но жители не хмурили бровей,
а лишь многозначительно молчали.
И если уж чего-то лишены,
воспринимать учились это гордо.

Поменьше шума, больше тишины,
пристрастие к классическим аккордам.

Все вместе выходили «на пленэр»,
где дворник – одинокий гондольер –
весло успешно заменял метлою,
и разноцветной маленькой юлою
кружились непоседливые листья.
И в лужах отражались плечи, лица…
И не хватало денег на такси,

да и куда уехать от тоски
по прошлому, которое все длится.

ПОСЛЕДНИЙ ВАГОН

Он выпал из времени, как из окна.
Эпоха умчалась вперед – не догонишь –
И только маячит последним вагоном,
В котором стоит, улыбаясь, она.

И рельсы пока что еще горячи,
И пыль не осела, и ветер не замер.
И этот вагон, как полуденный замок,
В котором она, улыбаясь, молчит.

И эта улыбка, и эти глаза –
Последнее средство не рухнуть на рельсы.
Пусть ведьма она, а совсем не принцесса,
Тем лучше – принцессы не могут спасать.

Лишь только б хватило дыханья догнать,
Схватиться за поручни слабой рукою,
Подняться. А после она успокоит,
И, может, бессмертным он станет тогда.

И руки окрепнут и станут сильней,
И плечи окрепнут, и сердце, и голос.
Ах, только б догнать исчезающий поезд,
В котором уже только мысли о ней…

* * *

Человек вспоминает детство,
Сотни мелких штрихов, деталей.
В теле взрослого как-то тесно,
Как-то очень тоскливо стало.

Вот он здесь, с бородой и в шляпе,
Всё по росту и по фигуре.
И уже он стал трижды папой,
И по-взрослому смотрит хмуро.

И прищурившись, пишет книжки,
И прищурившись, их читает.
Но внутри он еще мальчишка,
Хоть об этом никто не знает.

Он встает по утрам – как в школу –
Неохотно и неумело.
А в кармане он носит желудь,
Старый рубль и кусочек мела.

Каждый день – все одно и то же.
Как прикажете быть счастливым?
В детстве было свободы больше.
…И родители были живы.

А теперь – не хватает места,
Словно нету кругом простора.
В теле взрослого стало тесно,
Но и детство уже не впору.

ВЕРОНИКА ДОЛИНА

Живет француженка внутри одной москвички.
В ней Сретенка и Тюильри, дитя и спички.
Не нужно хлопать. Нет, друзья, хлопки здесь лишни.
Ее огромные глаза блестят, как вишни.
Гитарное веретено в ее ладонях.
Вся в черном, как заведено. Назвалась – пони.
Я, мол, лошадка на Цветном, с дыханьем яблок.
И кофе кажется вином со вкусом ямба.

* * *

Что-то назревает, вызревает
Медленно и будто бы случайно.
Окружен библейскими зверями,
Ты идешь на кухню ставить чайник.

Голубая ванная и кухня –
Словно водопады-водоемы.
Чуткое проснувшееся ухо
Различает все движенья дома.

С глупенькой претензией на мудрость
Зеркала глядятся бестолково,
Будто их сияющая смутность
Что-то объяснить тебе готова.

Где уж объяснить стекляшкам сонным
Этот мир, прекрасный и спесивый.
Если даже книги не способны,
Зеркала тем более бессильны.

* * *

Вот – дождь. Он подступил нежданно, как захватчик.
И город сдался в плен, и враг вошел стеной.
А там, перед дождем… Там было все иначе,
И кажется теперь, что было так давно…

Вдоль ряда фонарей тянулся ряд из елей,
И, мимо проходя, мы видели детей,
Смеющихся легко. Они пускали змея
С оранжевым хвостом – и змей летел, летел.

И радость их была такой неторопливой,
Как будто бы игре не кончиться вовек.
А к городу уже почти подкрался ливень
И руки потирал, как хитрый человек.

И вот он начался, с парадом и оркестром,
То брызгая слюной, то хохоча до слез.
И мы считали дни, как летописец Нестор,
А он скулил и выл, как беспородный пес.

Дождь разрастался вширь, овладевал землею,
Чтоб яблокам не пасть и людям не ступить.
По улицам ползла, прикинувшись змеею,
Гремучая вода, чтоб нас загнать в тупик.

«Но он – всего лишь дождь и все-таки конечен», –
Так утешались мы и, высушив зонты,
Сходили в этот дождь с бордюров и крылечек.
А Ной и сыновья латали нам мосты.

ПОД ЗОНТОМ

Идет прохожий под зонтом,
Идет под куполом, под сводом.
Зонт для него почти что дом
В такую скверную погоду.

Он в этом доме одинок,
Зато вполне свободомыслен.
Над ним – потоп, над ним – поток,
Произведенный небом выстрел,

Импровизации дождя.
А он – насмешливый язычник,
Готовый взять с собой дитя
Хоть с коробком промокших спичек.

Дитя – и больше никого
(Дожди не терпят многолюдья).
И спиц касаться головой
В бродячей маленькой каюте.

OMNIA MECUM

Маме

У тебя есть сумка-самобранка.
В ней десятки штук, больших и мелких:
И булавки, как у англичанки,
И часы и нитки, как у немки.

Или вот, салфетки в упаковке –
Малость или, может, все же милость.
Как автомобили на парковке,
Вещи в твоей сумке уместились.

Ты даешь им шансы пригодиться,
Ты их извлекаешь как бы мельком.
Нет вещизма. Есть твои вещицы.
Omnia, как говорится, mecum.

В РАЗРОСШЕМСЯ САДУ

У дерева плоды, у женщины ребенок.
В разросшемся саду не избежать греха.
Вот Ева, вот гора нестиранных пеленок.
Бери валек, ступай – там, за холмом, река.

Быть может, смоешь грех за стиркой и за глажкой,
За штопаньем белья, за чисткою ковров.
Брось зеркало, ступай к адамовым рубашкам,
Да улучи часок, чтоб подоить коров.

У дерева листва, у женщины заботы –
И омовенье ног, и снятие с креста.
И кожа у нее покрыта позолотой,
А может, это лишь морской загар пристал.

В разросшемся саду и листопад, и лисы,
И влажный запах мха, и яблоки в мешках.
Ее портрет уже давным-давно написан,
Но вновь она сидит с младенцем на руках.

Ребенок и супруг – вот все ее богатство,
Да рыжая копна распущенных волос.
По замыслу Творца, почти что нет коварства
И любопытства в ней. Но с Бога ли здесь спрос?

В разросшемся саду она глядит лукаво,
Как опадает цвет с тернового куста.
Какой по счет раз внутри нее лекало
Готовится к тому, чтоб человеком стать.

Она глядит и ждет, прижав к себе младенца,
А домладенец спит, пока еще далек.
И сохнут у реки рубашки, полотенца,
Пеленки, свитера, и сушится валек.

ОЧЕРЕДЬ

Мы в очереди заняли места.
Чего мы ждем – пока не знаем сами.
Но все-таки не зря и неспроста
Там, где-то впереди, гремят весами.

Мы теребим авоськи. Их нутро
Пока пустует, как рыбачьи сети.
Быть может, мы наполним их хитро
И отнесем свою добычу детям.

Мы все сутулы и утомлены,
Мы устаем от собственных событий
И узнаем друг друга со спины,
По складкам на пальто, а лиц не видим.

Мы дышим в направлении дверей,
Откуда тянет запахом наличья.
Нам хочется приблизиться скорей
И руки протянуть за той добычей.

Мы то шумим, ругаемся, то вдруг,
Задумавшись о чем-то, замолкаем.
И, стоя в ряд, смыкаемся вокруг
Самих себя. Самих себя толкаем.

Мы в очереди. Мы обречены
На вечное стоянье друг за другом.
Уличены мы и увлечены
Безжалостною этою наукой.

И раз уж встали – надобно стоять –
За хлебом ли, за зрелищем, за чудом.
Полоски на чужих пальто считать,
Подхватывать соседские простуды.

Вчера – за этим, завтра – за другим,
Потом опять – за пятым, за десятым.
Мы так или иначе все стоим
В очередях, тянущихся куда-то.

ГОВОРИ ОБО МНЕ

Говори обо мне, как о маленьком-маленьком мальчике.
Я таким и остался, зарывшись в прибрежном песке.
У меня под ресницами небо тихонечко прячется,
и песчинки сверкают на каждом моем волоске.

И тобою забытые игры я помню, и ссадинам
на разбитых коленках моих все никак не зажить.
И качели скрипят в нашем полузапущенном садике,
и сгибаются травы над пропастью нашей во ржи.

Ты не ходишь туда. Ты из детства давно уже выросла
и не носишь ни платье в горох, ни панамку с цветком.
И все больше желтеет газетная старая вырезка
обо мне, навсегда семилетнем. А море тайком
словно просит прощенья за то, что обратно не вынесло.
Говори обо мне. Или просто о чем-то таком.

ВАЛЬС

Евгению Доге

Вальс развевался, как шаль на ветру.
Правдоподобие вместо привычки.
Музыка зрела у всех на виду.
Цвет – белоснежный, а вкус – ежевичный.

Кисти от шали сплетались в узлы,
Светлая шерсть щекотала ключицы.
И распускала клубника усы
И начинала дичать и дичиться.

Что ей теперь чьи-то жадные рты
И перезвоны стеклянной посуды?
Вальс развевался, как платье Гертруды,
Замершей возле могильной плиты.

СУПРЕМАТИЗМ

На окне, где зимой еле-еле растут цветы
в позах корявой ижицы и фиты,
существует своя геометрия, свой сюжет.
И подоконник блестит белизной манжет.

Так ли заточен циркуль, как в прошлый раз?
Все мы припомним не больше десятка фраз,
выражающих наши привычки, причуды, при-
знания, что тихонечко спят внутри.

Спорит лишь тот, кто не в курсе и кто не прав.
Снова царевна вливает вино в рукав.
Белый квадрат превращается в потолок
и, опрокинувшись, пятится из-под ног.

Кто-то на нем начинает чертить углем
сны, растущие лишь под прямым углом.
И эти контуры копятся про запас,
чтоб, если что, заменить одного из нас,
из пустоты зачерпнуть и плеснуть на холст
детские брови, плавник, лошадиный хвост.

Так продолжается время на фоне мест,
где посреди молока вырастает крест,
чтобы без всяких формул и амплитуд
как-то наполнить и этот пустой сосуд.

ОКОННОЕ

Окна помнят слишком много, чтобы жить
бесконечно. И они обречены.
Сколько солнечному зайцу ни кружить,
постоянной не достичь величины.

Облупился подоконник, как яйцо.
Скорлупа и штукатурка – все одно.
К лесу задом, к мегаполису лицом.
Пахнет мхом и неслучившейся войной.

Подрастает придорожная трава –
чей-то знахарь, приворот, ингредиент.
И идет по расписанию трамвай
с гулким лязганьем булавок и монет.

Окна помнят. Окна видят. Окна ждут.
Расщепляются, как атом, раздают
эту память тем, кто жил когда-то тут,
в неосознанном непризнанном раю.

Как раздарят все до щепки, до шнурка –
тут и сказочке, как водится, конец.
Положившись на Ивана-дурака,
превратятся в кисло-сладкий леденец.

И растают в пять минут на языке,
и раскрошатся в невзрачный сахарин.
Вся ответственность теперь на дураке,
если мудрый ничего не сохранил.

* * *

Переулки Москвы похожи на детский обруч,
На ракушку, на девичий тонкий витой браслет.
Ты идешь и не знаешь, чего, в самом деле, хочешь,
Попадая ботинком в знакомый вчерашний след.

Воробьиные сплетни и запах горячих улиц,
Многолюдье, которого лучше на свете нет.
Ты сюда залетаешь, как в теплый и шумный улей,
Где у каждого – дело и свой непростой сюжет.

И тебя угощают ломтями бульваров, мажут,
Как варенье на хлеб, говорливость всех площадей.
И московские голуби крыльями машут, машут,
И фонтаны стрекочут, пуская в себя детей.

А еще – утомленные лица в метро под вечер,
И неровные улицы, и торопливый шаг,
И такое чувство, как если бы ты при встрече
Заключал в объятья земной прирученный шар.

ПОСЛЕДНИЙ ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ

В городе ливень. Капли летят стеклом,
битым на счастье, под ноги детям, взрослым.
И продают лимонад за любым углом,
кофе со льдом, кукурузу. А значит, после

ливня случится лето, недолго ждать.
Но ожидание лучше любого факта.
Официантка сметает клочки дождя
с уличных столиков и выжимает фартук.

Дворник, ссутулившись, гонит своей метлой
воду со скользких ступеней. Сверкает плитка.
И так уютно, встряхнувшись, нырнуть в метро,
будто метро – ракушка, а ты – улитка.

ВОДНОЕ

Я не пловчиха, зато обожаю воду,
Эту ее прозрачность и даже мутность.
Всюду она в стихах у меня, на фото –
Еженедельно. Что там, ежеминутно.

То я слежу за жизнью премудрой рыбы,
То под зонтом укрываюсь от прытких капель,
И хорошо мне там, от дождя укрытой,
Ждать и смотреть, как находит вода на камень.

Вроде бы просто устроена эта влага,
Но захлебнуться в ней тоже не слишком трудно.
Вооружившись детской своей отвагой,
Быстро бежит по камням она и по трубам.

Быстро, а может, медленно – неразборчив
Мерный галоп воды, и разбег, и живость.
Но вот что главное: этот ее галопчик –
Все же всегда свобода, всегда нелживость.

* * *

Никто не жалуется вслух,
А лишь тайком и то без веры.
Хоть раз почувствовав испуг,
Уже не станешь Робеспьером.

Так, Гулливером в Бробдингнег,
Где все солиднее и выше,
И ты – совсем не человек,
Раз даже ростиком не вышел.

Вершок от кухонной плиты,
С кастрюлькой глупое соседство.
Почти забыты, как латынь,
Язычество и диссидентство.

И даже спросишь – промолчат:
Вот, мол, живем, чего еще нам?
И только в спальнях по ночам
Мужья о чем-то шепчут женам.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Поливан Регина

Родилась в Благовещенске. Окончила филфак Амурского государственного университета. Публиковалась в альманахе «Амур». Вошла в лонг-лист XI Международного Волошинского конкурса (2013) в номинации «Фотопоэзия». Победитель IV Международного поэтического конкурса имени К.Р. (С.-Петербург, 2014)....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"OMNIA MECUM" (Поэзия), 173
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru