Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Елена Сафронова

г. Рязань

ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ

Роман

Часть первая


Имена (кроме особо оговоренных случаев) вымышлены,
совпадения случайны,
а персонажи могут показаться кому-либо
знакомыми лишь потому,
что все они - герои нашего времени!
К авторам процитированных в тексте стихов
отношусь с глубочайшей признательностью.
Елена Сафронова

Глава I

Рисунок Е.Шуруповой

И вот представьте себе эдакий пердимонокль: я, Надежда Аркадьевна Степнова, корреспондент "Березани синеокой", издания бананово-лимонного цвета, законного, но уродливого отпрыска всероссийского издательского дома "Периферия", выхожу замуж за поэта Константина Георгиевича Багрянцева. Уже смешно, да?

До тридцати лет никакая личная жизнь не перебивала пошлой сентиментальной моей любви к выбранной профессии. В наше безнадежное дело я втрескалась раньше, чем начала учиться в Воронежском госуниверситете на журналистике.

С возраста полового созревания и первых статеек в классных и школьных стенгазетах. Я и зрела не так, как положено. Вместо того чтобы, как доброй, размалевывать физиономию и жеманиться на танцах с парнями, я таскалась по городу с блокнотом. И на дискотеку сунулась всего один раз за два старших класса - делать репортаж о подростковом отдыхе. А сама в свои семнадцать лет слушала только классическую музыку или великих бардов, в попсе разбиралась, как хрюшка в колбасных обрезках. И ко мне пристали пьяные в хлам пацаны из параллельного класса, стали отнимать блокнот и хватать за места, прикрытые дешевой "варенкой". Они не церемонились, потому что на их мышиную возню с одобрительной ухмылкой косились совершеннолетние обалдуи со штампом об освобождении. Эта компания периодически заставляла мелюзгу затаскивать девок в кусты, потом являлась сама, а мелюзге оставляли объедки с царского стола. Раз даже очень шумное дело раздулось - изнасиловали не ту, кого можно безнаказанно. И в замшелой Березани творился беспредел бессмысленней и жесточе столичного. А я, самая умная, поперлась на ту скандально известную дискотеку и не скрыла по юношескому недомыслию блокнот. Диктофона у меня тогда в помине не было. Было только пылающее стремление напечататься во взрослой "Газете для людей", где мне вяло пообещали публикацию, если выкопаю что-то интересное. Нарыла!

Публикация вполне имела шанс оказаться первой и последней и состояться в виде некролога. Потому что от безвыходности я начала хамить мелким козлам, те озверели, пустили в ход руки, а я - длинные ноги. Отвесила пару поджопников и выскочила из-под крыши притона. За мной погнались. Окрыленная страхом, я стрижом долетела до здания Ленинского районного отделения милиции, центрального в Березани, благо близко, и ворвалась туда. Гопники окопались неподалеку от крыльца.

Изнутри оплот общественного порядка был - желтовато-коричневый коридор, вся мебель из пожившего дерева в одинаковой гамме, отчего и люди, попавшиеся мне на глаза, выглядели тоже деревянными. Один сидел за стойкой, другой возле него меланхолично раскачивался на стуле. Созвездия на плечах были для меня тогда китайской грамотой. Но я как-то сориентировалась, что за стойкой находится оперативный дежурный. Сбивчиво пожаловалась дежурному, что произошло на дискотеке, и получила резонный совет дома сидеть, а не шляться по танцулькам и задницей не вилять, чтоб на нее же приключений не наскрести. Удостоилась разрешения позвонить домой, чтобы предки забрали. Потому что этот, со стула, сказал мне, что не видит повода поднимать наряд по тревоге. Из чего я заключила, что он был старшим наряда. Я домой звонить не поспешила, а объяснила про первый в жизни репортаж. Дежурный и старший наряда хохотали до слез, а я ничего не поняла.

- Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста! - утирая слезы, проговорил дежурный (потом мне сказали - капитан Веселкин). - Мало их бьют, а они все лезут в газету...

Справедливость требует заметить - тогда в Березани журналистов еще не били. Да и журналистов-то приличных в городе не было. Да и газет читабельных имелось полторы. Провинция провинцией, застой только что кончился, хотя в Москве уже пятый год перестройка. О том, что в окрестностях Красной площади журналюг, случается, колотят за чрезмерное любопытство, иногда сообщало "Останкино".

- Лучше бы ты, девка, просто пробз...ся туда пошла, нам бы с тобой хлопот меньше и тебе - удовольствие, - философски заметил старший наряда, моложавый, с простоватым лицом и сержантскими лычками. Он не обратил внимания на мои запунцовевшие щеки. - То сидишь тут у нас, как сыч, выйти пугаешься, нам голову морочишь, а то с кавалером бы обжималась...

- Ага. С Рылом, - простодушно подтвердила я. И получила первый в жизни практический урок: правоохранительные органы надо уметь заинтересовать своей информацией! Моя личная безопасность им оказалась до фени - чего не сказать о Рыле. Оба милиционера проснулись.

- Что?! Рыло там? - громыхнул стулом старший наряда.

Виталик Рыло был легендарная по Березани личность, рецидивист, которого знали все. Его узнавали на улице, молодые мамаши пугали им детей, а матери постарше - зреющих дочек. Хотя было Рылу немногим больше трех десятков. Недавно он откинулся из колонии строгого режима - говорили, вышел условно-досрочно за примерное поведение - и на перекладных двинулся в город детства. Кто из бывших дружков видел его на улицах, столбенел - Рыло, в свежеотпущенной бороде, коряво рассуждал о грехах: "я, пострадав за преступления свои, пришел к вере". И мне посчастливилось увидеть человека, сменившего кожу, на криминальных танцульках. Впредь подобное хроническое везение стало моей визитной карточкой...

"Мой" Рыло стал прежним - пугалом для мирных обывателей. Выпил пол-литра из горла, картинно подбоченясь в центре танцплощадки, подхватил ближайших девок, потребовал "поставить Мурку", прибил звукооператора, не нашедшего нужной кассеты, и хорохорился, обещая на всю дискотеку, громче музыки, по-лагерному употребить всю березанскую милицию, начиная с генерал-майора, начальника УВД. Те похабные выражения я как раз и записывала, когда ко мне подвалили придурки из параллельного класса. Что осталось в уцелевшей части разодранного пополам блокнота, я старательно повторила стражам порядка. Конечно, они возмутились. Тут же свистнули группу захвата... Поразиться не успела, как молниеносно ожил пустой и сонный коридор отделения милиции, как затопали в нем, засвистели, заругались... Я уж и уши перестала затыкать, решив, что пора взрослеть. В суматохе про меня могли бы забыть, и я сама себе преподала второй урок юного журналиста: нужно переключать на себя внимание!

Когда кто-то крикнул: "По машинам!", я ввинтилась в милицейский "козлик", вопя, что иначе меня убьют подростки, ожидающие на улице. Подростков шуганули, на меня шикнули, но я выскулила разрешения доехать с ними "до уголочка", потом "до дискотеки". А там уж всем стало не до девчонки.

Рыло взяли. Это было зрелищно, хотя и довольно быстро. Спрятавшись за жеванным гигантской челюстью мусорным баком, начинающий репортер наблюдала, как его в наручниках вытаскивали из дискотеки, грузили в "воронок", и фиксировала неустоявшимся почерком в остатках блокнота вопли Рыла. В тот вечер я узнала поразительно много новых слов. А потом мне места в машине уже не досталось. Домой, к предкам в предынфарктном состоянии, я бежала по пятнам темноты, заячьими зигзагами огибая фонари.

Назавтра я появилась в ментовке уже на правах старой знакомой. Окрыленный успехом коллектив принял меня хорошо. Даже начальник криминальной милиции соизволил высказать краткие комментарии. Я узнала "по знакомству", что задержанному Виталию Рылову вот-вот должны навесить повторный срок, а двум его приятелям, замаринованным в том же следственном изоляторе, светят свеженькие срока за сопротивление сотрудникам при исполнении. Напоследок эти же "знакомые" настоятельно посоветовали мне переехать из дома, пока не улягутся страсти. И я спряталась у бабки в пригороде Березани. Вовремя: во дворе школы меня пытались подстеречь. Терлись у школьного забора парни, упорно косящие под бывалых урок, и с пацанами из выпускного "Б" вели мужской разговор "Покажите девку, что Рыло сдала!". Узнав о том, на школу я с радостью забила. Логическое окончание затяжного конфликта между мной и системой обязательного бесплатного среднего образования.

Ввиду особых обстоятельств мне вывели несколько оценок по неглавным дисциплинам заочно, остальной аттестат заполнили от балды. На экзамены я появлялась в сопровождении отца, контрольные написала, а вот на выпускной вечер благоразумно не пошла. И правильно сделала - те же урки маячили за школьным забором.

А как только начались вступительные экзамены в вузах, я махнула в Воронеж - на журналистику. С собой везла восемь экземпляров березанской "Газеты для людей" - издания молодого, язвительного, одним словом, демократического. С репортажем "Последние гастроли, или Белый танец Виталия Рылова". Про "белый танец" я придумала сама - мол, на злополучной дискотеке пригласила Виталия Рылова на вальс родная милиция, дама дюже строгая.

- А ты молодец, ребенок, - одобрил стыдливо потупившуюся меня глава оной газеты, "главвред", как он сам себя называл, человек, умевший прекрасно писать политическую публицистику, впадать в запои и выходить из них.


На журфак в ВГУ меня приняли. Даже с охотой.

В процессе обучения закалились, как булат, ярчайшие черты характера вашей покорной (точнее, непокорной) Надежды Степновой, они же скверные привычки, они же лучшие качества журналиста: ртутная мобильность, ишачья выносливость, дизельная работоспособность, шпионская наблюдательность. Всему, чем позже славилась в Березани, я обучилась в Воронеже. Можно сказать выспренне: "свои университеты" прошла "в людях" без отрыва от практики, без хвостов и академок. И все заповеди журналиста подточила под себя, искренне веря, что не сам факт важен, а человек, стоящий за ним. Оттого я делала блестящие, без ложной скромности, очерки и репортажи. Почему? - может, потому, что всех этих людей я заранее готова была любить, то бишь принимать со всеми их недостатками и слабостями. Представьте - любить героя репортажа, даже если ты его ненавидишь! Трудно? А я любить умела.

Эта премудрость перешла ко мне от прабабки, потомственной небогатой астраханской дворянки, прямой старухи со смуглым, до девяноста пяти лет красивым лицом. Стефания Александровна Изотова, многими чудесами выжившая в гигантской мясорубке СССР, упокоилась в девяносто пять лет, в год окончания мною университета, и в гробу выглядела еще более значительно, чем при жизни. Прабабка всю жизнь была верующей и не скрывала этого. А еще сухощавое тело ее послужило проводником несгибаемого духа степных воителей, минуя дочь и внучку, к правнучке - ко мне. Прабабкин завет "всеобщей любви" я надумала выполнять в своей циничной профессии.

Общежитие тоже внесло посильный вклад в формирование личности под паролем "Надежда Степнова". Вчерашняя десятиклассница из приличной семьи оказывается одна в Содоме и Гоморре общаги Воронежского ГУ. Родители уезжают накануне первого сентября, мама - квохча и плача, папа - выбрасывая на ходу из окна поезда малоценные наставления, и я остаюсь в комнате на троих с умеренной суммой денег до первой стипендии и немереными амбициями. И на меня тут же падает глыба социально-бытовых проблем. С первым номером - как себя подать? - я справилась быстро: курить начала, от спиртного отказывалась наотрез, деньги растратила на книги, а не на водку, чем испугала соседок, и они раз навсегда отвяли от меня с предложениями пошушукаться о парнях, покадрить однокурсников, промяться на танцах... Услышав про танцы, я смачно поведала им историю с Рылом. Они поохали и признали за мной право быть синим чулком...

А в быту, оказалось, мне нужно до смешного мало - кусок хлеба и кружка чая, почти черного, без сахара. Аскеза первых месяцев учебы вскоре прошла, оставив мне зачаточный гастрит, но любви к ведению домашнего хозяйства мой организм так и не выработал. Я не стремилась приукрасить казенный быт и не получала на почте мамины переводы. Шлея под хвост. Самостоятельности захотелось. Воронеж - не Березань, газет там уже в начале девяностых хватало. Когда пошли тоненьким, но верным ручейком честные гонорары, мои родители как раз расстались на гребне обоюдного кризиса среднего возраста. Я сходила на почту и по стопке извещений получила домашние переводы. И все их отправила мамочке. Я же сама могу обеспечивать себя!

Из недр девятиэтажного корпуса общаги и выросла диким тюльпаном Надежда Степнова, самостоятельная и самодостаточная настолько, что мужиков в сторону, как взрывной волной, кидало. Плохая хозяйка, зато отличная ремесленница, умеющая жить без воды, света и теплого сортира под боком, без первого-второго и компота, без маминой опеки и папиных советов, без мужского плеча. Недоверие к этой плывучей субстанции возникло с тех пор, как вывернулось оно из моей раскрытой, доверчиво протянутой, ласково гладящей руки... В миг первой любви мне грезилось замужество. Я даже кулинарную книгу купила и ночью на общей кухне попыталась куриный бульон освоить. Первая любовь кончилась грязненько. Парень оказался сговоренным с детства и должен был жениться сразу после получения корочек. Узнав о том от него и проследив, как мой возлюбленный вытаскивает чемодан в холл, где его ждет большая дружная башкирская семья и щебечущая скромная невеста, как они рассаживаются по машинам и отбывают в сторону Стерлитамака, я эту книгу в Дону утопила... И тогда же я всей душой постигла закон бытия: мы в ответе за тех, кого приручили. А если не хочешь быть в ответе, то никого и не приручай! И личная жизнь стала для меня суетой и тленом, а смыслом оказалась работа.

После журфака я вернулась в Березань и несколько лет работала на "Газету для людей". С главвредом мы стали добрыми друзьями. Моим коньком были криминальные репортажи - сказался журналистский дебют. Как девка одинокая и отчаянная, я лезла в такие дебри, от коих шарахались тертые журналисты-мужики, смущенно блея: "Нам семьи кормить надо... Мы за детей боимся..." Тогда у меня не было Ленки, мать работала, нам на жизнь хватало, и я не боялась, что меня на перо поставят. Главвред, видно, уважал меня за отчаянность - аж в койку не тянул, а это для него было редкостью, и материалы мои не правил!


Его-то промыслом я и столкнулась с миром поэтов.

Главвред Слава послал с заданием на областной семинар молодых авторов. Я было скривилась, но он мне доходчиво объяснил, что журналист не имеет права отказываться от редакционного поручения и что хотя криминальная обстановка в Березани оставляет желать лучшего, но порой, для разрядки читающего пипла, надо публиковать материалы и о культуре. Главвред мне психологически грамотно польстил, велев написать о семинаре не в унылом духе протокола, а живо, с огоньком, как про ту дискотеку...

- В Москве начинают создаваться альтернативные союзы писателей, а у нас он один... в поле воин... Ты у них об этом и спроси: делиться не надумали?.. На группировки? Спроси их, как они отнесутся, если им предложат выпустить из своего состава одну-две творческие группы... как эти, помнишь... "Обэриуты"... имажинисты... короче, сообразишь!

И я двинулась соображать в здание областной писательской организации. Первым делом удивилась, что союз писателей изнутри не просто бедно обставлен, а еще с любовью и знанием дела захламлен. Грустные линолеумные коридоры (беднее, чем в ментовке!) трамвайчиком провели меня в актовый зал с откидными стульями, списанными, наверное, из соседнего кинотеатра, и большими дешевыми репродукциями портретов по стенам - Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Есенин, Маяковский и еще какой-то хрен. По ходу дела меня просветили, что это первый секретарь правления Березанского союза писателей Мамочкин. Под портретами за школьным столом сидели несколько пожилых граждан, а на откидных стульях в шахматном порядке располагались молодые - надо быть, участники семинара. "В президиуме" разговор шел странный.

- Да кому это надо?! - кипятился один, чернявый, с чубом на правый глаз, похожий на Петра Глебова в роли Григория Мелехова. - Вот придумали - семьдесят лет был один союз, в него вступить было как за счастье! А теперь, пожалуйста, делиться! Чтобы всех бездарей обилетить, что ли?

- Ну вот, сам и ответил, кому это надо, - степенно отвечал ему пожилой и забавно лысоватый - с круглой монашеской тонзурой на затылке. - Это, Ксандр Палыч, тем и надо, кто до нашего союза дарованьицем не дотягивает...

- Я думаю, что это дезинформация, - авторитетно заявил немолодой красавец в окладистой бороде вавилонского царя. - Пока из Москвы, из правления, не придет бумага, что позволено формировать альтернативные союзы писателей, мы не обязаны следовать всяким слухам, и уж тем более - принимать их на веру. По крайней мере я, как ответственный секретарь, никому до сведения не буду доводить эту чушь. Кстати, мы зря этот разговор затеяли при молодежи...

- Нет, пускай слушают! - вскинулся Петр Глебов. - Я им об этом скажу - что графоманы в наш союз никогда не проникали, и теперь не проникнут, что бы там ни перевернулось! Даже если бумага придет...

Я так поняла, что они говорят как раз о том вопросе, на который меня нацелил главвред Слава, и решила вмешаться:

- Если вы о создании второго союза писателей, то вам бумага не придет, потому что правление союза писателей России к нему непричастно. Просто организуется новая общественная организация, создает свой устав и утверждает в управлении юстиции.

Они втроем на меня уставились, как на Ихтиандра в скафандре.

- Это вы, девушка, сказали? - с нескрываемым шоком спросил бородач.

- Я сказала. Мы слышали об организации второго союза писателей в Москве. Там уже третий на подходе. А вы что - против?

- А вы...

- А вам...

- Простите, как фамилия?

- Степнова, - говорю.

- Вы на семинар?

- Да.

- Стыдно, девушка! Пришла учиться, а туда же - от горшка два вершка права качать! - взъярился тип казачьей внешности.

- Ну тихо, тихо, Ксандр Палыч, распугаешь нам молодежь...

- Кого - их? Их испугаешь! Люди сидят уважаемые, ни "здрасссте", ни представиться, а лезет, - все дураки, она одна умная! Покажи мне стихи свои, умная! Небось, одного Высоцкого любишь?

- Люблю, - призналась и вытащила из сумки свой мятый желтый блокнот. - И не стыжусь!

- А стихи на семинар надо приносить в трех экземплярах, отпечатанные на машинке, а не на таких подтирках! Я их даже и читать не буду.

- Не будете, - подтвердила я. - Потому что это не стихи. Это мой рабочий инструмент. Я вообще-то журналист из "Газеты для людей", Надежда Степнова, а про образование альтернативного союза сказала...

- Прессу мы чтим. Народ должен знать своих героев! - авторитетно встрял бородач.

- Сказала, потому что располагаю информацией. А вы, кажется, не очень. Поэтому мой первый вопрос - почему, по-вашему, полисоюзность - это плохо?

Александр Палыч громыхнул стулом и понесся вон из тесного зала, фонтанируя стихийными возгласами: "Ходят тут, как генералы!.. Высоцкого им!.. Двух слов связать не умеют!.. Полисоюзность, мля!.. Полипы какие-то выдумали!.."

- Ксандр Палыч, ты далеко не уходи, скоро начинаем! - крикнул ему вслед монах в тонзуре - впрочем, выражение глазок, противостоящих тонзуре, было отнюдь не монашеское.

- Да не могу я так - покоя сердце просит! - проорал из коридора нервный мэтр, вслед за чем гулко хлопнула наружная дверь.

Я сочла за благо сухо извиниться.

- Ничего, Александр Палыч вспыльчив, но отходчив, - сказал бородач поставленным голосом трибуна. - Он не может уйти - семинар, можно сказать, его детище, он ведет литобъединение для молодежи при нашем союзе шестнадцатый год, и сегодня путевку в жизнь получат многие его питомцы. Вы знаете лучшего березанского поэта Александра Семенова? Лауреат многих премий, хорошо известен и почитаем в Москве, как продолжатель исконно русских традиций... Автор трех сборников, выходивших стотысячным тиражом в семидесятые и восьмидесятые, и сейчас четвертый сборник у него готов, но издать... Издательская система полностью разрушена, никому не нужно настоящее искусство, прилавки заполонила коммерческая проза... Иногда в книжном магазине делается просто страшно - куда катится великая русская литература? Перед вами молодые поэты, - строго говоря, поэты были за мной, так как я стояла лицом к столу президиума, но это деталь, - каждый из которых имеет собственный голос, свою, так сказать, песню, но не может ее пропеть - нет возможности опубликоваться... Собственно, в этом и смысл нынешнего семинара - вы записываете? - дать возможность начинающим авторам заявить о себе... По итогам семинара мы составим подборку стихов и начнем работать в том направлении, чтобы ее поместили столичные "толстые" журналы... Мы обеспечим возрождение настоящей литературы... А вы говорите, почему мы против альтернативных союзов... Мы не против, но поймите, у нас - традиции Максима Горького, Михаила Шолохова, Александра Твардовского, освященные десятилетиями, а что у них, у альтернативщиков? Сомнительные "шестидесятники"?..

Я разыгрывала внимание и стенографирование, не забывала кивать, но в голове у меня выстроилась уже первая фраза будущей заметки: "Есть еще на свете люди, которые считают "оттепельное" искусство сомнительным". Речь красавца длилась минут двадцать. Когда, наконец, секретарь правления отпустил душу на покаяние, я плюхнулась в изнеможении на крайний стул в последнем ряду.

Тем временем вернулся утихомирившийся Ксандр Палыч и, проходя мимо, обдал меня свежим перегаром. Семинар объявили начатым, вытащили список и стали выкликать молодых авторов по алфавиту. Вызванный должен был выйти к столу и прочесть свое кровное, а комиссия из пяти лиц высказывала им веские замечания и выбирали из подборки одно-два стихотворения - для столицы. Столицу представляли два уроженца Березани, счастливо переехавшие в свое время в Москву и теперь покровительствующие землякам. Их фамилии, расстреляйте меня, я не запомнила.

Высокий грушеобразный человек, рыжестью волос и застенчиво-плаксивым лицом похожий на Урию Хипа, а жестами и повадками - на отравленного таракана, прочитал целый цикл стихотворений о спорте. Секретарь правления одобрительно заметил: "Правильно, Николай, мы должны нести в массы пропаганду здорового образа жизни!"

На восхитительных строчках: "Уезжаю от тоски я на карьеры городские..." - серьезную тишину прорезал площадной гогот. Мой.

- Товарищ корреспондент что-то хочет сказать? - добродушно, маяча рукой готовому к новому взрыву Семенову, осведомился "монах" Евсей Филонов.

- Этой весной в городских карьерах купаться санитарная инспекция запретила - там кишечная палочка, - выдавила я сквозь смех.

- Поэзия не имеет привязки к фактографии, - весомо заметил секретарь правления. - Следовать за фактами - удел, извините, журналистики, а мы умножаем то, что видим, на горячее участие своей души...

На пятнадцатом участнике семинара (а их набежало человек тридцать!) комиссия стала ерзать, невнимательно слушать, перешептываться и замечания бросала вскользь, а потом Филонов, оживленно блестя глазами, объявил перерыв. Очень кстати - меня уже давно донимал комплекс проблем физиологического характера.

- А где у вас буфет? - спросил человек в резиновых сапогах, по виду - типичный фермер, автор рукописи книги "Родные зори".

- Увы, в настоящее время буфета в нашем здании не предусмотрено! - торжественно ответил ответственный секретарь. - Был до девяносто второго года, но... Финансирование урезано, целое крыло нашего помещения закрыто, и столоваться приходится за свой счет. К счастью, мы в центре города, в гастрономе напротив неплохой кафетерий. Ждем вас через час.

- А я слышал, им буфет закрыли после того, как пьяный Юрик, ну, Юрий Васильич, Шмелев, нажрался тут и в банку из-под яблочного сока, что в буфете стояла, напрудил, а из нее потом людям наливали, - вплыл мне в уши шепот сзади. Я даже про туалет забыла, косо оглянулась. Два тридцатилетних обалдуя поэтического вида, в немытых лохмах и неновых костюмах, скалили зубы. - Видал - его сегодня не пригласили? Ручкин побоялся - опять, говорит, пьяным придет, всех распугает, всех обхамит, да еще как бы не облевал тут все - месяц ведь не просыхает, скоро опять до белки допьется...

Это была первая информация с семинара, которую я от души занесла на свои мятые скрижали. Однако душа все настоятельнее требовала и другой радости... А народ уже выходил из зала, и я рисковала остаться со своей бедой один на один. И мне бы остался выход, запатентованный неведомым Юриком, - но где найти банку?

- Простите, а туалет есть? - метнулась я вдогон секретарю правления Ручкину.

- Туалет, милая девушка... как вас? - ах, да, Надежда, - туалет у нас, к сожалению, отсутствует, ибо он в том крыле, о закрытии которого административным распоряжением я с прискорбием только что сообщил. Это, разумеется, безобразие, что писатели вынуждены ходить через улицу по столь деликатному делу... рекомендую вам зайти в музыкальную школу, там нашей организации идут навстречу... я намерен записаться на прием к мэру. Такую дискриминацию терпеть нельзя...

- А Шмелев никогда и не терпит, - опять зашуршали идущие сзади оболтусы, - он, когда банок не стало, лестницу просто поливает. Зимой обо...л ее, заснул в этом зале, а утром пошел домой с бодунища, на своем же поскользнулся и упал, башкой треснулся... Эх, жаль, что Юрика нет - он бы тут устроил маски-шоу!.. Знаешь, как он Ручкину говорит? "Козел ты, - говорит - со своей бородищей. Я б тебя Карл Марксом назвал, да что делать, если ты не Карл Маркс, а козел натуральный и есть..." А всем остальным орет от души: "Графоманы! Стихов писать не умеете, а других учите!"

Следовать примеру Юрика на лестнице я постеснялась. Но я не хуже Ручкина знала центр города. За ближайшим углом располагалась очаровательнейшая разливочная, которую так и хотелось назвать московским студенческим словом рыгаловка, ценная демократичностью нравов и наличием туалета. Там всегда собиралась изысканная публика, научная интеллигенция в основном мужеска пола. Я помчалась туда и... обнаружила Ручкина с коллегами по цеху. Так-так!

Выйдя из отдельного грязноватого, но благодатного кабинета, я узрела всю компанию, включая москвичей, за дальним столиком. Простецкие бутерброды окружали графинчик с прозрачной жидкостью. Поэты как раз сдвигали стопки, неразборчиво провозглашая тосты о литературе. Столик был задавлен их крупными телесами.

По залу маялся давешний пропагандист здорового образа жизни, кидал на комиссию молящие взгляды. Отчаявшись привлечь внимание мэтров, он вынул из кармана жменю мелочи и стал пересчитывать ее, шевеля всем лицом. Теперь он еще больше смахивал на таракана в агонии. Посчитав минуты три, таракан Николай обратился к барышне за стойкой:

- Девушка, а пиво сколько стоит?

- Две пятьсот, там же написано, - с профессиональной гримаской ненависти к покупателям бросила в ответ дебелая буфетчица.

- Ой-ой-ой... А водка?

- Сто грамм - три пятьсот.

- Ой, что делается... Девушка, я - березанский поэт Николай Подберезный. Вы не могли бы мне продать пиво со скидкой?

Королева пивного крана даже проснулась.

- Чего-о? А почему-то именно вам пиво со скидкой?

- Потому, что мы, поэты - генофонд нации...

Вторая запись легла на листок моего блокнота. И тут же третья: слова, что нашла буфетчица, дабы раскрыть перед поэтом Николаем Подберезным всю глубину его заблуждения. Тогда, вздыхая, он сделал выбор между пивом и водкой в пользу пива, постоял с кружкой в показной задумчивости, вроде бы рассеянно подошел к столику комиссии, о чем-то с ними поговорил, сделав самое жалкое за сегодняшний день лицо, и подсел на краешек скамьи, великодушно освобожденный для него Ручкиным. После воцарения в кругу гигантов мысли его физиономия обрела признаки блаженства.

Тут мне осталось прыснуть и побрести назад. Вокруг здания союза тусовались по стойке "вольно" не приглашенные пить пиво под литературу. Я попыталась собрать с них впечатления о семинаре - но все они слово в слово повторяли вводную ручкинскую речь, и мне даже не пришлось открывать блокнот.

В какой-то миг мне спину обожгло пламенным взглядом. Я быстро оглянулась. Худощавый брюнет с яркими глазами записного ухажера - сидел в последнем ряду и до перерыва не успел выступить, но иронически похмыкивал на самых идиотских пассажах - смотрел на меня очень профессионально. Иронически, свысока и зазывно. Но не как на корреспондента, явно. Как на женщину.

Дабы расшифровать точнее его импульс, я подошла, повторно представилась и спросила, что он хочет сказать по поводу семинара.

- Глядя на вас, - заявил этот персонаж, - я хочу сказать многое, но, поверьте, не о семинаре молодых авторов! Вы любите стихи? Настоящие, а не такие, как здесь звучат? Бог ты мой, это ж уму непостижимо, как много бездарей на свете! Но дослушать надо... Вы не останетесь? Жаль-то как... А хотите, попозже встретимся, и я вам стихи почитаю...

Я вежливо улыбнулась такому напору, сослалась на уйму дел в редакции и сочла задание выполненным.

Остаток моего рабочего дня был посвящен рассказам о семинаре. Сотрудники "Газеты для людей" давно так не смеялись. Потом материал написался на одном дыхании - ведь первую фразу я уже придумала в союзе писателей. Видно, эти стены все-таки дышали творческой энергией!

Ради такого дела мне отвели целую полосу.

Дня через два после выхода статьи главвред вызвал меня в свой кабинет и, хихикая, как заведенный, рассказал о телефонном разговоре с негодующим Ручкиным. Секретарь правления требовал немедленного опровержения "наглой клевете", в чем главвред ему сладострастно отказал. Тогда секретарь выдвинул ультиматум: больше не присылать к нему столь недобросовестного корреспондента, страдающего манией очернить все святое, иначе он начнет копать под "Газету для людей", и все их политические махинации станут достоянием общественности!

- Я свой ультиматум выдвину, - взбесилась я. - Больше я к этим пням замшелым не ходок, не ходун и не ходец, или - ищи мне замену! На все, в том числе и на криминальные очерки.

Полоса криминала главреду была важнее писательских амбиций, и это позволяло мне ставить условия.


Когда самое передовое издание Березани скатилось с позиций рупора общественности на подмостки площадного балагана, я ушла от главвреда, с сожалением, но бесповоротно, как от возлюбленного, и стала перелистывать вновь возникшие газеты, как "страницы" на компьютере. В свободное от криминала время я отдавала искупительные жертвы своей юношеской страсти - социальной журналистике. За это меня благодарили и оскорбляли. Особо ценными комплиментами для меня звучали обвинения в продажности, проституировании и стародевической сублимации. Лучше всех сказала одна директриса школы, где учительница избила ученика, после появления разоблачительной статьи:

- Недое...ная, вот и гоношится! Мужика бы ей хорошего, унялась бы, да кому такая нужна! Конь с яйцами, а не баба!

Самой директрисе в правый безымянный палец вросло обручальное кольцо шириной в сантиметр, а напускной лоск с нее слетел навсегда после того, как она прочитала все, что я думаю о современной российской школе.

А в моей жизни появился Пашка.


До тридцати годов моей не слишком монашеской жизни я пробавлялась легкими романами по принципу стакана воды: выпил - забыл. От скифских предков моей прабабки дана мне острая способность к мелким бытовым предощущениям. Интуиция подводит меня только в одном случае... то есть во многих... то есть все же в одном, но нещадно растиражированном... Когда я встречаю нового мужчину.

Говорит мне интуиция: это - твой мужчина, сейчас он подойдет к тебе... И он плавно перемещается в мою сторону. И начинается флирт разной степени тяжести. Предположим, что тяжесть эта порядочна... Вот сейчас бы подать голос моей хваленой интуиции!.. Но она внезапно глохнет, слепнет и глупеет, убеждая: все будет хорошо! Недели через две, естественно, происходит бурное расставание, я за голову хватаюсь: где были мои глаза? Мои мозги? Где, черт ее дери, отсиживалась интуиция?! Она какое-то время пристыженно помалкивает, а затем... берется за свое.

Толкает меня под ребро - и выходит мне навстречу из автобуса не красавец, но сильнейшего обаяния человек, буквально пышущий феромонами, и говорит: "А вам в салон не надо!" - "Почему это?" - "Потому что нам следует двигаться в одну сторону, не так ли? Пойдемте!.." И я, влекомая теплыми пальцами, иду с ним рядом, начисто забыв, что меня ждут на пресс-конференции в "Березаньэнерго". По дороге я узнаю, что сгусток феромонов называется Пашка Дзюбин, и понимаю, что я готова всю жизнь - и даже после смерти, как Эвридика за Орфеем, - идти за ним куда глаза глядят. Он уводит меня в сиреневую даль (в его съемной квартире обои жуткого сиреневого цвета, по стенам наклеены рукописные плакатики типа "Make love don't war"), и в этом ностальгическом раю мы три восхитительных месяца дегустируем вкус жизни. А такой беды, что Пашка в одночасье смоется в неизвестном направлении, а через год после того его новая подруга-хиппи...

Звать Дашка, восемнадцать лет, с виду - полный унисекс. Унисекс является ко мне в редакцию и заявляет, что беременный от Пашки. А сам Пашка уехал дегустировать вкус жизни в Читу к буддистам. Говорит: "Давай, я тебе своего ребенка отдам? Пашка говорил, ты детей хочешь, а они у тебя не родятся!.." Я ее стыжу за безнравственность, матерю за бестактность, с проклятиями и заветом: "Не смей больше попадаться мне на глаза!.." - выкидываю из редакции. Она узнает мой адрес, и в следующем мае я просыпаюсь от детского плача под дверями квартиры. При младенце, копошащемся в тряпье внутри коробки от бананов, две писульки: "Надя, я решила, ей с тобой будет лучше. Назови как хочешь. Претензий не имею. Беспокоить тебя не буду. Может, еще встретимся, если это будет по природе, а нет - бай-бай. Мне говорили, нужен отказ от ребенка. Короче, не въеду, как его писать. Как смогла, так и написала. Адрес твой мне Пашкины друзья сказали. А Пашку я с тех пор не видела".

"Я, Митяева Дарья Викторовна, отказываюсь от своей дочери, родившейся 4 мая этого года. Я хочу, чтобы ее воспитала гражданка журналистка Надежда Степнова, отчества не знаю. Обещаю Н.Степновой не мешать и ребенка не отбирать. Делаю все сознательно. 13 мая 2000 года". Эти записки до сих пор хранятся у меня.

...подкинет на мой порог Пашкину дочь, интуиция предсказать была не в силах! Особенно того, что мы с мамой решим удочерить - то есть я документально удочеряю, а мама выполняет бытовые функции родительницы - накормить, выгулять, запасти памперсы, - этот плачущий комочек. Еще до того, как ее глазки открылись и глянули на меня шкодливым желто-зеленым прищуром. Это были глаза моего любимого, и, столкнувшись с ними взглядом, я поняла, что отдать ребенка его биологическим родителям - рифмующимся между собой разгильдяям Пашке и Дашке, - я не смогу никогда.


Все лето 2000 года я бегала по общественным местам города, решая формальности удочерения, похудела так, что могла за швабру спрятаться, и талия моя угрожала переломиться под весом сумки с двадцатью килограммами абсолютно необходимых вещей. В начале сентября я впервые появилась в скверике возле своего дома с коляской. Ради первой прогулки со своим ребенком я даже бросила курить. Месяца на два. Мы чинно гуляли с Ленкой, отсчитывая шаги и минуты, согласно рекомендациям перинатального терапевта, и шаг в шаг за нами шло общественное мнение: "А Надька-то родила незнамо от кого!"

Когда мы поженились с Багрянцевым, злопыхатели резюмировали: грех прикрыть.


Глава II

Я занялась борьбой за права вынужденных переселенцев из бывших советских республик. Затеяв материал о них, стала искать по городу конкретных страдальцев.

Один знакомый подсказал мне, что в его общежитии обитает русский из Средней Азии. Я сделала стойку русской борзой и метнулась в заданном направлении. По указанному адресу мне навстречу из плохо обжитой комнаты высунулся... тот самый эффектный брюнет с семинара молодых авторов. Он меня тоже сразу узнал. И посетовал, узнав о цели моего прихода, что он сам, как поэт, не был интересен такой очаровательной особе, а как жертва политических игр представляет ценность... Я покаялась: "Работа у меня такая!" И мы нашли общий язык. Хозяин комнаты пригласил меня к холостяцкому столу, угостил зеленым чаем ("Привык в азиатчине к этому напитку, черный, извините, не употребляю!"), рассказал сорок бочек арестантов о своих мытарствах в Узбекистане и на пути в Россию - я, ахая в такт его речи, ибо фактура лилась первостатейная, исписала весь блокнот, - а потом с места в карьер зачитал:



"Что держалось в одной цене -
Перебито ценой иной.
Я был предан своей стране.
Я стал предан своей страной".

(Стихи рязанского поэта Игоря Загоруйко)

- Что это? - восхитилась я, растроганная, а он ведь на то и рассчитывал. Скромно потупился и признался:

- Это мои стихи. Которые вы не захотели слушать...

Ребенок Пашки Дзюбина обосновался в моем доме, я научилась уже варить кашку четырех сортов, но так отчаянно ее пересаливала, что напрашивались два вывода: "Жри сама такую гадость!" - мамин и "Я все еще его, безумная, люблю!.." - мой. Кашу я подъедала, давясь, а Пашку медитативно старалась забыть каждую секунду, как жители Эфеса - Герострата. И очень хотела выбить клин клином!

Треснувшее сердце мое исправно качало по венам кровь и интимные мечты, и свободных уголков в нем оставалось порядочно. Один из них часа за два оккупировали цыганские глаза гонимого поэта. Когда на вычитку материала в редакцию человек издалека явился в благоухании одеколона и роскоши пестрого платка на шее. Он согласился со всем, что я написала, и вручил сложенную в несколько раз бумагу:

- Прочтите потом, на досуге, хорошо?

Разумеется, я прочла тут же, как за ним закрылась дверь редакции, а потом опустила листок на колени и предалась женским грезам, глядя в окно. Главный редактор Степан Васильевич обругал меня бездарью и бездельницей, тогда я встрепенулась и потащилась на заседание горсовета, даже не отбрив по традиции "дядю Степу". Дядя Степа, увы, не был добрым милиционером - он был самым тупым и беспринципным редактором из всех начальников, кого я встречала на своем жизненном пути, но высокий для нашей глухомани оклад и адекватные ему гонорары держали меня в "Периферии", рязанским отделением коей и командовал Степан Васильевич. Мы с ним были как разноименные заряды.

На листе, который я бережно спрятала в сумку, под лапидарным "Н.С." размашистая рука вывела:



"Ты пока только имени звук,
Только смута промчавшейся ночи,
Только горечь прочитанных строчек,
Только скрытый намек на испуг..."
( Стихи Игоря Загоруйко)

И еще три строфы в том же духе.

Они разительно отличались от образчиков "настоящей березанской литературы". И, признаться, мне никогда не посвящали стихов. Первым воспел мою женскую сущность беженец из Узбекистана Константин Багрянцев.

Я нашла внутрироссийских мигрантов человек пять, и материал удался.

Невозможно было не встретиться с Багрянцевым, когда он через недели полторы после публикации скромно позвонил в редакцию и предложил пройтись - ему, мол, так понравилось со мною общаться, что он хотел бы рассказать мне о себе подробнее... И вообще здесь, под небом чужим, он как гость нежеланный... Тут он, видно, инстинктивно ущучил мое больное место, ибо я тоже не считала себя березанкой. После имевших место в истории нашего рода репрессий, побегов из города в город, выселений в двадцать четыре часа, дальних отъездов на учебу и распределений на работу изотовские ошметки под иной фамилией осели в Березани. Чисто случайно. И я не могла заставить себя любить этот город, разительно непохожий на мои степи, реку Валгу, несмотря на созвучие имен, далекую формой и содержанием от дельты Волги, этих людей, живущих в заторможенном купеческо-мещанском ритме... На почве нелюбви к Березани мы с Багрянцевым и сблизились, а затем и сошлись. Невозможно было после всех откровений в пивных (грамотный кавалер выбирал заведения подешевле, но всегда платил за двоих), обжиманий на лестнице и песен дуэтом вполголоса не впустить его в дом.

Очень скоро после вселения Багрянцев предложил выйти за него замуж.

Потом я, конечно, поняла и даже не рассердилась - на него, что ли, зуб точить? На себя, наивнячку сладкую! - что Багрянцев, может статься, более всего хотел выселиться из общежития и обрести постоянную прописку на территории жены. Но умен был, собака, тайные мечты свои озвучивал якобы шутки, чем и усыпил мою бдительность...

- Что ж тебе так нравится во мне, что ты и на брак согласен? - поглупев от стихов, кокетничала я.

- Жилплощадь... я хотел сказать, глазки! - с ухмылочкой цитировал довоенную кинокомедию Константин.

Уж не знаю, двухметровая ли моя худоба, или двухкомнатная наша с мамой хрущоба (малогабаритная кухня, санузел раздельный, балкон) пленила его больше. Правда, он покривился на Ленкину колыбельку, но ничего до поры не сказал. Он думал, что я родила незнамо от кого, и девочкой не интересовался. Тем более что спала Ленка в большой комнате, при маме моей.


Константин Георгиевич преобразил мою маленькую комнату и искривил мою карму - допустил в нее поэзию в полный рост. В комнатке отлично разместился багаж Багрянцева - коллекция расписных кашне, словарь Даля, одеколон "Whisky Blue", пачка зеленого чая и скудный комплект пижонских носильных вещей. Это стал его "кабинет". Писать свои статьи я могла и на работе, - заявил супруг. Ленку мы вскорости сдали в ясли. Мама вернулась на службу. На таких условиях - целый день один дома, за компьютером, хозяин! - Багрянцев был готов приветствовать семейную жизнь. Он предавался литературному труду с бескорыстием обеспеченного прилежной супругой человека. Мечтал найти работу или хотя бы подработку в газете. При том, что его манера коверкать слова устной речи, изощренно насилуя родной язык, переносилась на бумагу. И я увиливала от его трудоустройства.

А я... на время отказалась от подработок в сопредельных изданиях, чтобы пораньше приходить домой и учиться готовить, вести хозяйство... Чего за мной никогда раньше не водилось. И тщательно - однако тщетно - пыталась не замечать, что Багрянцев действует в вечном диссонансе со мной.

Схлопотала я первый нокаут за пожаренный по венскому рецепту бифштекс.

- Нет, Надька, - покровительственно сказал Константин, его отведав и сложив обочь тарелки вилку и нож, - не угнаться тебе за Вероникой.

Я резонно вопросила, кто это еще - шеф-повар лучшего ташкентского ресторана "Голубые купола"? Выяснилось, что жительница аула под городом Навои, где Багрянцев провел свои лучшие годы. "Как кореянки готовят - Бог ты мой, пальчики оближешь! Вот эта самая Вероника... Любила сильно, до умопомрачения, всякий мой приход пир горой закатывала. Я у нее кой-какие рецепты списал. Показал бы их тебе, да что толку... Ты ж готовить только пельмени из пачки можешь..."

- Что ж ты на ней не женился, если она тебя так любила и так вкусно готовила?

- Если на каждой из-за такого пустяка жениться... женилки не хватит! К тому же с ней не о чем говорить было. Что можно, я с ней молча делал... А после того, сама знаешь... поговорить ведь тянет. Начнешь о стихах, о звездах... Отвечает: "А у нас дувал оползает". Ну, убожество! Наскучила через месяц... С тобой хоть в беседе можно время провести... Пойдем, покажу, что сегодня написал!

В общем, довольно скоро я, продвинутая журналистка, как и тьмы женщин всех времен и народов, совершившие ту же ошибку - брак с поэтом - по той же причине - помутнение рассудка от упоения обращенных к ним рифмованных строк, - разочаровалась в супруге. И была очень близка к тому, чтобы разочароваться в литературном творчестве в целом. Хотя литературное творчество было ни при чем. Не оно же лежало на диване целыми днями, листало в поисках заковыристых рифм словарь Даля, не оно отказывалось от попыток найти нетворческую работу, отрицая возможность возвращения к станку. Не оно задирало меня критикой хозяйских и кулинарных способностей. Не оно морщило нос от пыли на подоконнике, от Ленкиного плача, от предложения погулять всем вместе...

Лоцман-навигатор четырех браков, все вторые участницы коих, по его словам, до сих пор готовы были принять Константина Георгиевича обратно в одних трусах, с долгами, с высокой температурой, с проказой и чумой, с незаконными детьми и сворой преследователей позади, избалованный вниманием "баб", разучился смотреть в зеркало, и не замечал, что вороные его кудри становятся бывшими, что следами от моли по ним ползет седина, что морщины перерезают былую усмешку сердцееда и что гардеробчик его стильный уходит все дальше от запросов моды. И не ужасался он разнородным записям в своей трудовой книжке: "слесарь подвижного состава, станция Выжеголо, стаж работы 2 месяца", "зоотехник, совхоз имени Клары Цеткин, стаж работы 1,5 месяца", "водитель автокрана, автобаза № 13, город Навои, уволен по 33 статье ТК РФ"... Березанская строчка там красовалась всего одна - слесарь-ремонтник.

Часто и любовно Константин Георгиевич перелистывал пожелтевшие газетные вырезки и посеревшие бумажки, хранимые в заветной папке из розового картонажа. Там были отчеты о писательских конференциях, семинарах молодых авторов (бэ-э-э!), школах литактива, съездах Союза Писателей Республики Узбекистан и групповые фотографии, где я безошибочно узнавала своего бывшего мужа по блядскому блеску в ретушированных глазах и месту около самой смазливой дамы. Антураж блеклых фото пленял романтикой опереточного Востока - плодовая флора, павлины, ишаки, чадры и платки на смеющихся женщинах, купола мечетей или крупные ножовки гор по линии горизонта... Константин обожал пересказывать подробности тяжеловесно-роскошных писательских съездов в бывших ханских дворцах, с мозаичными бассейнами и пестрыми, как бы тоже смальтовыми павлинами. По ходу рассказа он обычно раза два-три отводил в сторону глаза и бормотал: "Ну, сама понимаешь..." - когда речь заходила о литераторшах и писательских женах.

Неизменное чувство муж питал к зеленому чаю, словарю Даля и пиву "Охота". И к стихам. В дни моих получек он просил покупать книжные поэтические новинки.

- Как можно жить без стихов? - жестом Остапа Бендера закидывая на спину хвост радужного кашне, рассуждал Константин по поводу и без повода.

- Ты лучше скажи, как можно жить со стихами, но без еды? - перебивала я, целясь ему в голову очередным томиком "Поэтической России". Даже если и попадала, это было бесполезно.

Я закрыла глаза даже на то, что Багрянцев единолично построил план продажи нашей с мамой квартиры - с синхронной покупкой однокомнатной и комнаты в коммуналке. Пригласил на дом менеджера из агентства недвижимости "Феерия" и вызвал с работы меня, спровоцировав дядю Степу на очередной разнос. Багрянцев был уверен, что молодая семья должна жить отдельно от тещи и детей. Разменом квартиры он, хитрец восточный, хотел поставить точку в полемике с тещей Ниной Сергеевной, которая не хотела его прописывать в нашу хатку. Пяти минут мне хватило, чтобы объяснить менеджеру, что ему не видать процента с невозможной сделки. Но с мужем объясниться было куда сложнее...


Охлаждение наших с Багрянцевым отношений накатило, как разлив, по весне, когда вся зимняя сказка половодьем стаяла. Огромная ломаная льдина плюхнулась в чашу моего терпения с попыткой продажи квартиры. Но и она не сразу привела к разрыву. Она еще скрипела и ворочалась, мучая меня, пытаясь поудобнее улечься в ложе. Мы еще почти целый месяц после "размена" играли роль супругов. Первым сломался, как ни удивительно, Багрянцев. Вечером, под одеялом, подполз ко мне, лежащей к нему надменной спиной, обнял, стал что-то такое нашептывать, стихи опять прочитал... И треснула надменная мерзлота, истекла горячим соком самой обыкновенной плотской страсти.

Неизвестно, сколько бы времени я "запрягала", чтобы сорваться с места, на котором мы с Багрянцевым топтались, как пришитые, уже втайне друг друга ненавидя, но связанные хоть недолгой, а привычкой. Если бы не событие, пришедшее в наш дом в сизой форме судебных приставов.

Дверной звонок грянул на рассвете, как обухом пробудив меня. Я писала подработку всю ночь, под дозированное ворчание регулярно просыпавшегося от света настольной лампы и щелканья клавиш компьютера Багрянцева. Пока я трясла головой, думая, сон ли был громкий посторонний звук, или явь, пока, определив его источник, выкарабкивалась из кровати, пока искала на ощупь халат и дверь из комнаты, мама опередила меня у порога. "Кто?" - истово боясь, спрашивала она, а ей отвечали что-то сугубо официальное. Наконец, сталкиваясь руками, мы с ней открыли дверь, и люди в форме шагнули в наш дом.

- Гражданин Багрянцев, Константин Георгиевич, здесь проживает? - спросил тот из них, что вертел в руках несколько бумажек.

- Да, - испуганно сказала мама. - А что такое?

- Ничего особенного. Служба судебных приставов. Можно его увидеть?

- Костя!..

- А по какому делу? - вылез хриплый со сна Багрянцев, в криво застегнутой рубахе и с художественным вихром надо лбом.

- По делу о взыскании алиментов...

- Кем? - живо спросил Багрянцев.

- ...гражданкой Шиллер Софьей Адамовной! - пристав с бумагами отслюнил от них повестку в контору. - И не советую больше пропадать, - присовокупил. - Долго вас искали, Константин Георгиевич, долго...

- А я и не прятался, Бог ты мой! - фанаберился Багрянцев. - Просто сменил место жительства вместе с семейным положением. И не удосужился еще, простите великодушно, поставить официальные органы в известность о моей радости... - "радость" он иллюстрировал мимолетным поцелуем в мое правое ухо.

- Радуйтесь на здоровье! - сурово изрек "бумажный" пристав. - Только о детях своих не забывайте. Переводите им деньги, чтобы они тоже за вас порадовались.

- Я когда в контору вашу явлюсь...

- И не откладывайте! Сегодня прием с тринадцати до семнадцати ноль-ноль!

- ...так честно и заявлю, что стабильного дохода у меня на данном этапе моего существования нет и не предвидится!.. Потому как по состоянию здоровья не могу работать на тяжелых физических повинностях. А равно не могу устроиться, вслед за дражайшей, например, супругой, на интеллектуальную службу, потому как образованием, извините, не вышел и даже аттестат об окончании средней, не самой плохой, кстати, школы города Орла где-то на тяжком жизненном пути посеять удосужился...

Пристав без бумаг - молодой, видно, неопытный, - аж хмыкнул, восторженно заслушавшись. А старший, бывалый и брезгливый, сказал - как отрезал:

- Перестаньте, Багрянцев, паясничать, а приходите по повестке, иначе будете в районное отделение службы доставлены под конвоем. Там разберутся, можете ли вы платить алименты... если докажете свою недееспособность, вам повезет, - он устрожил насчет конвоя, но я его понимаю. - И кстати... - его жесткая рука еще что-то вынула из кучки официальных бумаг и протянула Багрянцеву, - письмецо возьмите. Искало вас долго, вместе с повесткой пришло на нашу службу - видимо, для вручения. Та же гражданка Шиллер - обратный адресат.

От потертого конверта пахло тревогой.

- Сонька? - удивился Багрянцев. - Соскучилась, что ли? Ну ладно, товарищ генералиссимус, я вас понял, приказ выполню, в наручники меня брать не надо...

Приставы отбыли. Я разрыдалась.

Гражданка Шиллер была второй женой Багрянцева. Они нажили сына Эдика, которому сейчас катило к восемнадцати годам. Это мне удалось выжать из мужа за двухчасовую дебильную перебранку. Алименты Багрянцев не платил с самого развода: "Они меня выставили из Сибириады своей, куркули немецкие - мол, я мало зарабатываю! А я в их свинячьем городке не мог никуда на работу устроиться! Там лесоповал да шахты - вся биржа труда! Выгнали из дому, лишили возможности с сыном видеться!.. И я ж им, бюргерам, должен свои кровные отдавать?.."

Однако к тринадцати ноль-ноль Багрянцев собрался, побрился, завязал пожалостнее свой любимый шейный платок и отбыл на беседу с судебными приставами. Видать, обеспокоился.

Письмо из Сибири, из пункта с диким именем Щадовка - мама предположила, что это шахтерский поселок, названный в честь совкового министра, - небрежно брошенное Багрянцевым, нераспечатанное, белело на уголке книжного шкафа. Несколько раз я прошла мимо, решительно глядя в другую сторону. Потом схватила его и вскрыла, не заботясь замаскировать свое любопытство.

Почерк неведомой мне Софьи Адамовны был каким-то очень немецким: круглый, как в букваре, со строгими интервалами между строк, ровный и... скучный, если бы не та информация, которую несли прописные аккуратные буковки. Софья Адамовна явно больше своего гениального мужа владела литературными способностями. Она прислала ему рассказ страниц на пятнадцать, лаконично и отстраненно описывающий то, что я слышала мельком год назад. В маленьком городке Западной Сибири произошел взрыв на единственной рабочей шахте, все руководство шахты отстранено от должностей, несколько человек в ходе следствия взяты под стражу. Недели полторы центральные газеты повторяли на все лады: ах, что же теперь будет с жителями Щадовки, где они найдут работу и, следовательно, пропитание? А потом эта беда забылась...

Полыхал жгучий пунктир: "Ранним утром 28 января мы пришли на работу - я работаю по-прежнему в бухгалтерии шахты "Пролетарская"... Были остановлены у здания шахтоуправления кордоном... Когда прогремел взрыв неясной природы, под землей, в ночной смене, находилось 28 шахтеров. Среди них - мой младший брат Виктор... Люди, чьи близкие остались под завалами, стояли на улице почти сутки... В середине дня 29 января мы уже знали - взрыв метана... Оборудование, которое не сумели еще вынести с шахты, не могло работать... Переизбыток под землей метана тщательно скрывают. Простой никому не выгоден, рабочие не получат денег... Семьи кормить надо... Поднимали на поверхность искалеченных шахтеров... через двое суток после взрыва... Бабушка, проводившая в ту ночную смену своего внучка, принесла внуку горячего чая в термосе... Он был мертв, а она стояла около носилок на коленях и уговаривала его попить горяченького чайку... Живых среди поднятых на поверхность оказалось всего трое. И те безнадежно повредились в уме... Две женщины, молодая и старая, затеяли драку над телом мужа и сына. Вдова кричала, что муж ее бросил, и пинала носилки ногой: где, мол, я с двумя спиногрызами нового мужика найду?.. Виктора вынули из шахты живым. Но без сознания... Он захлебнулся собственной рвотой... Даже в нашем городе у Вити был шанс найти более чистую работу. Однако он сам попросил, чтобы его взяли отвальщиком на рудник - кормить семью...

Меня очень беспокоит Эдик. В этом году он заканчивает школу. В Щадовке нет институтов. Только техникум горного дела. После него Эдик может пойти работать только на шахту... Эдик очень талантливый парнишка... Я мечтаю отправить его учиться в Новосибирский университет... Боюсь, что Эдик "срежется" на вступительных экзаменах, и тогда его заберут в армию. А он - последнее, что есть у меня на этом свете... Эдик помнит и любит тебя. Ему скоро семнадцать, он вытянулся и стал вылитый ты в юности... Костя, мне очень стыдно тревожить тебя этим письмом. Ты, видимо, сам не в лучшем положении, раз так долго не переводишь алименты... Умоляю тебя, Костя, вышли нам сколько сможешь... Было бы очень хорошо, если бы ты забыл старые обиды и приехал к нам жить...".

Я выпила, покаюсь. Благопристойное письмо Софьи Шиллер с адресом привело меня в душевный раздрай, который не смогла утишить бутылка коньяка под пачку сигарет. Пьяная и злая, по телефону разругавшаяся с дядей Степой, я сидела и ждала своего благоверного.

Благоверный вернулся к вечеру, пахнущий пивом и радостью жизни.

- Ну что, Надежда Аркадьевна? Не ожидала? Думала, у тебя супруг - как тот пух - мягкий и теплый, под кого угодно подстроится? Я все им объяснил: и про плачевное состояние своего драгоценного здоровья, и про тяжелое положение молодой семьи, и что скоро ложусь в больницу на обследование, чтобы мне группу дали... - это была новость, придуманная, видно, перед нашей дверью.

- Прочти! - прервала его я, кидая в наглую морду письмо бывшей жены.

- Надежда Аркадьевна! Тебя мать в детстве не учила, что чужие письма читать - грех великий? Вот я сейчас теще и выскажу, что на мою частную жизнь идет беспардонное посягательство!

- Прочти! - зарычала я, сжав кулаки - он перетрусил.

Прочел. Хмыкнул. Опустил руку с письмом.

- Бездарный рассказ об ее несчастьях? А кто обо мне подумал? О том, как я в бане на их немецком огороде жил, чтобы за общий стол не садиться и тепло от их печи не потреблять? Как же, я, видишь ты, деньги в дом не приношу, все только над стихами корплю, как полоумный! А, по их мнению, все мужики должны на грядках раком стоять от рассвета до заката...

- Костя! - застонала я. Мне стало страшно, как не было страшно за мусорным баком, во дворе враждебной дискотеки. Багрянцев показался мне монстром хуже приснопамятного Рыла.


Неинтересно, что мы сказали друг другу, только талые снега хлынули в водоем обоюдного терпения, и тот вышел из берегов. Упреки мои в бессердечности Багрянцева возымели обратный эффект - он не проникся, естественно, сочувствием к бывшей жене и (бывшему?) сыну. Зато изготовился к фронтальной атаке на меня. И выяснилось, что жить со мной хуже, чем с Софьей Шиллер. Потому что ни я, ни теща, ни даже соплюха Ленка его не уважаем и в грош не ставим.

Тут как раз в прихожей зазвякало, захлопало, затопотало и весело закричало:

- Мама, мама, мы п'исли!

Ленка выпалила одной очередью в мой адрес "Мамоська!", в адрес Нины Сергеевны "Ба-ба-ка!", а в адрес насупленного мужа - "Ка-тиґ-на!"

Не исключено, что ребенок просто не мог выговорить "Константин!" Но проговорка удалась на славу!

Мы поговорили напоследок, потом замолчали, живя как соседи - Багрянцев спал на раскладушке, - и через месяц дошли до районного ЗАГСа - я с новой стрижкой, а Константин при галстуке (вместо кашне).

- Марша не будет? - развязно спросил он у регистраторши, когда та зачитывала нам постановление не считать нас отныне мужем и женой.

- У нас это не приветствуется, - наставительно заметила та.

- А между тем развод отдельно взятой пары в два раза выгоднее государству, чем ее же бракосочетание, - прокомментировала я, намекая на стоимость пошлины.

Константин после развода заскочил в рюмочную, выбежал оттуда спиртово-пахучим, догнал меня и тут же затеял собирать вещи. Он так настойчиво нарезал круги по квартире, когда его сумка уже стояла в прихожей, что мне хотелось придать ему ускорение ударом... ну, допустим, кастрюли по башке. Впрочем, на кастрюли он не претендовал, а кое-что из бытовых мелочей прихватизировал. И письмо Софьино забыл на видном месте. Ушел, отвесив паяцевый поклон:

- Не поминай лихом, Надежда Аркадьевна!


Летом того же года на Краснознаменном проспекте Березани я налетела с разбегу на лирический дуэт: несколько располневший Константин Багрянцев и в дочери ему годившаяся девка вульгарного вида с выпуклым животиком. Объем животика наводил на мысли, что любовь у сладкой парочки случилась еще до нашего развода.

Багрянцев не отказал себе сразу в ряде удовольствий: представил мне свою новую жену - "Ирончика", ткнул меня округлением своей физиономии и талии ("Ты что, тоже беременный?" - "Да нет, любезная Надежда Аркадьевна, просто отъелся на домашних харчах, с любовью да заботой приготовленных...") и спросил, как там судебные приставы, не потеряли ли его? Потому что его новый адрес не нужно знать ни мне, ни судебным приставам. Беседа наша прямехонько потекла в русло запоздалого выражения обоюдных претензий. В чудесном летнем воздухе отчетливо проявился переизбыток гормонов. Мы скандалили, а Ирончик подтявкивала, защищая своего милого муженька. Я плюнула им под ноги и ушла восвояси.

А на следующий день в городском парке культуры и отдыха, куда мы пришли гулять с Ленкой, я углядела издалека воздвигнутый на центральной площадке помост, обитый кумачом. Это предвещало какую-то народную березанскую забаву, и мы с ребенком крадучись подобрались к людскому скоплению, но остановились от толпы подальше.

На эстраде шел концерт березанских литераторов, подогнанный ко Дню военно-морского флота. В списке участников - лист ватмана, пришпиленный к фанерке рядом с помостом, - значилось много фамилий, часть из них мне ничего не говорила, часть удалось опознать. Применив дедуктивный метод, я определила: незнакомые - скорее всего, молодые, а это уже интересно.

Возле эстрады суетился известный по Березани поэт, отставной военный, по всем ухваткам. Я вспомнила его комическое имя - Геннадий Тигромордов. Шапочно я познакомилась с ним еще в год рождения достопамятной статьи - Тигромордов ходил в литобъединение при союзе писателей и холуйски поддерживал любое слово секретаря Ручкина. Потом он несколько раз звонил в редакцию "Газеты для людей", когда уже сам Ручкин отступился, решив позабыть мое оскорбление, представлялся полностью: "Геннадий Тигромордов, прапорщик, Железнодорожный военкомат!" - звал меня к телефону и начинал требовать опровержения, постоянно повторяя, что "жить надо со всеми в мире и в ладу, вот! А не писать такие мерзкие статьи, вот!". Я этого человека бессознательно сразу невзлюбила за его мужицкую готовность "ко услугам" и лакейство. При последней телефонной нотации я его обматерила и бросила трубку.

Тигромордов в строгом костюме с неброским, как у сотрудника спецслужб при исполнении, галстуком, бегал от кучки к кучке людей, всех обнимал за талию или хлопал по плечам, выкрикивал: "Я вас уважаю!" - и раздавал распоряжения насчет порядка выступлений. Был в своем репертуаре.

Группа, словно пришедшая с вещевого рынка, тусовалась у самой эстрады, покуривала, гортанно переговариваясь. Это были земляки и друзья Магомеда Джугаева, представителя братской мусульманской культуры, гостя из Северной Осетии, вносившего в затхлые струи березанского графоманства терпкий дух графоманства кавказского. В промежутках между выступлениями и изданиями книг за свой счет Джугаев... правильно, торговал на рынке. Коллеги, судя по всему, создавали ему группу поддержки.

Тигромордов налетел на них коршуном, растопырив крылья. Неужто выгонит? - испугалась я и не угадала. Тигромордов стал гладить братские спины.

- ...Я Магомеда уважаю, потому что он пишет на русском языке!.. - донеслось до меня. - А его друзья - всегда мои друзья! Ко мне в гости можно приходить в любое время дня и ночи! Если жена скажет "мяу" - возьму топор! Вот на Востоке бабы в домах не распоряжаются, верно ведь? Вот! И у нас пусть не распоряжаются... Так что жду! - на вырванных из записной книжки листах он черкал адреса и рассовывал по карманам кавказских гостей. Те кивали ему, обмениваясь загадочными улыбками.

Отойдя от магометан, Тигромордов рванул в другую сторону, где под деревьями глотали по очереди водку из горла трое пожилых русских поэтов, приверженцев общества "Память". Тигромордову дали отхлебнуть, и "Я вас уважаю!" зазвучало приторнее.

- И чего притащились? - говорил Тигромордов в этой компании. - Не понимаю! Будто воевали! Мой брат историк ужасный, все исторические книги перечитал. Он говорит, в Закавказье в сорок первом призыва вообще не было, вот! Отсиделись там у себя...

- Хурму жрали, - со знанием дела сообщил один из патриотов, вылитый Собакевич.

- И вино пили! - завистливо подхватил Тигромордов. - Я всех готов уважать, но когда не по заслугам лезут на мероприятие, которое я лично собрал и подготовил - до свидания! Они же, кавказцы, все вырожденцы, вот! - понизил он голос, но мне все равно было слышно, как через динамик. - Потому что у них в семьях по шестнадцать-двадцать детей. Там бабы не знают критических дней! То на сносях, то рожают! А потом матерям некогда взять младенцев на руки, вот! Они лежат на спинках и пищат, все ссаные, сраные! Потому-то у них затылки плоские, стесанные! А это - признак плохой породы. А у меня затылок круглый, вот! - Тигромордов хвастливо ухватился за названную часть головы. - И у всех русских - круглые! - жестом цыгана, расхваливающего лошадь, он потрепал собутыльников по кру... черт, затылкам! Затылки выдержали экспертизу.

Потом Тигромордов полез на сцену - проверять микрофон, а поэты, с ним только что делившие водку, заговорили, не заботясь о конспирации:

- Дерьмо, а не поэт. Но в каждой бочке затычка!

- Молчи! Он теперь член союза.

- Кто ж его туда принял? За какие заслуги, а? Он же бездарь!

- Сам будто не знаешь... Генка весь союз упоил. Всякий раз, как его обсуждали, водку и консервы приносил. Приняли, не приняли - все равно поляну накрывал. И то, по-моему, попытки с пятой в ряды членов прорвался. Ручкин, хоть и та еще тварь продажная, а все стеснялся его принимать - видит же, что графоман страшенный! "Задницу" с "трамваем" рифмует.

Концерт, наконец, начался. Тигромордов исправно выкликал к микрофону участников. Я без труда уловила иерархию чтецов: первыми вызывались "члены", за ними - нужные люди, за ними - почтенные старцы, а уж после них - все остальные. Не по степени таланта. Хотя таланта, буду справедливой, не продемонстрировал никто. И, стало быть, житейская хитрость Тигромордова удалась.

Выступления официальных лиц я прослушала в благополучном анабиозе. Но по инерции глаза мои обшаривали окрестности, как глаза спящего зайца. Чтобы еще копошащуюся в травке Ленку не упустить - бегал мой ребенок быстро... как папа Пашка. Вздрогнула и проснулась я, обнаружив через два куста от себя знакомую фигуру. В стороне от массы, нахохленный, точно ворон, прислонился к липе вековой Константин Багрянцев. Один.

Я мигом вспомнила слова прабабки Стефании: "Что Бог ни делает, все к лучшему! Коль он тебе что-то показывает, значит, ты не смотреть должна, а видеть!" Но Багрянцева долго не вызывали. Наконец...

- Константин! Дорогой! Предлагаю тебе прочитать стихи! - торжественно воззвал от микрофона Геннадий Тигромордов. - Этого человека я уважаю! - вещал Тигромордов, пока Багрянцев отклеивался от ствола и нога за ногу всходил на помост. - Я уважаю всех, здесь собравшихся! Уважаю всех, кто служит поэзии! Мы не дадим ее в обиду! Я считаю, как я всегда говорил, что мы с вами все - родня, потому что идем одной дорогой, и да хранит нас Бог на нашем пути!

- Победа - она ведь делалась людьми, - блеснул новизной Константин Багрянцев. - А люди - это кто? Это и мы с вами... Мы все, мужики, в армии служили. А ребята молодые до сих пор на фронты уходят, и не все оттуда возвращаются. Поэтому я стихов о флоте читать не буду. Их у меня и нет. Нельзя писать о том, чего не пережил, мне так кажется. Но зато у меня есть сын... парень призывного возраста. Ему не сегодня-завтра в армию идти, возможно, голову под чеченские пули подставлять... Я ему стихи посвятил...

Константин Багрянцев принял стойку, списанную с Андрея Вознесенского, кокетливо поиграл кашне и начал:



Призыв.

Отлукавили луга,
отзвенели осы.
Грязь летит от каблука...
Осень.


В местном клубе за ночь свет,
у крылечка ругань.
Принаряжен сельсовет...
Утром


под глазами синяки
(драк прощальных даты) -
уходили сопляки
во солдаты.

(Стихи Игоря Загоруйко)

Ему хлопали сердечнее, чем другим выступающим. А у меня защемило сердце, когда я поняла, что Константин Багрянцев нашел компромисс. Стихи, которых Эдик не услышит, были единственным способом возврата долгов сыну. Геннадий Тигромордов заключил Багрянцева в крепкие армейские объятия и троекратно облобызал, а тот слегка поклонился и сделал движение к своему месту.

И на пути триумфатора очутилась безумная я. Не зря потратила полтора часа!

- Костя, отойдем на минуточку, а? - сказала медоточиво, вкрадчиво.

- Поздно, любезная, звать меня обратно в семью! - возгласил Багрянцев, как трибун.

Вокруг зашуршало, зашепталось, замотало головами. Многие только сейчас увидели и опознали меня. Радости им это не доставило. Тигромордов замелькал в гуще народу, с жаром указуя на меня. "Да она же кто? Жена его бывшая! На кухне не доругалась, вот!..." - услышала я. Схватила бывшее сокровище за пуговицу и поволокла в сторону, искоса следя за Ленкой.

С досадливой гримасой Багрянцев отошел вслед за мной к фонтанчику с питьевой водой. Диалог наш был предельно прост:

- Эти стихи ты Эдику посвятил? Да? Это все, что ты можешь для своего сына сделать?

- А что еще я могу для него сделать?

Я вытаращилась - и забыла спич, подготовленный общественным обвинителем в моей голове за секунды, что я добивалась тет-а-тета. Передо мной ухмылялся, как сатир, не пристыженный Багрянцев, а во мне роились обрывки безадресных мыслей. Человек посвятил трогательные стихи сыну, которого оставил десять лет назад. Которого с тех пор ни разу не видел, не писал, не звонил - только виртуозно скрывался от алиментов!.. Я не верю в такую любовь и беспокойство! А если этот индивидуум излил любовь и беспокойство в стихах, значит, он грешит уже не только перед собой и перед своими слушателями - перед искусством! Выходит, расхожий тезис, что плохой человек не может создать в искусстве ничего значительного, ошибочен?! Либо перед нами плохой поэт - но стихи замечательные! Либо, что вероятнее, поэзия творится грязными руками, сплошь и рядом!.. Тогда я против искусства, потому что оно изначально лживо! Тогда я против постулата "красота спасет мир", ибо эта красоту лепят порочные авторы из своих грехов! Не подлость ли - откупаться от отцовской совести стихотворением, зная, что сын его никогда не услышит?! Но ведь найдется, кому защитить подлецов, на том лишь основании, что подлецы гениальны!

- Да плевать мне на такие подлые стихи, как у тебя, сколь бы гениальны они ни были! - выкрикнула я.

- Ну, что ж ты позоришься? - ехидно вопросил Константин Багрянцев. - Расписалась при всех, что ко мне до сих пор неравнодушна.

- Ты только в этом контексте все понимаешь?

- А в каком еще контексте здравый человек может твои выступления понимать?

- Костя, тебе про аварию на шахте, как человеку, написали, а ты вон как распорядился... от сына стишком откреститься...

- Она, Софья, сама ребенка хотела от умного мужика - пусть теперь и растит!

Мобильник в сумке вовремя сказал мне: "Let my people gone!" - очень символично! Я зачерпнула с земли Ленку и побежала от эстрады, как Чацкий из Москвы в финале своего горя.

На следующий день пошла на почту и отправила Софье Шиллер несколько тысяч рублей - без обратного адреса.

Тремя годами позже Константин Багрянцев сбежал из Березани, бросив жену Ирончика с трехлетней дочкой Мариной. Поговаривали, что Багрянцев от этой состоятельной и богатой телом женщины, торгующей на рынке, тоже ходит налево. Он уехал то ли в Нижневартовск, то ли в Мурманск - но не под Кемерово. Забрав на дорогу золотые украшения Ирончика. Она гналась за ним до самого вокзала, но не успела - поезд ушел в буквальном смысле. О трагикомическом финале мне доложил кто-то из коллег, а тому нашептал вездесущий Тигромордов. Больше живым я Константина Багрянцева не видела.


Глава III

А вечером после развода я, сморкаясь нежданным и даже постыдным для себя плачем, заявила:

- Поеду в Москву работать! Иначе мы с тобой Ленку не прокормим...

И на следующий же день написала заявление "по собственному желанию" своему любимому Степану Васильевичу. Прочитав его, тот поразился, - очки его сами собой всползли на лысый лоб.

- Чего это ты надумала? А отрабатывать две недели кто будет?

- Какой прок от моей работы, если я ничего делать не умею и постоянно бездельничаю? - сдерзила я, обрубая концы. Дядя Степа зашумел, как буря на море, но я была настырна.

- Я - ваш самый плохой сотрудник, вы меня по тридцать третьей увольнять хотели, я хочу уйти и не портить вам газету, - так что ж вы меня теперь удерживаете?

- А черт с тобой, - сдался главный. - Только учти - когда тебя отовсюду погонят, я назад не приму. Ты у меня пожизненно "слабое звено"!..

- А черт с ним! - подхватила тон я. - Я назад и не вернусь.

И получила расчет. Меньше, чем ожидала.

- Я с тебя, Надежда, премию снял. Ты квартала не доработала, и вообще тебя премировать не за что...


...Ах, какой черт принес березанскую журналистку Надежду Степнову в Москву работать?! - каждый день, два месяца кряду, спрашивала я себя, но ответить не могла. Осела у дальней родственницы, промышлявшей сдачей оставшихся ей в наследство квартир внаем. Как раз отошел к праотцам пожилой дядечка, которого я и в глаза не видела. Странным образом тетка вновь оказалась его наследницей и уже подыскивала жильцов в коммунальную комнату на Сухаревке. И сильно обрадовалась троюродной племяннице: "Наденька, со своими-то спокойнее!" Но цену заломила вполне рыночную. Я выложила ей весь свой расчет, а потом пристроила зубы на полку и с головой окунулась в дела.

- Вы где работали? - спрашивали меня на собеседованиях.

- Печаталась в "Вечернем Воронеже", "Воронежском курьере", "Молодежной пятнице", тоже воронежской. Работала в газете "Березань синеокая" издательского дома "Периферия", газете "Березанские вести", газете "Деловое Нечерноземье", женском журнале "Березаночка", березанской "Газете для людей"...

- Рекомендации у вас есть?

- Чего стоят в Москве березанские и воронежские рекомендации?

- Желательно, чтобы они были. Подыщите рекомендации и приходите... ну, скажем, завтра.

Очаровательный японский отказ! А бывало и проще:

- Простите, у вас московская прописка? - интересовались по телефону.

- Регистрация.

- Сожалеем, но кадровая политика нашего издательского дома ориентирована только на москвичей и жителей ближайшего Подмосковья...

Астраханская дворянка зубами скрипела от бессильной ярости. Дело швах! Я знала, что в Москве будет нелегко, но чтобы настолько...

Короткие летние ночи бензиново-знойной Сухаревки проходили в длинных думах свежеиспеченного гастарбайтера. В постели было холодно, а в сердце пусто. Если без мужика я уже привыкла жить, то без дочери, оказалось, - практически нет. И ведь еще Чехов прозорливо заметил: "Кислород - химиками выдуманный дух. Говорят, без него жить невозможно. Ерунда! Без денег только жить невозможно!" "Дело швах, ах, дело швах!..." - рифмовала я и ворочалась на койке, часто курила в открытое окно, судорожно прикидывая, как быть.

Раз в неделю звонила дальняя тетка:

- Ну, как дела, Наденька?..

Я прилагала бешеные усилия:

- Все в порядке, теть Маша. В пятницу, наверное, пойду на работу оформляться...

- Тебе деньгами не помочь? - ударяя на частицу "не".

- Ну что вы, у меня есть, хватает...

Выручил вариант, который я до поры высокомерно отклоняла, желая вступить в новую жизнь. В родном издательском доме "Периферия" устроилась в отдел дайджеста и стала ваять полосы из интернетовских материалов. Не слишком легко устроилась - в отделе кадров помурыжили, спрашивая, отчего уволилась из березанской "дочки". Звонили, судя по всему, дяде Степе. Он подгадил, такой-сякой - мне предложили место не писучее. Я... охотно согласилась. Еще бы неделя безработицы - и назад, в Березань, без позорно растраченных денег и уверенности в своих силах.

Первая зарплата пролилась летним дождем на страждущий газон. Я гордо отнесла тетке сто пятьдесят баксов, остальное спрятала в фотоальбом с дочкиными мордашками и стала экономить. Ела в основном горячие слойки из уличных киосков. Вечерами расслаблялась - пила пиво и тихо плакала. Без Ленки что ни день, то сильнее всасывала в себя пустота. О личной жизни честно старалась не думать.


К осени я в столице настолько одичала, что стала казаться сама себе скифским кочевником, отставшим от племени. Этот конник на низкорослой лохматой лошадки стал моим alter-ego, я ловила себя на его мыслях, его впечатлениях, его восприятии мира: "Боги, боги мои, где я, что со мной? Что делаю в этом поселении, похожем на гигантский котел?.." Кочевник, должно быть, изо дня в день понукал коня и отстреливал мелкую лесостепную живность на прокорм. Я же понукала сама себя и хваталась за мелкотравчатые подработки, деньги отвозила домой.

Деньги так назывались скорее из уважения. Столичные доходы, о которых так много говорится во всех областных и районных центрах, как о непреложном факте, шли к кому-то другому, но не к березанской журналистке Степновой. Разбогатеть я в первые месяцы не сумела. Порой казалось, что в Березани было сытнее. Стыдно признаться - хотела ездить к дочке каждые выходные, но - то дела не пускали, то пустой кошелек.

Да еще и знакомые лица в московской толпе встречались реже, чем заблудшему скифу - знаки человечьего присутствия. Это до жути огорчало. Хорохорясь, я принялась называть себя уж не скифским конником, а степной волчицей. А между прочим, волки - животные парные... Потому в пенале комнатки мне иногда слышались инфернальные голоса, и нередко их перекрывал артистический баритон бескорыстного деятеля искусств Константина Багрянцева. Галлюцинации являлись мне в самой издевательской форме - акапельным пением любимого сольного номера бывшего мужа "А любовь, как сон, стороной прошла..." И еще - "Ничего у нас с тобой не получится".

Эту песню мы некогда исполняли дуэтом.

(Продолжение в следующем номере)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Елена Сафронова

Родилась в Ростове-на-Дону. Окончила Историко-архивный институт РГГУ. Прозаик, литературный критик-публицист. Постоянный автор литературных журналов «Знамя», «Октябрь», «Урал», «Бельские пр�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

'ЗВЕЗДНОЕ КОСМИЧЕСКОЕ БРАТСТВО…' (Критика), 173
ВЕЧНЫЙ СТАРЛЕЙ. (Проза), 169
ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ. (Юмор), 67
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ. (Юмор), 64
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ. (Юмор), 63
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ (часть первая). (Юмор), 62
ЛЮДЯМ ЭТОЙ ПРОФЕССИИ НЕСКОЛЬКО НИЖЕ... (Публицистика), 57
ИННА МОЛЧАНОВА: Я ДАРЮ ТЕБЕ СВОЕ НЕБО. (Публицистика), 57
КОКТЕБЕЛЬ: СЮДА НЕ ЗАРАСТЕТ НАРОДНАЯ ТРОПА. (Публицистика), 54
"ПОРЯДОК СЛОВ", ИЛИ РЕЧЬ БЕЗ ПРОПИСКИ. (Публицистика), 53
ПРОЕЗДОМ ЧЕРЕЗ РЯЗАНЬ. (Критика), 53
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru