Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Павел Белицкий

РАЗГОВОР О БЛОКЕ

Эссе

Разговор о Блоке, после отчаяния беспомощности, стыда и страха собственной неспособности как-то к нему подступиться, - вдруг в этом стыде и страхе обретает смысл.

Совестно говорить о Блоке умно и красиво, всякая литературность отвратительна, как самодовольная понимающая мина, тупой трезвон и мировая чепуха. Но сознаешь тут же, что ни слова не можешь сказать в единственной здесь... в достаточно земной и стоической простоте.

Речь Блока ("цыганщина", "ресторанная пошлость", "не вполне еще изученная литературоведами тема вампиризма" и т.п.) - а речь Блока, при всем том, целомудренна едва ли не как молчание исихаста.

"Он подхватил цыганский романс и сделал его языком всенародной страсти..." (Мандельштам).

Видимая легкость: "подхватил" и "сделал". Но - как?

Не помышляя даже ответить на этот, в сущности, "детский", а потому безответный вопрос, только задавшись им, чувствуешь, как выпадаешь из области эстетики в этику.

Из "Комментариев" Адамовича каждый, кому не лень, повторяет, что "Блок... не был умен", опуская "глубокую интуитивную мудрость" - которая только и может противостоять взбесившемуся рацио, - и не замечая существеннейшего: "Блока измучила потребность этического оправдания эстетики".

Среди всех обитателей лилово-золото-лазурных эмпиреев, изощренно-изысканных испускателей "метафизических сквознячков", Блок - действительный, не от ума метафизик - один стоит на земле, на простом страшном ветру, где неизбежно рвутся кружавчики всякой измышленной эстетики, и начинается "живая жизнь" дельного, трудного искусства: в пестрых лохмотьях, на траурных клячах, по слякотной дороге, и - "чтобы от истины ходячей всем стало больно и светло".

В настоящей истине не может быть никакой новизны, никакой эстетической изукрашенности. Истина всегда голая и ходячая. Не стихи, а вот эта истина - дело поэта. Поэзия - не нужна сама по себе, если она не путь, не поиск способа, как это дело делать.

Вопрос Адамовича о стихах: "...зачем они сделаны, зачем?" - может быть, и не прозвучал бы никогда, если бы Блок не измучился, противопоставляя эстетике - ходячую истину, не передвинул бы ударения со "слов поэта" на "суть дела его". А отсюда и главное: поэзия Блока требует прямого ответного действия. В этом смысле Блок не писал стихов, как Толстой не писал прозы. (Когда Ахматова рассказала Блоку, что Бенедикт Лившиц жалуется, - мол, он - Блок - самим своим существованием мешает ему писать, Блок, подумав, ответил серьезно: "Я это очень понимаю. Мне точно так же мешает Толстой"... "Я не могу говорить, когда в соседней комнате молчит Хлебников!" - возглас Мандельштама, возникший, в принципе, из подобного ощущения.) И сколько бы ни хихикали утонченно-ироничные эстеты по поводу "барин, пахать подано", прав остается Толстой, а не они. Им, пожалуй, действительно не вредно было бы, по ледяному совету того же Блока в пореволюционном, стылом Петрограде, потаскать воду на пятый этаж...

Хорошо в лугу широким кругом
В хороводе пламенном пройти,
Пить вино, смеяться с милым другом
И венки узорные плести,
Раздарить цветы чужим подругам,
Страстью, грустью, счастьем изойти, -
Но достойней за тяжелым плугом
В свежих росах поутру идти! -

вот еще одна ходячая истина. И конечно, Блок ничего не понимал в стихах (Гумилев) - ему там просто нет предмета для понимания. Ведь дело поэта - противостоять хаосу, услышать, оформить и нести гармонию в мир, а не подборку стихов редактору журнала.

В воспоминаниях Замятина - Блок и Гумилев во "Всемирной литературе". Гумилев - жизнерадостный, полный идей и планов, и Блок - не глядя на него, мимо: "Зачем они платят нам за то, чтобы мы не делали того, что должны делать?"

Литератор, человек пишущий стихи (когда еще Мандельштам взвизгнет: "Густопсовая сволочь пишет!"), этого вопроса бы не задал, но был бы уверен, что вот тут-то он и занят своим делом, и платят ему - наконец-то платят! - за дело, его, прямое. Для такого "Пушкин, тайную свободу пели мы во след тебе", - разве только ловко сказано и, в сущности, не ведомо, что это за "тайная свобода".

Сознание того, что "должны делать", сознание долга и дела - это и есть "тайная свобода", та самая "прихоть", которая ведет поэта, тот самый эвфемистический "Аполлон", которому нужно найти способ и силу просто и мужественно жертвовать жизнью, чтобы - может быть - в конце концов получить право на страшную, полновесную судьбу, в сущности, погибнуть - в противостоянии со стихией, в бесприютности на ветру, и - какие уж тут стихи - "Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе..."

"Границы могущества Блока", очерченные Мандельштамом, только с точки зрения стиха, да и то с экивоком и оговорочкой, замыкаются XIX веком. Вот и ХХ подходит к концу, а действительных границ могущества не видно - и быть их не может. Какие границы могущества у человека, среди самодовольных умниц и умников, среди вящей беспечности "искусства для искусства" нашедшего силы заговорить - и сказать - о назначении поэта?

И великий лирик двадцатого века - Георгий Иванов, который, по слову Адамовича, "не писал, а только дописывал", - дописывал все-таки Блока: "День как день. Ведь решена задача: все умрем"; да и требовательная и настороженная серьезность самого Адамовича - не из замеченной ли им же самим "требовательной и настороженной серьезности таланта, отталкивания от комедиантства" "друга и учителя" - Блока?

Загадка, для тех, кто понимает: Блока нельзя просто читать или любить его стихи (как и Толстого, по замечанию Адамовича, "любить за язык"). Трилогия вочеловечивания - именно без кавычек - требует мучительного вочеловечивания же, вслед за Блоком: оно-то и есть то прямое ответное действие, и действие именно этическое. "...Дай мне руку..." Это уже поручительство: Пушкин - Блок - "читатель", поручительство противостоять хаосу и мировой чепухе... Иначе - недоразумение, глухота, чтение Блока мимо самого Блока.

И именно здесь, где поэзия оказывается буквально действительной, вся мощь филологии грозит обернуться ее слабостью, ее смысл становится противусмысленным, и исключительно научно-исследовательский, стиховедческий, вообще сколько-нибудь формальный подход к Блоку явственнее всего обнаруживает - не только свою, в общем-то безобидную, подсобно-хозяйственную природу ("Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль", - что это: образ, символ, метафора? Игра созвучий "ковыль - кобылица" как слагаемое в общей сумме приемов? Ну и?..), не только то, что он - игра самозабвенного рассудка, способ методического и рационально выверенного отказа от понимания, что уже не так безобидно, - но и то, что, навязанный внеэтическим естественнонаучным знанием, в применении к Блоку как к поэзии в полноте и подлинности ее естества, он - совершенно противоестественен. Именно в этом случае Блок исчезает, закрывается для понимания, и:

Печальная доля - так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить...
Зарыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!
Молчите, проклятые книги!
Я вас не писал никогда!

Такой рационально любопытствующий "доцент", в сущности, - всегда "и вообще кругосветный путешественник", Жак Паганель и Миклухо-Маклай "интертекстуального поля". Везде едет, нигде не живет. "Настоящий писатель, смертельный враг литературы", глядит на него, как нормальный природный человек на диковинно-чепуховинного миссионера, он ему то же, что бушмену - цивилизация: бессмысленные, страшные чудеса... И, проводив взглядом вечно проезжего умницу, он продолжает делать свое, по-настоящему - только ему понятное дело...

Акустика истории глуха, мелодия варварская, инструмент железный. Музыка истории - похоронный звон лопаты, врезывающейся в грунт. "Раскачнитесь выше на качелях жизни, и тогда вы увидите, что жизнь еще темнее и страшнее, чем кажется вам теперь". Наверное, только таким иррациональным, но подсказанным самим Блоком, путем можно - долго, страшно, совестливо - пробираться не к счетно-вычислительной, отсекающей все живое, прямолинейно-логической "точности", но к жизненно-окольной, человеческой, сердечной "приблизительности" понимания Блока.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Павел Белицкий

Родился в 1968 году в Москве. Служил в армии, работал в Музее архитектуры (филиал в Донском монастыре ). В 1997 году закончил Литературный институт имени А.М.Горького (семинар поэзии Е....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

РАЗГОВОР О БЛОКЕ. (Критика), 2
ГОСПОДИН ФЛОБЕР. (Критика), 2
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru