Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Кристина Ятковская

г. Москва

ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ

Маленькая повесть о большой тайне

Рисунок  М.Коган-Лернер

В Анстоне сегодня было очень тихо. Тихо до подозрительности - на улицах ни души, все будто попрятались по своим норам, люди-мыши, люди, не видящие света, когда он так и бьётся в их забитые окна. Зачем заколачивать их досками, забивать в них старенькие проржавленные гвозди с затупившимися остриями, зачем загораживать небо, прятаться от серого неба Анстона - оно всё равно проникнет в дом, в самое укромное местечко, спрячется в кладовой, протекая невидимой рекой между пыльными ящиками и запечатанными сургучом бутылями из зелёного стекла; станет пылью, туманом, воздухом, превращённым в запах силами всё тех же людей, которые старательно обращают в запах каждый прожитый ими день. Этот Анстон, живущий в каждом из аккуратненьких домиков, хранящем каждый свою тайну, незримо присутствовал, он был везде и нигде, а души людей, тенями мелькающие то тут, то там, помешивающие неизменно вязкое содержимое котелков или разжигающие старыми газетами хлипкий огонёк в запаутиненных каминах, подсознательно давали своё согласие на это присутствие, ещё до их рождения всё было предрешено - и начало, и конец, и дни, ставшие запахом или пеплом догорающего газетного листка.

За заколоченным окном дует ветер; внутри мрак, снаружи утро - но Анстон везде, он встречает заблудшую душу какого-нибудь усталого путника покосившейся табличкой "Добро пожаловать в Анстон" - буквы на ней, многие годы терпевшие проливные анстонские дожди, унылый, но обильный снег зимой, а также всё, что только витало в этом бесцветном воздухе, которым Анстон был полон до краёв, поистёрлись, но полностью не исчезла ни одна из них, это были тысячу раз переписанные силуэты, то с затейливыми закорючками на концах, то с проплешинами в самом неожиданном месте, то и вовсе с какими-то набросками наподобие средневековых гравюр - в зависимости от степени испорченности мастера, что малевал в то время всевозможные вывески, не вдаваясь особенно в их содержание, или от приступов вдохновения другого такого же рисовальщика - а вдохновение не брезговало уносить его то в недра готических шрифтов времён короля Эдуарда I, то относило к викингам, завидуя их непонятным рунам, то нашёптывало ему о славе тех, кто выдумывает собственные методы изображения букв на табличках - этого уже ни одна душа вам сказать не сможет. Впрочем, ни одна из этих букв не скажет вам и половины той правды об этом месте, в которое занесла вас судьба во дни ваших странствий, ибо место это - Анстон, и не родился ещё тот человек, которому суждено открыть все его тайны.

* * *


В ту ночь, о которой вспоминать было больно и страшно, в ночь урагана, сокрушившего половину города, в ночь, когда Анстон решил покончить с собой, заодно унеся тысячи невинных и покорных ему жизней, на свет появилась девочка. Как не вовремя явился миру сей ребёнок, чья новорожденная душа не испытала ещё ничего, кроме радости освобождения, - почему именно здесь, в обветшалом пустом доме, стонущем и скрипящем под натиском бури, доселе невиданной, несущей разрушение и смерть? Но судьба распорядилась так; наутро город затих, выпустив на волю всю злобу, слёзы и ненависть, что скопили его камни, а девочка плакала, почувствовав первый в её жизни холод.

* * *


- Хлоя, милая, прошу тебя, не делай так больше. Ты разрываешь мне сердце.

- Хорошо, дедушка.

- Пообещай мне, что больше никогда...

- Честное слово, дедушка, я же не знала... Обещаю.

Старик улыбнулся грустной улыбкой. Всякий раз он слышал это невинное "обещаю", когда она снова и снова устраивала что-то новое, что заставляло соседей повторять: "Что за сорвиголова ваша внучка - и в кого такая?.." Соседям, конечно же, невдомёк, что Хлоя пошла в свою мать - в его дочь, умершую в ночь того ужасного урагана одиннадцатилетней давности, в его единственную и горячо любимую Лилиан, сбежавшую из дома за год до смерти. Хлоя была очень похожа на мать - те же длинные, вечно растрёпанные волнистые волосы шоколадного цвета, которые она не желает держать в порядке, то же серьёзное выражение глаз, которые, когда она родилась, были зелёными, как бутылочное стекло, которое старик Эйбел выдувал когда-то на знаменитом анстонском заводе; но со временем стали серыми, как старинное серебро, не утерявшее с годами своего блеска, а приобретшее благородный отлив. А помнит ли Марта их дочь, думает ли о ней? - старый Эйбел часто задавался подобными вопросами, глядя на свою жену, бывшую некогда первой красавицей города, а теперь не покидавшей своего кресла-качалки, стоявшего у камина, и не расстающейся с трубкой, набитой выдержанным табаком. Марта изредка подавала голос; взгляд её давно потерял былой огонь, а голова - ясность размышлений. Из ветреной и легкомысленной хохотушки, уехавшей от своих родителей покорять мир и волею судьбы занесённой в Анстон, она превратилась с годами в сварливую и вечно всем недовольную сплетницу, а позже - в утратившую рассудок старуху, приносившую, однако, куда меньше хлопот. Эйбел всё же продолжал любить ее, как и прежде, вспоминая прошлое, он с грустью наблюдал, как Марта вяжет очередные шерстяные носки, бормоча что-то себе под нос или просто глядит в огонь, думая при этом Бог весть о чём; не желая расстраивать Хлою, которую старик любил больше жизни, он пытался делать вид, что всем доволен, что всё идёт так, как и положено. Девочка была для него, да и для Марты, в чём старый Эйбел был почему-то уверен, тем солнцем, которого им всем так не хватало.

А Хлоя делала странные вещи, действительно странные. На этот раз она уверяла, что слышала чьи-то голоса, клялась, что её звали, поэтому она убежала, да к тому же так внезапно - она не могла медлить - и так далеко. Кто её звал и чего от неё хотел, девочка объяснять решительно отказывалась, дед не настаивал; нельзя сказать, чтобы он свыкся с её причудами, нет, просто он наивно полагал, что это временно, что все дети ведут себя странно, что это пройдёт с возрастом. Впрочем, в Анстоне дети и так были обычно предоставлены сами себе, таковы были порядки, но всё же они постоянно находились под бдительным оком или собственных родителей, или соседей, не менее наблюдательных и замечающих любую странность, а потому проку от такой свободы было мало. Спастись можно было лишь скрывшись в каких-нибудь отдалённых районах - небольшой городок не так мал для ребёнка, как для взрослого. Извилистые переулки, кажущиеся вам никчёмным лабиринтом из сараев и сомнительных заведений, не достойных внимания порядочного человека, для маленького анстонца будут раем и местом для бесконечных исследований, дающих пищу для ума. Лес на окраине, к которому вы и близко не подойдёте, будет для него пределом мечтаний, поход туда - страшной тайной на всю жизнь и поводом для гордости, а возможно, прологом к очередной страшной легенде, которая будет тайком передаваться от одного к другому, всякий раз обрастая новыми, всё более чудовищными и совсем уже невероятными подробностями. И это уже не говоря об огромном кладбище за каменным забором, о старом колодце, пить из которого категорически запрещено, о той улице, где ещё год назад перегорели все фонари... И как же можно не услышать голос, когда он так близко, но стоит только подумать о том, что ты вот-вот нащупаешь эту тень, скрывающуюся, кажется, за дверью, как голос, будто дразня, ускользает, и как не последовать за ним?..

* * *


Дом был обнесён старым заросшим садом, выросшим здесь ещё до самой постройки, - да, именно обнесён, как бывает огорожен забором чей-то двор, в недосягаемости которого хозяева жаждут быть уверенными, или как бывают густо нанесены мазки на картине художника, которому было не жаль красок и который, в погоне за своей импрессионистской музой, хотел передать всё отчаяние и буйство обступающего вас со всех сторон хаоса. Сад казался диким и неприветливым, но при всём при этом он обладал неоспоримым качеством - он был большим. Достаточно большим для маленькой девочки, которая хочет заблудиться и в то же время оставаться вне подозрений дедушки, который будет совершенно спокоен, зная, что его ненаглядная Хлоя здесь, рядом, играет в саду, а не носится невесть где с этим мерзким мальчишкой, сыном пьянчуги Олафа, - вот уж неподобающая компания... Поэтому Хлоя любила сад, он был свободен от посторонних звуков, которые могли бы наслать на неё холод - предвестник Страха - здесь было тихо, и лишь то, что она видела там, видела, а не слышала, порой могло бы послужить поводом для того, чтобы испугаться. Впрочем, напугать её по-настоящему было не так-то легко. С одной стороны сад начинался фруктовыми деревьями - яблонями и сливами, а также помидорами и ещё чем-то таким, за чем так трепетно следил её дедушка и к чему тщетно пытался привлечь её. Но стоило пройти немного дальше, как можно осторожнее, стараясь не наступить на цветы и не зацепиться за колючки, которые жили в извечной жажде поприветствовать её рукав, - и вот уже полуразрушенная клумба, от которой никому не пришло в голову избавиться вовремя, а за ней маленький прудик, подходить близко к которому нельзя, так как можно провалиться и криков никто не услышит, но ведь никто и не увидит, если приблизиться к самой воде, заросшей ряской и неким подобием кувшинок. Отражение в нём угадывается с трудом, рыб нет и подавно, но всё же в прудике присутствует какая-то жизнь. Хлое почему-то всегда казалось, что там, где есть туман, есть жизнь. Над прудом часто был туман, и ей нравилось, что сквозь него так трудно что-то различить. А ещё, в те редкие дни, когда Анстон посещало солнце, ей нравилось смотреть на него сквозь ветви деревьев, сквозь просветы между зелёными листьями над её головой.

Качели Хлоя нашла совершенно неожиданно. Она не знала об их существовании, очевидно, о них давным-давно позабыли, потому что пробраться к ним сквозь одичавшие кусты было совсем непросто, но находка стоила поцарапанных рук. Кто-то повесил эти качели на старом дереве, сгорбившемся от всего пережитого, и тем самым давая возможность кому-то насладиться полётом. Хлоя была уверена в том, что времени там не существовало - стоило ей сесть на старую, но всё ещё прочную дощечку, оттолкнуться, и всё останавливалось, замирало для неё одной. Качели были окружены плотным кольцом деревьев и колючих кустов, пространства вокруг них хватало едва-едва, да и то пришлось наломать достаточно веток, чтобы беспрепятственно качаться. Об этом месте не знал никто, по крайней мере, она так думала до тех пор, пока однажды, придя по привычке к качелям после крупной ссоры с дедушкой, грустная, заплаканная, она увидела странную вещь: качели качались, будто кто-то только что спрыгнул с них, хотя ветра никакого не было, да его здесь и не могло быть. Другая девочка на её месте испугалась бы и долго бы ещё сюда не возвращалась, но Хлоя, чьё любопытство приносило её семье немало хлопот, обрадовалась. Ей казалось, что здесь какая-то тайна, которую она может хранить в себе, как драгоценный сосуд, доверху наполненный чем-то таким, что нельзя расплескать, ни в коем случае нельзя пролить ни капли. Сад молчал, не давая ей ни единого намёка на то, в чём же эта тайна заключается. Быть может, никаких тайн здесь и не было, но Хлое так хотелось, чтобы она была! И тогда она услышала голос.

* * *


Кларенс брёл по пыльной дороге и пинал перед собой обледенелый камушек. Спешить ему было совершенно некуда - там, откуда он ушёл, его не ждали, там, куда он направлялся, тем более. Нельзя сказать, чтобы в тот момент у Кларенса были какие-то чёткие, определённые цели; с одной стороны, он совершал ежедневный обход этих унылых безлюдных улиц, чтобы в который раз убедиться в том, что в его владениях ничего не изменилось, дома не поменяли свой цвет, часы на единственной в Анстоне башне так и не починили - они уже лет десять как застыли, показывая без пяти двенадцать, а также, что камушки не утеряли своё важное свойство - катиться по земле, когда их пинают ногой. С другой стороны, и эта сторона будет, пожалуй, правдоподобнее первой, ему просто хотелось куда-то уйти, и неважно куда. Он должен был идти, не останавливаясь, не обращая внимания на снег, падавший с неба, которое будто само было соткано из бесконечного снега и лелеяло тщетную надежду, в конце концов, исчерпать себя до последней снежинки, отдав всё мощёным улицам Анстона, которые безмолвно примут этот нехитрый дар. Путь Кларенса неизменно простирался едва ли не через весь город - мимо того самого памятного кладбища, рядом с которым он жил, и это было причиной большинства его ночных кошмаров, мимо домов, домов, снова домов, мимо парка, закрытого почему-то на замок, мимо магазинов, мясных, хлебных и разных других лавок, которые тоже начинали закрываться - значит, уже шесть вечера, - мимо маленькой готической церкви, которая медленно, но неизбежно начинала осыпаться от времени и скуки: похороны происходили редко, свадьбы ещё реже, а детей анстонцы крестили обычно в другой церкви, поновее, потому что об этой ходила дурная слава. Впрочем, дурная слава в Анстоне могла закрепиться за чем угодно - будь то церковь, в которой когда-то повесился монах, будь то маленький чёрно-белый кот, которому не посчастливилось однажды оказаться свидетелем пожара на Главной площади, пожара, в котором некого было обвинить, а ведь он всего-навсего хотел предупредить жителей о том, что ещё минута - и всё, начнётся, спасайтесь, зовите пожарных, так нет же... И Кларенс не стал исключением в этом извечном поиске того, что можно предать забвению по какой-нибудь причине. Причиной был его отец по имени Олаф, который пил с тех пор, как себя помнил, а помнил он то много, то совсем ничего, а потому был весьма непредсказуем. Своей матери Кларенс не помнил, а отец прилагал, очевидно, все усилия, чтобы её забыть, - в этом смысле они с радостью поменялись бы ролями, потому что разузнать что-либо Кларенсу было не у кого. Но он не особенно этим тяготился. Его вполне устраивало его положение, по крайней мере, он никогда не выглядел так, чтобы кто-нибудь, взглянув на него, подумал: "Ах, бедный мальчик, у него на душе скребут кошки, он едва сдерживает слёзы - и что такое могло с ним приключиться?"

Было уже довольно темно, когда он подходил к каменной арке между двумя домами - она служила началом улице на самой окраине, название которой менялось так же часто, как менялись мэры Анстона, а менялись они один за другим - обычно они сами уезжали, проработав максимум год, а то и меньше, или же их сваливала лихорадка, или их смещали за взяточничество и "разграбление городского достояния", под которым, скорее всего, подразумевалось опять-таки взяточничество. И той самой многострадальной улице каждый из них норовил придумать собственное название, которое фиксировалось в каких-то соответствующих документах, а далее дело не двигалось, поэтому весьма непросто было отыскать тех, кто жил по этому призрачному адресу, непостоянному, как благоволение светской красавицы. Арка, с которой начиналась улица, всегда была хорошо освещена, днём, разумеется, её было видно и так, но сейчас, когда к ней подходил Кларенс, зажженные фонари пришлись как раз кстати - зимой темнеет рано. Мальчик остановился - он зашёл довольно далеко, может быть, стоит вернуться и пойти куда-нибудь ещё? Но любопытство пересилило - он ещё здесь не был, так почему бы и нет... Кларенс огляделся; он был совершенно один. Он поднял голову - на него падал снег, снег летел с неба, притворявшегося ночным, снег искрился в луче фонаря, падая в протянутую ладонь, и мгновенно тая на ней, потому что рукавицы Кларенс давно потерял, а новые взять было неоткуда. Если долго смотреть на летящий сверху снег, он начинает казаться таким невозможным, каким-то трёхмерным... Кларенс шёл по заснеженной улице. Справа и слева были какие-то тёмные домики, света в окнах не было, из труб не шёл дым. Вокруг было тихо, темно, и, как сказал бы Кларенс, будь у него собеседник, жутковато. Но ему хотелось дойти до конца, он чувствовал, что его, именно его, а не кого-то ещё, здесь давно ждут. И он не ошибся - его действительно ждали. Хотя, в том случае, когда очень хочешь кого-то увидеть, неважно кого, и, как ни странно, тут же наталкиваешься на кого-то, такого же одинокого в этот момент, как и ты сам, вовсе не обязательно, чтобы ждали именно тебя, что этот человек вообще кого-то или чего-то ждал, но именно сейчас, когда на пустой, тёмной, заснеженной улице не было ни души, кого можно ожидать, кроме него? Улица заканчивалась тупиком, совсем уже дремучим, ничем не освещаемым, образованным какими-то домами, державшимися на честном слове, - это место наглядно указывало на свою непосещаемость. На каменных ступенях одного из домов сидела девочка. Хлоя (а это была она) не замечала пришедшего, она сидела, обхватив голову руками, казалось, она была в этот момент где-то далеко, не видя и не слыша того, что происходит вокруг неё.

- Хлоя? Что ты тут делаешь?

- А, это ты... Привет.

Хлоя подняла на него голову, и Кларенс увидел слёзы в её глазах.

- Ты опять ходила... туда?

Она кивнула.

- Но ты же говорила, что...

- Пойдём отсюда, - перебила она его, - и поскорее. Пожалуйста.

Кларенс ничего больше у неё не спрашивал - добиваться чего-то от Хлои в такой момент было совершенно бесполезно. Она быстро вскочила со ступеней, отряхивая с себя снег и стараясь скрыть слёзы, которые, как она думала, в темноте были незаметны, и быстро зашагала прочь от дома, на пороге которого сидела; Кларенс едва за ней поспевал. До дома Хлои они дошли в полном молчании, каждый был погружён в свои мысли. Случайные прохожие, которых, как обычно, было совсем мало, если и удосуживались посмотреть на двоих детей, шедших, будто по какому-то узкому и скользкому тоннелю, то провожали их укоризненным взглядом: все знали, что этот мальчик в обносках - сын того самого алкоголика, водиться с которым - позор для девочки из приличной семьи, и куда только смотрит её дед?.. Если вы по какому-то дьявольскому стечению обстоятельств окажетесь в Анстоне, не удивляйтесь тому, что здесь все друг друга знают. Знают ваше имя, происхождение, знают, кем вы работаете и сколько приблизительно получаете. Знают, с кем вы общаетесь, и частенько перемывают вам косточки по этому поводу. Удивляться и в самом деле тут нечему. Но при этой иллюзии полной осведомлённости обо всех и вся, едва ли хотя бы в одном анстонском пабе отыщется пара-тройка людей, которые будут знать друг о друге немного больше того, о чём говорилось выше. Чем жили эти люди, о чём мечтали эти затворники в собственных домах, скрывающие все до единого свои чувства и стремления, носящие на своём лице в лучшем случае дежурную полуулыбку, а в худшем - просто угрюмую физиономию? Загадка, которую знал только Анстон. Но он не смог бы поведать о ней, даже если бы захотел, потому что в ночь той самой памятной Бури принял обет молчания; возможно, он уже жалел о нём, но кто знает, что должно произойти, чтобы снова заставить город говорить...

- Мне страшно, - сказала, наконец, Хлоя, остановившись у своего забора. Она наконец-то выдала то, что терзало её так давно, она чувствовала это, но никак не могла выразить словами - и вот, то, что она искала, как-то само родилось в голове, и это было так просто, так понятно, что в другой раз она бы, скорее всего, порадовалась, не будь ситуация так ужасна, как сейчас.

- Но ты не можешь туда не ходить, да?

- Не знаю. Я вообще уже ничего не понимаю. Всё это так странно.

- Да уж, страннее некуда. Может, в следующий раз мне сходить с тобой?

- Нет, - тут же ответила Хлоя, будто она ждала этого вопроса. - Нет и нет, ни в коем случае. Я не могу, извини, друг, не могу. И ты знаешь, почему.

Кларенс отрицательно покачал головой, глядя на неё непонимающе.

- Всё равно, не ходи туда - ни со мной, ни без меня. Ты понял меня? Никогда больше. И вообще, ты же всё равно не знаешь, где именно это находится.

- Знаю. Я не такой дурак. И я буду держать язык за зубами, можешь не беспокоиться. Но... если с ты уже дважды там была, почему я не могу? Подумаешь, какой-то дом. Он же не обрушится мне на голову!

- Может, и обрушится, почему нет. Я не о том. Пойми, я не могу рисковать тобой. Это всё не так просто. Не так просто, - повторила она тише, уже для самой себя.

- Почему ты не можешь объяснить по-человечески, в чём там дело?

Хлоя не успела ответить - в окне появился старик Эйбел и громко позвал её.

- Меня зовут, - сказала она, будто Кларенс не слышал этого сам, но ни он, ни она с места не двигались.

- Ну иди, если зовут, - мрачно ответил Кларенс.

Снова раздался голос деда, Хлоя обернулась и выкрикнула:

- Я сейчас, дедушка, я иду!

Она повернулась к Кларенсу:

- Не ходи туда. Никогда. Слышишь? Ни сегодня, ни завтра, никогда. И я не пойду.

Он хмуро молчал, потом произнес:

- Делать мне больше нечего.

- Ну вот и хорошо, - Хлоя улыбнулась, впервые за это время. - Пока, дружище.

- Пока.

Хлоя скрылась за калиткой. Кларенс постоял там ещё пару мгновений, потом подышал на замёрзшие руки, потёр их одна о другую и посмотрел на фонарщика, который зажигал на улице фонари, они загорались один за другим. Фонарщик делал своё дело и не обращал на мальчика внимания.

"Успею", - подумал Кларенс и быстро зашагал знакомым уже путём.

Анстон улыбался - так, как это может делать только город.

* * *


- И где же это вы изволили так долго пропадать, юная леди?

Хлоя молчала. Такое обращение не сулило ничего хорошего, это она знала точно. Сказать правду она не могла, ей бы не поверили, она сама с трудом верила в то, что это произошло второй раз... Дедушка смотрел на неё своими грустными глазами, таким неповторимым проницательным взглядом отставного военного, скрыться от которого равносильно проигрышу в сражении с тем же самым военным, победить же в нём было нельзя. Можно было только обороняться, настолько достойно, насколько позволяет опыт борьбы именно с этим противником. Что ж, опыта ей было не занимать.

- Я гуляла.

- Гуляла? С этим оборванцем? И конечно же, не заметила темноты! - старый Эйбел начинал греметь подобно трубе, призывавшей бойцов идти выполнять их долг, или же подобно кораблю, оповещающему запоздалых пассажиров о скором отходе. В эту минуту Хлоя не отказалась бы ни от первого варианта, ни от второго - но только не стоять сейчас здесь и не придумывать мучительно правдоподобную версию того, что она делала последние три часа. Вместо положенного одного часа. Она придала своему милому личику самое ангельское выражение, ожидая, что будет дальше. Её дед никогда не мог бранить её долго, он слишком любил свою единственную радость в жизни, а потому бушевал лишь потому, что таков был порядок, а ещё из-за каких-то ему одному ведомых соображений, узнать о которых можно будет в лучшем случае из завещания. Эйбел принялся увлечённо распространяться о том, чем опасны прогулки по тёмному Анстону, чем так предосудительна дружба с Кларенсом, к чему ведёт безответственность и непунктуальность. Потом, совсем уже забыв об истоках их беседы, он пустился в воспоминания о своей молодости и о том, как он служил, - вот было время, не то что сейчас! Хлоя могла вздохнуть с облегчением, делая вид, что вежливо слушает, при этом пытаясь уловить запах, доносящийся с кухни: ей дьявольски хотелось есть.

Кресло-качалка - безвременная резиденция бабушки - едва слышно поскрипывало, издавая присущий ему красновато-деревянный звук, к которому Хлоя привыкла и уже не замечала; она слышала его с тех пор, как себя помнила, скорее всего, он слился со всеми теми звуками, которыми был наполнен дом, ещё до её рождения. Были ещё и настенные часы, бесперебойно и нарочито громко тикавшие; трескучий огонь в камине, в котором сгорело так много тетрадей, брошенных туда Хлоей в порыве гнева; старая мебель, которая всегда жила своей жизнью, тихонько поскрипывая между собой о тайнах, хранящихся десятилетиями - людям о них никогда не узнать; окна, ведущие переговоры то с ветром, то с дождём, с ними же любила поболтать и крыша, и каминная труба - те ещё сплетницы, увы, не имеющие возможности отправиться куда-нибудь, хоть куда-нибудь вслед за ветром и дождём. Всё это, да и многое другое, происходило постоянно; ночью же активизировались какие-то дополнительные силы, определить которые не было никакой возможности, от этого издаваемые ими звуки были только привлекательнее. А ещё были голоса. Точнее, один голос, который Хлоя уже ни с каким другим не спутает.

Дедушка, по-видимому, уже завершил свою эмоциональную речь, и, погрозив внучке и добавив что-то вроде "чтобы больше так ни-ни, поняла, девочка моя?", он повёл её на кухню, где Хлою сиротливо поджидала тарелка с остывшим супом. Больше ничего не было, но она было рада и этой густой субстанции, которая, несмотря на внешнюю сомнительность, была весьма недурна на вкус. Она принялась за еду, виновато косясь на деда, который, казалось, уже позабыл обо всём и принялся за свои неисчерпаемые дела. Впрочем, они с бабушкой уже скоро будут ложиться спать. Хлоя спать этой ночью не собиралась, она была слишком взвинчена - ей нужно было всё хорошенько обдумать, и чтобы этому никто не мешал. Ночь была временем, которое служило ей одной и на которое никто покуситься не мог. Хотя... в самом деле, никто не мог? Теперь она ни в чём уже не была уверена.

Хлоя доела свой суп, помыла за собой посуду, удивляясь про себя тому, что на неё никто не обращает внимания, - нет, она не жаждала в этот момент общения, наоборот, её приводило в замешательство подобное везение. Одна. Как будто совсем одна, хотя на самом деле одной она не чувствовала себя даже будучи запертой в своей комнате, особенно последнее время... Дед куда-то скрылся - возится в кладовой? - Хлоя не видела его, проходя мимо комнаты с камином: назвать её гостиной было бы опрометчиво, так как гости к ним никогда не ходили. Бабушка проводила девочку подозрительным взглядом, потом её лицо снова приняло своё обычное рассеянно-угрюмое выражение; старуха застучала спицами, беззаботно попыхивая трубкой. Хлоя тенью пробиралась к лестнице, чувствуя себя вором, закравшимся в чужой дом, чтобы похитить золотой щит тамплиеров. Нет, не щит - пусть это будет картина, уникальная картина в золотой раме, с которой хозяева благоговейно смахивают пылинки. Да, такой штучкой из перьев. Они купили эту картину на аукционе, отдали целое состояние, а тут Хлоя - раз! - и всё, зовите полицию, её следы уже покрылись слоем времени. Деревянные ступеньки скрипели под её ногами - по этой лестнице, ведущей на чердак, редко кто-либо ходил. Вообще-то кроме Хлои туда никто и не порывался попасть, это была её священная территория. Там не было света, а в углах прочно обосновалась паутина, но это значения не имело. Там была низкая покатая крыша, а в ней - круглое окошко, называемое отчего-то слуховым, хотя оно не открывалось, и слышно сквозь него ничего не было. Там Хлоя хранила то, что не должно было быть достоянием чужих взглядов. Там были свечи, которые она могла зажигать; было старое зеркало с трещиной по диагонали, отбрасывающее при неясном свете свечи какие-то иные, необычные отражения. В отличие от обычных чердаков, захламлённых и нагруженных до предела всяким старьём, этот чердак был на удивление пуст. Конечно, не обошлось без коробок, обвязанных верёвочками, без пары-другой каких-то поломанных предметов, чьё предназначение угадать уже было нельзя, но при этом места было много, тем более его было много для маленькой девочки, которая поднималась по лестнице.

Сначала из люка в полу чердака показалась растрёпанная макушка и два серых глаза, потом Хлоя подтянулась и, наконец, очутилась на чердаке - вся, целиком. Там было холодно, но её ждал плед, в который можно было завернуться, и ещё старое шерстяное одеяло, которое она обычно стелила на пол прямо перед слуховым окном, чтобы лежать и смотреть на дождь. Или на снег и луну в темноте, как сейчас. Где-то здесь должен был быть её дневник - очередная тетрадь, которой наверняка суждено было гореть в огне, как и всем предшественницам. Но это случится не сейчас, ей ещё нужно кое-что записать. Да где же она его кинула? Что за дурная привычка... а, вот он. Ну конечно. И карандаш здесь - она писала карандашом, чернила слишком напоминали школу, да и разлить их ей бы не ах как хотелось, а вероятность этого была велика. Хлоя занесла было карандаш над пустой страничкой из желтоватой бумаги, но какая-то сила мешала ей приступить. С чего начать? Она давно не была на чердаке, вся эта история, тяготившая её, хранилась только в её памяти и ещё не оформилась в слова. С чего же всё началось? С качелей? Да, пожалуй, что с них. С них самых. Просто в тот день, а это было ещё осенью, она не знала, что это и есть начало. С тех пор она ничего не писала; ей было страшно, она ничего не понимала... да и вообще, не до этого было. Впрочем, ей и сейчас не лучше. Ей и сейчас страшно, и понятно не больше, чем тогда. Хлоя отложила дневник в сторону, пытаясь вспомнить всё, с самого начала, как следует. Может быть, если она сложит события в целую картину, что-то прояснится - так, кажется, делают частные детективы. В Анстоне жил один такой детектив, у него были на редкость противные дети; Хлоя с Кларенсом частенько дрались с ними. Скорее всего, из-за этого им не стоит надеяться на услуги детектива, если он когда-нибудь им понадобится. Ну и что ж, справимся без всяких детективов. Они тут и впрямь не смогут помочь, даже за большие деньги.


Не знаю, зачем я всё это пишу. Пишу, чтобы понять, а потом уничтожить. Хотя, может быть, я и не буду этого делать, кто знает.


Она остановилась на минуту, глядя в окно невидящим взглядом. В этот момент она видела тот самый сад, осень, как она по привычке пробиралась к качелям, которые преподнесли ей такой сюрприз, который позже чуть не стоил жизни. Впрочем, ещё ведь ничего не закончилось, так что не стоит загадывать.


Когда началась та история, о которой я хочу рассказать самой себе, был октябрь. То есть полтора месяца назад. И я как всегда бродила по нашему саду, в такое время он всегда очень красивый и пахнет просто волшебно. В тот день качели качались сами по себе, когда я их нашла, а такого не могло быть, никак не могло, кроме меня о них никто не знал.


Она видела их так же хорошо, будто сейчас стояла рядом, будто они прямо сейчас так неприятно скрипели, а они по природе своей не могли скрипеть: верёвочные качели не скрипят, хоть вылезьте из кожи вон - не дождётесь от них скрипа. И то дерево было на зависть крепким, так что молчало и оно.


И я тогда ушла домой, радостная, как будто только что прикоснулась к чему-то потустороннему... Глупая, глупая, чему я так радовалась? Из этого не могло выйти решительно ничего хорошего.


В этот момент Хлоя подумала о Кларенсе - она не была уверена в том, что он сдержит обещание... Но тут она вспомнила, что он так и не пообещал ей не ходить туда. Ей стало не по себе, но она отмахнулась от этой мысли, полагаясь на то, что её друг всё же не так любопытен. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.


В тот же вечер, кажется, около шести, я услышала голос. Это был незнакомый голос, такой далёкий, едва слышный - но я слышала хорошо, а больше никто его почему-то не слышал. Я не была уверена, что этот голос принадлежит человеку, он был каким-то совсем неопределённым, даже не все слова были ясны. Но главное было понятно и так: голос звал меня. Причём очень настойчиво. А если бы я не пошла за ним? Но я не могла не пойти, не могла! Я чувствовала, что здесь что-то очень срочное и очень важное. Похоже, что так и было. Я убежала из дома, не успев никого предупредить, летела сломя голову всю дорогу - голос ускользал всё дальше. И я бежала до тех пор, пока не оказалась в тупике - справа и слева были дома, и впереди был один дом. И эти дома были ужасно старыми, ещё старше, чем наш, и такие развалины, что кажется, будто вот-вот рухнут. Голос доносился уже из одного из них, самого старого на вид, тёмного, с пробитой чем-то крышей и каменными ступенями перед дверью.


Хлоя могла нарисовать этот дом во всех подробностях даже с закрытыми глазами - каждая трещина в стене, каждая доска в полу врезались в память так, что при всём желании от них нельзя было избавиться. Серые каменные стены - местами камень был сильно обрушен, местами откалывался по чуть-чуть сам собой. Крыша была когда-то черепичной, а со временем стала похожа бог весть на что, в ней зияли дыры, будто когда-то на неё свалился мощный метеоритный дождь; труба ввалилась внутрь. Ставень на окнах не было, что сразу бросалось в глаза любому жителю Анстона - они привыкли хорошенько отгораживаться друг от друга всеми возможными способами. И дверь, выглядящая такой мощной, что хоть пушкой в неё целься - не прошибить, на самом деле была не заперта.

...Для чего судьба подкидывает эти незапертые двери? Не её ли это злая усмешка, злорадное предвкушение, беззвучное хихиканье, от которого сотрясается чей-то жизненный путь? Или она была в сговоре с тем, кто видел перед собой цель, немного серьёзнее той, чтобы просто позабавиться над бессилием того, для кого эта дверь предназначена?..


И я вошла внутрь.


Написав это, Хлоя улыбнулась, как улыбается какой-нибудь человек, рассказывая в кругу подвыпивших друзей о том, какую несусветную глупость он совершил год назад, вот в этот же самый день, - просто умора, надо же было так, нет, вы только послушайте... Может быть, спустя пару лет она так же весело будет всё это вспоминать, смеясь над прежними страхами и удивляясь тому, как можно было придавать значение такому вздору? Но она знала, что не будет, и знание это не прибавляло оптимизма.


И я вошла внутрь. Голос как будто оборвался - его нигде не было, не было и говорившего со мной. Дом ничем не освещался, в темноте едва можно было различить мебель и какие-то вещи, которые, казалось, лет сто уже никто не трогал. Было пыльно, как на нашем чердаке, и много паутины. А ещё шорохи - повсюду, какая-то возня наподобие мышей, но это были не мыши. В какой-то момент на столе в углу зажглась свеча, сама собой - я не подходила к столу. Потом ещё одна - на окне, потом на другом окне, потом стали зажигаться свечи, стоявшие на ступеньках лестницы, по одной на каждой, ведущей на второй этаж. Я стояла как вкопанная, завороженная этим странным действом, происходившим прямо передо мной. И у меня даже не было мысли уйти, усомниться в чём-то, я просто стояла и смотрела, и ждала чего-то ещё. Благодаря свету стало довольно хорошо видно комнату, в которой я была. Из неё шли две двери, закрытые, и ещё лестница-стремянка, ведущая наверх. Комната была необитаемой, очевидно, как и весь этот дом. Там стояло пианино, пустой шкаф с выбитыми дверцами, когда-то, наверно, стеклянными, большой дубовый стол, а на полу был ковёр. От этого ковра веяло чем-то вроде плесени, мёртвых цветов или водорослей - не знаю, почему мне так кажется... Всё было ужасно старым и покрыто слоем пыли, но, как ни странно, это место становилось всё притягательнее с каждой секундой, проведённой мною там.


Она поморщилась - сознание того, что это место так недавно было для неё притягательным, вселяло отвращение.


И мне хотелось обойти весь этот дом, заглянуть в каждый уголок, навести там порядок, приходить туда каждый день, это было бы потрясающее место, тайное место! Я осторожно ходила по этой небольшой комнате, дёргала двери, которые, вопреки ожиданиям, не поддавались, нажимала на клавиши пианино, которое, должно быть, последний раз трогали много лет назад.


Хлоя зевнула, ей хотелось спать, причём спать без снов - заснуть, а наутро забыть обо всём, чтобы этого дня не было, просто не было. Но сон прошёл так же неожиданно, как и начал давать о себе знать, и она продолжала.


Подняться наверх я в тот раз не решилась. Под столом я заметила фотографию в рамке под треснувшим стеклом, она валялась там, наверно, упала со стены. На снимке была девушка, совсем молодая, правда, возраст определять я не умею, но это не так уж важно. На ней было белое платье, а рядом сидел какой-то мужчина, старше, чем она, в сером старомодном костюме, - это была их свадьба, не иначе. Внезапно громко забили настенные часы, которые я не заметила сначала, в тот же миг в разбитое окно ворвался ветер, потушивший разом все свечи. От неожиданности я уронила эту фотографию и осталась сидеть на полу в кромешной тьме. И снова тот голос, уже изменившийся, в нём было что-то вроде радости, но весёлым назвать его я бы не решилась. Наверху послышались шаги, лёгкие, но я услышала их совсем отчётливо... Не отдавая себе отчёта в том, что делаю, я вскочила, сшибая какие-то предметы, и бросилась туда, где должна была быть дверь; выскочив наружу, я неслась бегом до самого дома. В ушах всю дорогу звенели слова: "Ты ещё вернёшься. Ты ещё вернёшься". И это были не мои мысли, это был тот голос, торжествующий, страшный, но притягательный.


"Опять это слово", - подумала Хлоя, рассеянно вертя между пальцами карандаш.


И ведь я вправду туда вернулась. Сегодня, спустя полтора месяца, я была там во второй раз. Сегодня я снова услышала тот самый голос, на этот раз звавший меня по имени. И я уже бежала знакомым путём, не раздумывая ни секунды. Оказавшись внутри того самого заброшенного дома, я остановилась, осматриваясь. Голос играл в прятки? Что ж, водить в этой игре не мне.


Хлоя улыбнулась собственной самонадеянности. Рука устала писать, тем более, лёжа делать это было куда как неудобно, но когда ещё представится случай? И когда ей будет не лень? Второй аргумент был неоспорим, и она продолжила писать.


Он звал меня со второго этажа - теперь я не упустила случая подняться по шаткой лесенке, на которой уже не было свечей. Дом вообще сильно преобразился, в нём было светло и даже не очень холодно. Второй этаж. Там была жизнь, там всё это время была жизнь. Только о ней никто не знал. Но эта жизнь знала обо всём.

Я влезла туда наверху было только два кресла красного цвета да стопки книг, валявшиеся в полном беспорядке. Я стояла и осматривалась, начиная уже чувствовать себя обманутой. Игра затянулась, мне это уже начинало надоедать. "Покажись, иначе я ухожу", - строго сказала я в пустоту. И он показался.


Хлоя хорошо запомнила того, кто появился перед ней в ту минуту. Это был не человек, хотя он имел облик мужчины, лет тридцати на вид или около того. Он был бесплотным, бестелесным существом, его можно было бы назвать призраком, если бы не его глаза. Это были удивительные глаза: в них была жизнь, энергия и невероятный серебристый блеск. У призраков не бывает таких глаз. Да и у людей едва ли. Уж в Анстоне таких не найти - это точно. И в них хотелось смотреть не отрываясь, хотя они не говорили ровным счётом ничего. Хлоя не визжала от неожиданности, она даже не испугалась - она смотрела на это существо с интересом. Существо и само, видимо, не ожидало быть встреченным так спокойно, а потому растерялось на миг, но быстро совладало с собой и сказало как можно приветливее:

- Добрый день.

- Вообще-то вечер, но от этого не менее добрый, - заметила Хлоя. Но, подумав, что ведёт себя нелюбезно, вежливо добавила: - Здравствуйте. А я даже и не знаю, кто вы такой. Моё имя вы знаете, а я ваше - нет.

Она выжидательно посмотрела на этот материализовавшийся голос; в глубине души она была настолько удивлена, что даже ещё не сознавала этого, в то время как её подсознание уже лежало в глубоком обмороке и требовало немедленной реанимации - такого шока оно не испытывало ещё никогда. Но Хлоя ничего этого не чувствовала, ей просто было интересно.

- Э-э-э... - протянул Голос. (Пока что Хлоя мысленно звала его именно так; ещё ей нравилось имя Джон или Франц, но ни на того, ни на другого Голос похож не был.)

- Ты присаживайся, не бойся меня, - казалось, что сам Голос был напуган её визитом куда больше. Можно подумать, что это не он так долго этого добивался.

- Я не боюсь, - сказала Хлоя и села в кресло. Голос тоже сел.

- Ах да, я же так и не представился, - начал он после молчания, тянувшегося минуту, не меньше.

"Давно бы так", - подумала Хлоя.

- Будем знакомы. Анстон, - сказал Голос, протягивая руку.

- Хлоя, - машинально ответила девочка, но протягивать руку в ответ не рискнула. Мало ли на что способны привидения. Её собеседник руку убрал, при этом вид у него был ещё более смущённый, чем в начале.

- Забавное у вас имя, - сказала Хлоя, - в честь города назвали, да?

Вопрос был, что называется, в точку - только она об этом ещё не догадывалась.

- Не совсем так. Это город зовётся в честь меня.

- Вы его основатель?

- Нет. Я - это он.

- Не понимаю, - сказала Хлоя. "Этот призрак спятил, - подумала она. - Повезло мне, нечего сказать. Сумасшедшее привидение".

- Этот город - это я. Я его душа, его сущее, его воплощение. Я везде и во всём, что вас окружает. Я в каждом доме, на всех улицах, во всех углах. И в то же время нигде конкретно.

В тот момент Хлоя захотела плюнуть на всё и уйти. Ей совсем расхотелось общаться с призраком, который мнит себя городом - это было даже не смешно, а как-то нелепо.

- Не уходи, пожалуйста, не надо! - взмолился тот, кто называл себя Анстоном.

- Зачем я тебе понадобилась? - Хлоя начинала злиться. - Что за дурацкие шутки? Все призраки ведут себя как положено, воют, пугают людей, а ты... А ты... - она не находила слов, чтобы выразить своё отношение к такой несусветной лжи.

- Я должен рассказать тебе кое-что. Пожалуй, даже не кое-что, а чуть больше.

- Рассказать? А почему именно мне выпала такая честь? - Она издевалась, и ей это было приятно, чего не сказать о том, кто сидел напротив.


Хлоя вертела в руке карандаш, вспоминая события, которые выглядели такими далёкими, хотя они произошли всего несколько часов назад. Но почему-то казалось, что это было давным-давно. "В таком случае, я писала бы уже мемуары", - подумала она.


Это был Анстон. Настоящий Анстон, воплощённый в человеке.

"Страшном человеке", - подумала Хлоя, но исправлять не стала.


Анстон пропустил её едкие слова мимо своих нематериальных ушей. Он сидел в кресле, почему-то не проваливаясь сквозь него, и собирался с мыслями. Он долго готовился к этому, а теперь не знал, с чего начать. Ведь эта девочка не знала ничего, решительно ничего, а любое его слово могло возыметь самые непредсказуемые последствия - это он знал хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо.

- Пожалуйста, выслушай меня.

Хлоя не отвечала, она забралась на кресло с ногами и снисходительно смотрела на этого странного призрака, как на фокусника, которого наняли за деньги и который вот-вот должен начать своё представление, да всё копается и никак не отыщет в цилиндре кролика.

- Как я уже сказал, я Анстон. Я тот самый город, в котором ты родилась. Я хорошо знаю тебя, Хлоя, потому что следил за тобой всю твою жизнь. Не только за тобой - за всеми. Всех этих людей (он сказал "людей" с лёгким пренебрежением) я знаю как облупленных. Я сам создаю себе загадки и сам их разгадываю.

Он остановился, Хлоя продолжала молчать и смотреть на него. Она чувствовала, что призрак клонит к чему-то, но никак не могла понять, к чему именно, а главное, какое она к этому имеет отношение.

- Ты ведь родилась в этом самом доме, - неожиданно сказал Анстон. Глаза Хлои округлились.

- Да... - протянул Анстон. В его голосе слышалась ностальгия. - Твоя мать, Лилиан, жила здесь некоторое время. Славная была девушка, она долго не догадывалась о моём присутствии.

- А... что же стало потом?

- Потом мне всё так надоело! Ты представить себе не можешь, до чего тосклива моя жизнь, - он сжал поручни кресла прозрачными пальцами. - Годы, столетия этого однообразия. Я видел всё, я прожил миллионы жизней с каждым из этих людишек. Познал все их привычки, все их ничтожные цели, все их жалкие секреты. Пытался найти себе развлечение, хоть какое-то, но всё было не тем, что мне было нужно. Всё надоедало мне, стоило мне за что-либо взяться. И однажды мне в голову пришла гениальная идея.

Анстон умолк, ожидая, что она спросит - какая. Но Хлоя молчала, молчала уже без того надменного безразличия, что было перед этим, а уже с некоторой жалостью. При этом ей было очень неприятно, что какой-то призрак знал всё обо всех, да ещё так спокойно об этом говорил, как о чём-то само собой разумеющемся.

- Прекратить всё. И как же я раньше не догадался, - думал я. - Самоубийство! Это же так просто, - Анстон улыбнулся. Похоже, воспоминания о самоубийстве у него были самые радужные.

"Сумасшедший", - подумала Хлоя. Но вслух сказала другое:

- Ты захотел сделать это... просто из-за скуки?

Анстон молчал, напустив на себя максимум загадочности.

- А что же стало с моей мамой? Я совсем её не помню, она умерла, когда я родилась. Ты ведь всё о ней знаешь, тем более она жила в этом доме, - Хлоя говорила совсем тихо, не веря в то, что задаёт этот вопрос. Раньше она гнала подобные мысли прочь, придумывая себе самые удивительные версии. Но сейчас она могла узнать истину и не была уверена в том, что действительно хочет этого.

- Я не был бы на твоём месте столь категоричен, - неопределённо сказал Анстон. - И потом, я же не рассказал до конца! Не перебивай взрослых, это невежливо.

Хлоя мысленно показала ему язык, но не стала ничего говорить. Пусть рассказывает, а уж ответы она из него как-нибудь выудит.

- Итак, одиннадцать лет назад я задумал самоубийство. Думаю, ты понимаешь, что это значит? Я решил покончить с собой, то есть со всем этим, со всем, что ты сейчас видишь и даже с тем, чего ты видеть не можешь, - он обвёл призрачными руками пространство вокруг себя. - Со всем и со всеми, - добавил он.

- Со всеми?!

- Как бы тебе объяснить... Кое-кого я хотел взять с собой для компании, кое-кто мне просто надоел - таких было большинство, а остальные или не имели ровным счётом никакого значения, а потому стали невинными жертвами, или же им просто повезло, как, например, повезло тебе. А всё из-за того, что в тот раз я был молод и неопытен. Не смог довести начатое до конца, да и бросил эту затею - она тоже быстро мне наскучила. Ураган, разгром, смятение - всё это дешёвые эффекты. Шуму много, а толку никакого. Понимаешь?

- А моя мама... Она же умерла тогда, разве нет? Это её ты хотел взять с собой?

- Ты очень умная девочка, - сказал Анстон. - Снова и снова убеждаюсь в правильности своего выбора.

- Убийца, - прошептала Хлоя. Он всё слышал, но продолжал как ни в чём не бывало.

- Таким образом, прошло одиннадцать лет с той ночи. Лилиан? Она принимала меня за обыкновенного призрака, чуть ли не полтергейста, пыталась избавиться от меня, хотя я ни разу не явился к ней, а лишь пытался завести разговор. Ты не знаешь, как я одинок... Словом, мне она очень нравилась, но её неприязнь к призракам сыграла с ней злую шутку. Тем более что я не призрак.

Хлоя хотела уйти отсюда, не слушать его больше, но встать не могла. Какая-то сверхъестественная сила удерживала её в этом кресле, не давала пошевелиться.

- Все эти годы я вынашивал новый план. И на него натолкнула меня ты.

- Я?!

- Да. Какая ирония, - улыбнулся Анстон. - Ведь ты сжигаешь свои записи? Ещё бы, столько тетрадей, и все стали золой в вашем камине. Разве нет? Это же гениальная мысль. Я подумал, а что, если и мне сделать то же самое? Огонь - это ли не прекрасный конец? Яркий, повсеместный, бушующий, самая сильная из стихий, не так ли?


На чердаке стало совсем темно - надо было зажечь ещё свечей. Может быть, если бы не её привычка отдавать прошлое огню в камине, ничего этого не было бы? Нет, его всё равно надоумил бы кто-то другой.


Мы говорили с ним довольно долго. И я узнала страшную вещь: он хочет повторить ту историю, что была одиннадцать лет назад. Хочет заново попробовать всё уничтожить, на этот раз начисто - он уверен, что теперь всё получится. Это будет пожар, такой, какого ещё не видывал свет. Он так самонадеян... Это не просто город. Это убийца, сумасшедший, эгоистичный, я его ненавижу. Я сама бы убила его, будь это человек. Но он - это все мы. Это наши жизни, наши дома, это всё, что у нас есть. Поэтому я не допущу этого. Я одна всё знаю, поэтому сделать что-то могу только я. Он думает, что я расскажу кому-то, и мне не поверят, но он ошибается - я никому ничего не скажу, никому, даже Кларенсу. Потому что я знаю, что делать.


- Зачем ты мне всё это рассказываешь? - Хлоя была вне себя, она уже кричала на него, злясь ещё больше оттого, что даже если чем-нибудь запустит прямо в это ухмыляющееся лицо - он ничего не почувствует.

- Потому что из всех этих гнусных людишек ты одна мне поможешь, - Анстон не просил о помощи, он утверждал. И Хлоя вдруг поняла, насколько он слаб. Он ни на что не способен, он ничего не сможет сделать один.

- Конечно же я тебе помогу, - покладисто ответила Хлоя, глядя прямо в его необычайные, искрящиеся глаза.

Анстон внезапно очень воодушевился.

- Два дня, два дня, через два дня мы всё сделаем! Дай мне время, мне нужна подготовка... Искры, искры будут везде, повсюду, не должно остаться ничего! - Казалось, он уже видит пламя, обуявшее все до единой улицы, и радовался этому как ребёнок. - Но когда я позову тебя, от тебя потребуется...

Хлоя уже не слушала; в её голове зрел план.


Завтра. Завтра будет день, будет сложный и длинный день. Но я знаю, что всё получится. Больше он не будет качаться на наших качелях. Больше он не сможет никого убить. Никогда. И скучать о нём я не буду.

Хлоя захлопнула тетрадь, спрятала её под дощечкой в полу и разом задула все свечи. Она завернулась в тёплый плед и тут же заснула.

За всю свою жизнь Анстон так и не научился читать.

* * *


Тысяча дел - обычных ежедневных дел, которые так докучали Хлое своей рутинной неизбежностью, которые всегда были лишь неприятной помехой её играм и прогулкам, в тот день стала тысячей маленьких препятствий на пути к воплощению плана. Она уже сбегала в лавку, убрала на чердаке и в комнате, счистила с крыльца снег, нападавший за ночь, даже протёрла дедушкино серебро, - и всё равно находилось что-то ещё, что-то, что отдаляло спасение ещё на один шаг. Шаг, который мог стать роковым, как ей казалось - срок в два дня не внушал Хлое уверенности в том, что всё случится не раньше и не позже, ведь этот Анстон всегда был переменчив и непредсказуем. В любом случае, некоторая подготовка ему была необходима; также ему была необходима помощь, что было особенно приятно осознавать - это давало надежду на успех задуманной операции.

Всё дело было в том, что вне своего убежища Анстон был практически бессилен. Да, он всё видел, да, он обладал даром внушения и умением создавать собственную неповторимую атмосферу, и всё же он не мог принимать свой призрачный облик вне того заброшенного дома, ему была недоступна подобная роскошь вне этих стен: голос - вот и всё, что мог он отсылать на дальние расстояния. Но он был привязан к этому дому каким-то непостижимым образом; там он был властен над светом и тьмой, над временем, над всем, что не выходило за пределы каменных стен. Там он мог зажигать свечи, там он мог заставить её не вставать с кресла - но стоит покинуть его обитель, отойти хоть на шаг от порога, как его мнимая безграничная власть отходит в смятении, созерцает побег со стороны, уверенная при этом в том, что всё под контролем, что все продолжают плясать под дудку того, кто возомнил себя одновременно творцом, властелином и злым роком. Хлоя была убеждена в этой теории, хотя Анстон и не заикался ни о чём подобном, просто это казалось ей очевидным, иначе нельзя было объяснить его странного поведения. О том, что эти предположения могут оказаться ошибочными, ей думать не хотелось - тогда её план летел ко всем чертям, тогда эти два дня были последними в её жизни, а умирать ей не хотелось. Ей не хотелось терять деда, бабушку, Кларенса, даже всех этих лавочников, даже учителей, да вобщем-то всех, кто жил в городе, даже самых противных детей и самых занудных взрослых, что вечно совали нос не в своё дело. Никто из них не был виноват в том, что они родились в городе, который склонен от всех своих проблем избавляться таким радикальным способом.

Когда Хлоя наконец-то смогла вздохнуть свободно, избавившись от своих многочисленных заданий, уже начинало темнеть, хотя было ещё совсем не поздно. Незаметно стянув с кухни то, что было необходимо для воплощения плана, она ушла, предупредив дедушку, что ненадолго; последнее время он особенно за неё беспокоился. Пройдя пару кварталов, Хлоя наткнулась на Кларенса - вид у него был такой, будто ему накануне сообщили о приближающемся конце света и он до сих пор не в состоянии переварить эту новость. Впрочем, не так уж и далеко это было от истины.

- Привет, Кларенс, - сказала Хлоя как можно беззаботнее.

- Привет, - ответил он, стараясь не смотреть на неё.

Некоторое время они шли молча; Хлоя шла туда, куда и собиралась с самого начала, пытаясь при этом придумать, под каким благовидным предлогом избавиться от Кларенса, которого она не хотела во всё это втягивать. Для него это могло бы обернуться немалыми проблемами, куда большими, чем для неё, но он-то об этом не подозревал!

- Слушай, - вдруг сказал Кларенс и замолчал.

- Что? - Хлое не нравился его подозрительный тон.

- Я вчера... видел призрака, - тише обычного сказал Кларенс. - Странного такого.

Сердце Хлои упало - резко и куда-то глубоко, гулко стукнувшись оземь. Она сразу всё поняла, поняла, где он вчера был, какого именно призрака видел, а главное, она подозревала, что после этого хочешь не хочешь, а придётся втянуть его в выполнение плана. И Кларенс видел, что она это поняла, и от этого ему было не по себе, но молчать он не мог, потому что кроме Хлои ему бы никто не поверил. И он ждал, что она сейчас обрадуется, потому что нашла единомышленника, что они что-нибудь придумают интересное - ведь это призрак, настоящий призрак, это...

- Кларенс, я же просила тебя, - Хлоя остановилась, внезапно, вид у неё был совсем не обрадованный. Но он не чувствовал себя виноватым, отнюдь.

- Призрак, это же здорово... - неуверенно начал он. - Я думал, что...

- В этом призраке ничего здорового нет, Кларенс, пойми это, наконец! И вообще он не призрак, но это не главное. Он нас всех хочет убить, понимаешь?

Чёрный кот, умывавшийся сидя на замёрзшем бочонке, посмотрел на неё с осуждением.

- Да быть такого не может, - сказал Кларенс недоверчиво.

- Это так, ты уж поверь мне, это в твоих же интересах. Ты думаешь, что если этот "призрак" существует, то он такой добрый и безобидный малый? Ты думаешь, что он не способен уничтожить... всё это?!

- Никакому призраку это не под силу, - скептически заметил Кларенс. Но в то же время он мысленно с ней соглашался. Он вспомнил, сколько натерпелся вчера в том проклятом доме, в который его занесло из любопытства, а вынесло оттуда ураганом страха и паники - в этом он не хотел признаваться даже самому себе.

- А ему под силу. Но я... но мы можем этому помешать.

Кларенс всё ещё до конца не поверил в то, что тот призрак не ограничится покушением на маленького мальчика, а сотрёт с лица земли весь город, не пощадив ни одного смертного, но всё же решил не спорить, а пойти и посмотреть, что же задумала Хлоя - у неё в голове всегда были хорошие идеи. Они дошли до того памятного им обоим квартала, где находился заброшенный дом, который стал пристанищем для души Анстона.

"И как только здесь люди живут, неужели они не знают о том, что эти развалины обитаемы? И что там живёт не кто-нибудь, а настоящий Анстон? Тот, кого они так любят, уважают и побаиваются? И ведь не зря побаиваются, не зря..." - так думала Хлоя, когда они оказались перед тем самым домом. Он казался тихим и пустым, ничто не выдавало в нём чьего-то присутствия, но и Хлоя и Кларенс знали, что дом не пустует.

- А откуда ты знаешь, что он...

- Он сам мне сказал.

- И что же мы будем делать?

- Сожжём этот дом. Всё просто.

- А это поможет?

- А почему нет?

- Хлоя, ты собираешься сжечь дом?! Ты же никогда этого не делала.

- Надо когда-то начинать. Ты ведь мне поможешь? И знаешь, нам надо действовать очень быстро: он всё слышит.

Она достала из кармана коробок спичек, унесённых с кухни, и показала Кларенсу.

- Но знаешь, мне всё же потребуется твоя помощь.

Кларенс смотрел на неё с готовностью.

- Ты сможешь стащить у твоего отца... что-нибудь алкогольное?

- Слушай, Хлоя, может быть, сначала сожжём дом, а потом уже будем праздновать? - в голосе Кларенса было что-то вроде восхищения.

- Глупый, алкоголь нужен именно для сожжения. Просто спичками тут не обойтись. Давай бегом домой, а я подожду здесь - вдруг что случится... Ты ведь где-то недалеко живёшь?

- Да, тут есть короткий путь.

- Тогда лети пулей, у нас на счету каждая минута.

Кларенс помчался к себе, в надежде, что отец, как обычно, пьян и не заметит пропажи лишней бутылки; Хлоя тем временем бродила по этой недлинной улочке, заглядывая в закрытые окна - ей всегда нравилось представлять, что за ними происходит. Она ожидала, что Анстон вырвется из своего дома в любую секунду, опровергнет её теорию, предаст всё своему собственному всеуничтожающему пламени раньше срока... Но его не было, не было и Кларенса, что приводило её в особенно нервное состояние. Где его носит? Уже четверть часа, как его нет. Скорей бы уж это всё поджечь - хоть погреться, а то на улице холодно не на шутку. Наконец появился Кларенс с видом солдата, уносящего вражеское знамя с поля сражения.

- Где ты был так долго? Нас могут заметить, а тогда не сносить головы ни мне, ни тебе, - Хлоя взяла у него из рук бутылку с виски, открытую, между прочим. - Пил, что ли, по дороге?

- Нет, что ты! Я просто искал долго. А как мы будем поджигать? Кинем бутылку, а внутри - зажжённая спичка?

- Нет, она может погаснуть. Давай я вылью виски в окно, а потом подожжём спичку и кинем весь коробок, чтоб загорелось посильнее. Мне нужно, чтобы сгорел только этот дом и больше ничего, понимаешь?

- Ага. Лей виски, а я постою рядом, буду следить, чтобы никого не было. Хотя тут и так никогда никого не бывает.

- Следи. Мало ли кому-то взбредёт в голову появиться здесь именно сейчас.

Хлоя подошла к дому вплотную, встала на цыпочки и заглянула в окно: никого видно не было - это хорошо, но всё же ничего не гарантирует. Надо было действовать.

...Виски, льющееся в окно жидким золотом и проникающее в ковёр уже прозрачным, не имеющим цвета веществом, наполняющее дом не только своим сильным запахом, но также готовящее плодородную почву для будущего огня. Хлоя обошла все окна, в конце концов, треснув бутылкой с остатками "горючего" о тот самый дубовый стол, стоявший у самого подоконника, отчего та разбилась на тысячу осколков. При этом ей представлялось, что она насылает на Анстон настоящий дождь, даже ливень, состоящий не из воды, а из виски, а главное - дождём дело не ограничится, но это пока что секрет! Кларенс тем временем подошёл поближе и уже держал наготове спички - зажигал он их всегда плохо, не с первого раза, а потому ответственную миссию взяла на себя Хлоя.

- Одной хватит? - спросил он.

- Хватит, но лучше две.

- Хорошо, одну кидаешь ты, а другую - я.

Хлоя с Кларенсом взяли по одной горящей спичке и подошли к разным окнам, переглянувшись, они одновременно кинули их в дом, которому недолго ещё было суждено оставаться таковым, и отошли подальше. На прощание Кларенс запустил в окно весь коробок - он мог стать уликой, а от улик следует избавляться.

Сначала ничего не происходило, они стояли рядом и ждали, казалось, что ничего не вышло, спички погасли, и стоять им тут до скончания века. Но это было лишь минутным отчаянием - в доме внезапно стало светло, будто внутри чья-то невидимая рука зажгла свет, но это был не просто свет. Это был свет, которым новорожденное пламя силилось возвестить миру о начале своей жизни, ведь она будет так коротка и так разрушительна, что скрывать подобное глупо и даже нечестно - иначе можно просто не успеть. И этот свет стремился ввысь, стремился заполнить собой всё вокруг, наполнить дом яростью и жаром горящего пламени. А двое детей, выпустивших на волю эту неистовую силу, стояли и смотрели на то, как огонь осваивает новые и новые участки дома, как рушится перекрытие между этажами, как яркие языки пламени показываются то тут, то там, рвутся из окон, из прорех провалившейся вниз крыши... Они стояли и смотрели, и им обоим казалось, что так будет вечно, что дом будет гореть, а они будут стоять. Кларенс очнулся первым.

- Пойдём отсюда, - сказал он.

Она не двигалась.

- Пойдём, - повторил он уже настойчивее. - Нам надо уходить, люди увидят дым, видишь, он уже высоко...

Хлоя молчала и не шевелилась, казалось, огонь загипнотизировал её. Кларенсу пришлось потянуть её за руку, тогда только она очнулась и тоже поспешила за ним - унести ноги с места преступления. Для них, конечно же, этот пожар никаким преступлением не являлся, наоборот, то был акт спасения целого города, точнее, его жителей, но попробуйте объяснить это хоть кому-нибудь из анстонцев - вас никто и слушать не станет; поэтому благоразумнее было уйти незамеченными, и чем скорее, тем лучше. Им обоим давно пора было быть дома. Но бежать нельзя было, надо было идти, спокойно, так, как если бы они, ни о чём не подозревая, вышли на прогулку, подождать, когда стемнеет, чтобы посмотреть на звёзды. И они шли, шли, не оборачиваясь, слыша за спиной треск огня и разламываемого дерева, рушащихся камней; крики сбежавшихся людей; гудки красной пожарной машины, которой следовало бы задержаться как можно дольше, но она ехала так быстро, будто сама горела... Даже отойдя на приличное расстояние от горевшего дома, они всё ещё продолжали это слышать, и им обоим было не по себе.

Остановившись у своей калитки, Хлоя спросила:

- Как думаешь, мы всё правильно сделали?..

И он ответил ей:

- Конечно, правильно. Даже очень.

На этом они расстались, решив на следующий день непременно пойти посмотреть на развалины, которые к тому времени наверняка развалятся окончательно.

А дом горел долго, так долго, как никогда не горело никакое другое здание в Анстоне; и город не спал до самой ночи, силясь потушить неугомонное пламя, так лукаво и неумолимо сжигавшее его изнутри.

* * *


Они всегда чего-то ждали: летом ждали скорого прихода осени, сетуя на её вечные дожди и мокрые листья; осенью ждали зимы с её тихим Рождеством и скользкими улицами; а долгой зимой никак не могли дождаться весны, тепла и запаха сдобных булочек, которые неизменно готовили в каждом уважающем себя доме в первых числах мая. Анстонцы не могли нормально существовать, не имея какого-то отдалённого блага, которое предвидится нескоро, но ждать его надо непременно, и это святой долг каждого: ждать. И пока они ждали, то занимались своими рутинными делами, поглядывая изредка на календарь (нет ли чего на следующей неделе?) и на небо (а не будет ли дождя?). И если в календаре или в небе затевались какие-то события, то они не ускользали от намётанных глаз, а встречались по всем правилам. К правилам анстонцы были привязаны, как сторожевая собака к своей будке, эти правила передавались из поколения в поколение, а их несоблюдение каралось Осуждением Соседей - своеобразным заменителем давно канувшей в историю смертной казни. Когда мутно-серая анстонская действительность разражалась чем-то по-настоящему неожиданным, то разговоров об этом вдоволь хватало вплоть до следующего такого же удивительного происшествия. К числу неожиданностей относились, в первую очередь, пожары. На то, как горел заброшенный дом на окраине, сбежалось посмотреть рекордное количество зевак - удивительно, как его удалось потушить, когда столько людей толпилось и мешало пожарным делать своё дело. Стоит сказать, что прогорел дом на славу: всё его незначительное внутреннее наполнение сгорело дотла, второй этаж провалился вниз, став частью первого, а в конечном итоге от них обоих остался лишь фундамент, который какие-то ловкие умельцы растащили по камню для каких-то своих невероятных целей, да прочие бессмысленные куски крыши и им подобные осколки того, что когда-то называлось домом. Понятно, что отыскать какие-либо намёки на вмешательство виски не было никакой возможности, да никто и предположить не мог, что кому-то взбредёт в голову намеренно поджигать дом, в котором никто не живёт уже много лет. Но виновного найти было необходимо, и как назло в самый неподходящий момент появился тот самый чёрно-белый кот, который и без того носил позорное бремя отверженного за старый пожар на Главной площади. Анстонцы посчитали, что этот бесовский котяра вечно приносит несчастье, - на том и разошлись.

В один из первых по-настоящему тёплых весенних дней Хлоя сидела на крыше своего дома и смотрела на вереницы людей, стекавшихся со всей округи на выборы очередного мэра. Предыдущий ещё в связи с пожаром потерял всякое уважение горожан, а позже был уличён в каких-то банковских махинациях, а потому ему требовалась немедленная замена. Люди не поднимали головы, когда шли, а потому Хлоя могла смотреть на них, будучи уверенной в том, что останется незамеченной. С некоторых пор она чувствовала в себе спокойствие и даже некоторую силу, и оба эти ощущения были весьма приятны. А ещё она чувствовала, что вокруг что-то изменилось, она не могла понять, что же именно, но эти неуловимые перемены были несомненны, что тоже не могло не радовать. И сейчас на неё светило солнце, редкое анстонское солнце, и скоро наверняка где-то здесь, на улице, появится Кларенс, а она крикнет ему, и он поймёт, сразу поймёт, где она, и тоже залезет на крышу, и они будут смотреть на людей и изредка кидаться в них шариками из жёваной бумаги - благо в кармане целый блокнот. И не будет никаких голосов, никаких призраков, кроме разве что тех, что бродят ночью на тёмном кладбище - ну да кто на них обращает внимание! Потому что план сработал, и о нём знают только они двое, а остальные пусть живут в счастливом неведении, а когда-нибудь, может быть, на том свете, они узнают обо всём, и будут удивляться тому, как двое детей спасли им жизни, но будет уже поздно... А на месте заброшенного дома построят новый дом, и в нём поселится кто-нибудь из плоти и крови, какой-нибудь приезжий, который заедет на пару недель, но, конечно же, останется навсегда, потому что все остаются, и никто никогда отсюда не уезжает. Тут ведь так хорошо...


Пламенная речь нового мэра произвела должное впечатление - он был избран подавляющим большинством. Мэр сумел понравиться решительно всем, особенно запоминалась одна маленькая деталь - у него были удивительные глаза: в них слились жизнь, энергия и невероятный серебристый блеск...

Кристина Ятковская

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Кристина Ятковская

Родилась в Москве 19 июля 1989 года, в настоящее время живёт там же. Окончила школу №1216 с углублённым изучением французского языка (с медалью), поступила на философский факультет МГУ им. Ломоносо...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ. (Проза), 56
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru