Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Елена Сафронова

г. Рязань

ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ

Роман
(Продолжение. Начало в № 62)

Часть вторая

Рисунок  Е.Шуруповой

В один из последних вечеров сентября я открыла в себе неприятную склонность к депрессиям, пессимизму, ипохондрии, нытью и самокопанию. Озарение пришло внезапно, когда я тащилась с работы через центр. Почему бы благородной даме не пройтись по центру Москвы и не посмотреть, чем здесь живет народ? - все развлечение... Только не весело ни хрена.

Невзрачная компьютерная афишка выделялась на рекламном щите, посвященном культурным событиям ближайшей недели, невинною наглостью - бельмом на глазу огромного портрета Баскова, почти возле его крашеных ресниц. Я не переваривала Баскова и именно поэтому глянула с интересом - кто решил конкурировать с шансонье?

Литературное кафе приглашало на творческие встречи. Стоп, стоп, двадцать пятое сентября - это ж сегодня! Все лучше, чем дома сидеть... - подумала я, а ноги сами уже несли меня по указанному адресу, близкому, точно судьба.

Кафе пришлось поискать. Все двери первых этажей переулка со славным историческим названием вели не туда. Замучилась ошибаться. Только упорство скифского конника, отставшего от племени, но идущего по его следу, не позволило отступить и помогло выудить из путаницы дворов невнятный адрес. На белой стене, к которой притулился флигель из дореволюционного романа, красовалось готическое граффити: "Перадор". Рядом зияла наполовину открытая дверь, подписанная "Клуб гуманитарного содружества". Из нее в сумеречный двор несло музыкой и густым духом съестного. Должно быть, здесь менестрели развлекали рыцарей Круглого стола. Осмотрительно переступала по щербатым, воистину средневековым ступеням вниз. Дошла без приключений.


Темно... лампы, не столько освещающие, сколько подчеркивающие полумрак... накурено... атмосфера вполне богемная. Столики уютные, небольшие. Посторонние компании вряд ли подсядут. Я взяла пива - за березанскую цену дневной дозы Константина Багрянцева. Сразу же понятно, что ходят сюда люди не случайные, что царит здесь плотно спаянный коллектив. Неприкаянный скифский кочевник набрел на чужое стойбище, но пока ему не запретили стреножить лошадь и присесть в отдалении от костра. Тем более что в чужом стойбище уже вовсю гудел курултай.

В современной московской поэзии я, вскормленная Серебряным веком и бардовским пением, не понимала ничего. Особенно повеселил неискушенную гостью столицы мрачный рэппер, который провозглашал рифмованные матюки и пританцовывал со свирепым выражением лица. На третьем фрагменте текста я поняла, что речь рыцарь печального образа ведет о любви, и вроде бы даже платонической. Дождалась аплодисментов и пролавировала между столиками к стойке - за новой порцией пива.

Когда вернулась, меня уже ждали.

Давешний рэппер тяжко дышал и не мог говорить, зато энергично жестикулировал. Я посмотрела на него с состраданием и сунула под машущую ладонь бокал с пивом. Ладонь не промахнулась. Человек выпил, и ему полегчало:

- Добрый вечер! Вы здесь что?

- Я здесь пиво пью, - объяснила я очень глупо. - А что, нельзя? Еще стихи слушаю. Я ваше место заняла?

- Нет, просто я вас раньше не видел, ну, и решил, что вы от Сотского.

- Я сама от себя. А Сотский - это кто?

- Да если не знаете, неважно. И не от Хивриной?

- Господи милосердный, прямо как в мебельном магазине в период застоя! От кого, от кого... Я с улицы пришла. Мимо шла - и в подвал спустилась! На литературный вечер! Нельзя?

- Можно. Это просто... ну, я думал, от других объединений.

- До чего все серьезно! - прониклась я уважением. - Да вы пиво-то пейте, я пойду еще куплю.

Хотя это пиво первоначально было Ленкиной дубленочкой к зиме. Скорняки на рынке в Березани продавали дивные домодельные вещички. Такую-то я и наметила купить дочке, а теперь честные планы грубо корректировались. Я, право, не мать и не мачеха - так, удочерительница. Ну ладно, - оправдала я себя, теперь уже знаю издания, где можно подхалутрить, авось прорвемся!

- Вам понравилось? - спросил рэппер, глотая пиво. Будто прирос к моему столику.

- Ну, я бы столько рифм на слово "б...ь" не придумала. Мне в голову лезут только глагольные, - а что я еще могла сказать, тундра непроцарапанная в сфере высокой литературы?

- И все?! - даже обиделся человек искусства. - Это все, что вам понравилось?!

- Я тут новичок. Ничего не понимаю. Может быть, дальше послушаю - пойму.

- Вы вообще кто?

- Я - журналист.

- А-а-а... Писать будете?

Я прикинула в уме. В журнале, где я подрабатывала, заказывали коммерческие материалы - про строителей да про банки. Литературное кафе в этот контекст не укладывалось.

- Думаю, что нет.

- Конечно, вы ведь только по заказу пишете... За бабло.

Я, значит, с ним миндальничаю, а он не церемонится!.. Ну, держись, враг - скифский конник почуял недоброжелательство чужаков.

- Ничего не понимаете, но везде лезете, и потом публикуете страшную чушь, - это я не раз слышала еще в Березани, от того же Тигромордова или дражайшего Багрянцева, дважды бросавшего литературный институт. Больше всего удивляло то, что, помимо стихов, рэппер говорил не матом. - Для людей нашего круга слово "журналист" вообще-то ругательное...

Моя ответная реплика - скорее, тирада, - не заставила себя ждать: небось, правда с газетных полос глаза колет, а если сюда журналистам вход воспрещен, так и надо было указать в афише!

- Владислав! Ты чего девушку обижаешь!

- Я не девушка, - в том же тоне выдала я. - Я журналист!

И только потом обернулась.


Человек, возникший за моим левым плечом, на манер беса-искусителя, скорее понравился моей женской сущности, потому что не был похож на Константина Багрянцева. Не тощий, а, скорее, упитанный, не длинноволосый, а стриженый, не в пестром кашне на кадыке, а с распахнутым воротом. Но это был чужак, а я уже развоевалась.

- Эта девушка сама кого хочешь обидит! - наябедничал между тем рэппер, которому вовсе не шло горделивое шляхетское имя. - Прикинь, она мне объяснила, что журналисты всегда пишут объективно, а мы их не понимаем.

- Что вы передергиваете! - возмутилась я вконец.

- И что они все высокие профессионалы, - гнул свое рэппер.

- Профессионализм бывает разный, - глубокомысленно заметил мой новый противник. - Офицеры КГБ, вероятно, все профессионалы, но этого недостаточно, чтобы их уважать. Ничто не может перевесить мерзости их профессии...

Короче, мы все трое сцепились не на шутку, и вокруг нас в прокуренном воздухе запахло грозовым электричеством. Бес-искуситель оперировал моральными категориями и напирал на беспринципность журналистики как таковой. Был он подкован - видно, не в первый раз выдерживал баталии на эту тему:

- Вы, барышня, наверное читали повесть Сергея Довлатова "Компромисс"? По глазам вижу...

- Спасибо за барышню, кавалер. Читала, только...

- Не перебивайте, будьте добры! Помните замечательную фразу, характеризующую вашу профессию: "Заниматься журналистикой - значит, любить то, что невозможно любить, и выдавать вранье за правду"? Лучше не скажешь.

- Сказано отменно, только не в этой повести - раз! Довлатов имел право на эту реплику, поскольку жил и умер журналистом - два. А вам бы я не советовала в таком контексте цитировать нашего человека! Вы, видимо, ни разу в газету строчки не написали!..

- Естественно! И не напишу! Но принижать Сергея Довлатова до уровня газетного борзописца - преступление против мировой культуры! Довлатов - это достояние ноосферы!..

Так я впервые после окончания университета услышала слово "ноосфера", но не придала значения. Решила, что это так, речевая фигура.

- Есть профессии, изначально направленные на обман - например, актерская! - разливалась я соловьем, одна, хрупкая и гневная, против двух здоровенных лбов.

- Лицедейство в чистом виде мы рассматривать не будем, - ответствовал бес. - Оправдывать безнравственность собственной работы тем, что есть еще более лживые занятия, тоже непорядочно!

Во время этих нападок Владислав пел гимны высокому искусству, которое в загоне, благодаря тому, что журналисты популяризуют в народе всякую лажу. Он и в горячем споре остался странно воздержанным на язык - видимо, лимит ненормативки исчерпал в стихах. Потом утомился, замолчал и не забывал прихлебывать мое же пиво. Допил с присвистом. Отомстил всей российской журналистике. Пришлось разъяснить:

- У поэтов так принято - у Фили пили, да Филю ж и били?! И спиться народ не боится! Чем не стихи? - и я некультурно указала пальцем на осушенный бокал. - Приятного вам аппетита, мне доставило необыкновенное удовольствие вас угостить. Ответить мне тем же вы не сможете, потому что я больше сюда не приду. С вашего позволения, останемся каждый при своем мнении. Я допью, и вы меня больше не увидите!

Обнявшись со своим стаканом, я крутнулась вокруг оси - свободными остались только насесты у стойки. Я вспрыгнула на один из них, всей спиной ненавидя пару гениев. От немедленного ухода меня удерживали самые меркантильные соображения - уплачено, Ленкина дубленочка ушла, надо допить пиво, хоть тресни!

- А давай девушке купим еще пива, - душевно сказал под моим правым локтем интеллигентный голос рэппера. - Хоть она нас и обругала, но мы не в претензиях...

- Давай. Кстати, девушка, мы так и не познакомились, - обрадовался у левого плеча непредставленный чужак.

- Когда я не на работе, я знакомлюсь выборочно, - растолковала я.

- Пашка, кажется, она не хочет с нами знакомиться! - удивился рэппер.

- Пашка?! - я вздрогнула.

Пришлось-таки посмотреть в глаза беса-искусителя. Глаза были голубые, шалые, с огоньком бывалого бабника.

- Да, я Пашка, а что?

- Да так...

- А вы?

- Надежда.

- Надя, ты не переживай - среди журналистов тоже бывают хорошие люди.

- А мы, кажется, на брудершафт еще не пили.

- Так давай выпьем?

Но попытки перевести разговор в мирное русло закончились плачевно. От пива я отказалась. Он развел руками - мол, как хочешь, - и добавил почти дружелюбно:

- Ты приходи сюда еще.

- Спасибо, уж лучше вы к нам...

- Ты что - действительно обиделась? Да ну, брось. Все, что я говорю, лично к тебе не имеет никакого отношения. Это мое личное мнение...

- Журналисты, когда высказывают в статье свое мнение, так и заявляют - я считаю так-то, а вы можете со мной поспорить...

- Ну, ты и поспорила, разве нет?

- Полемические заметки. Переписка Энгельса с Каутским.

- О, журналисты даже Булгакова читают?

- Слушай, - взбеленилась я - скифский всадник взметнул коня на дыбы, - я к тебе не привязывалась! Задавитесь вы все своим чистым искусством! И пивом тоже!

Исход мой произошел молниеносно.

Губы я красила за пределами негостеприимного дворика, на извилистой улице, под фонарем, и там же закуривала, удерживая зажигалку в дрожащей - то ли от запоздалого гнева, то ли от засевшей внутри пивной прохлады - руке. И когда, наконец, трепетный огонек впился в бледное тело сигареты, под носом у меня оказалась зажженная спичка.

- Прошу!

- Ты что - маньяк? - я неприязненно уставилась прямо в светлые глаза. - Ты что за мной ходишь?

- Я не маньяк. Я эстет. Я люблю все красивое.

- Я не красивое. Я журналист. Я - ваше зеркало. Их бин улиден шпигель.

- Да ты и Тиля Уленшпигеля помнишь?

- Я много чего помню. Дай пройти.

- Улица широкая. Тебе далеко?

- Не такая уж широкая для нас двоих.

Он посторонился и пошел рядом, чуть сзади моего независимого плеча.

- Далеко ли тебе, девица?

- Дойду.

- И все-таки, куда я тебя провожаю? - прозвучало через минуту молчаливого шествия рядом.

Я была готова ответить навязчивому эскортеру каскадом лексики, которую так искусно рифмовал рэппер Владислав - но все-таки его звали Пашкой...

- На Сухаревку.

- Так "Китай-город" в другую сторону.

- Так и иди на "Китай-город".

- А ты куда?

- А я - на Сухаревку.

- Пешком? На таких-то каблучищах? Слушай, я не ошибся, ты необыкновенная женщина!

- Я не женщина, я...

- Уже знаю - ты журналист. Может, хватит споров для первого знакомства? Знаешь, я хотел тебя пригласить на свой вечер... здесь же, через две недели, пятого октября. То есть не мой... В общем, ты, наверное, не знаешь. Кафе "Перадор" относится к Клубу гуманитарного содружества, а я здесь работаю.

- Вышибалой.

- А что, похож? - пресерьезно удивился Пашка.

- Журналистов здорово вышибаешь.

- Это тебе показалось. На самом деле, сюда приходят корреспонденты нескольких изданий, мы с ними давно знакомы и в хороших отношениях. Пишут про наши вечера - не читала?

- Не имела счастья.

- Да ну, какое там счастье... Пишут далеко не всегда хорошо, но все-таки популяризуют, а это нам важно... Ты, кстати, где работаешь?

- В издательском доме "Периферия". И сотрудничаю в журнале "Любимая столица".

- Фи, какое пошлое название.

- К тому же у этого вашего содружества денег не хватит заплатить за полосу рекламы в "Столице", так что я тебе помочь вряд ли смогу.

- Ну и не надо. Я просто не думал, что в таком официозном издании работают такие красивые корреспонденты.

Комплимент пролил капельку елея на готовую вновь разбушеваться душу, я хмыкнула и промолчала.

- Так я тебе начал рассказывать о проекте. Это мой личный проект, я его замыслил, а руководство клуба одобрило... Называется "Ангаже". В переводе с французского...

- Предоставление работы на жаргоне деятелей искусства.

- Приятно, когда красивые женщины к тому же и образованные. Да, это - предоставление современным авторам сцены, микрофона, можно сказать, презентация. Один вечер - один ангажемент. До сих пор у нас "Ангажировались" только живые поэты, и я решил нарушить традицию. Повод более чем веский. Пятого октября будет вечер памяти одного поэта... Он родился десятого октября и погиб в день своего тридцатилетия. Всеволода Савинского. Может быть, величайшего поэта современности. Он должен был стать величайшим... но не сбылось... Ты бы его, наверное, назвала журналистом. Он действительно работал в газете и погиб, и уголовное дело по факту его убийства до сих пор не закрыто... Все некрологи, посвященные Севе, называют его корреспондентом "Вечернего Волжанска", и никто не написал, что это был за поэт. Хочу исправить эту ошибку. Придешь?

Неизвестно зачем я сказала: "Приду", - хотя и усомнилась про себя - за две недели либо хан помрет, либо ишак сдохнет.

Все это говорилось уже у моего подъезда.


Но никто, слава Богу, не помер и не сдох, дома было все спокойно - мама здорова, Ленка не хулиганит, в ясли меня не требуют прилететь с другого конца света, чтобы доложить, как надо вести себя приемной матери с ребенком из группы риска... Можно расслабиться. И поэтому я пятого октября с удивлением отметила, что посматриваю на часы и спешу обработать последний Интернет-материал до шести, ибо до "Перадора", томящегося в паутине Маросейкинских переулков, легче всего было добраться на трамвае, а в эту пору на бульварах образуются часовые транспортные тромбы. Хуже того - я с душевным трепетом поняла, что хочу попасть на вечер памяти неведомого мне поэта и послушать, что там придумал ненавистник журналистики. Конечно, это лишь от того, утешала я себя, что мне одной в чужом городе очень скучно, некуда девать безразмерные вечерние часы, а люди в "Перадоре", кажется, забавные...

Трамвай доставил меня в кафе-клуб за пять минут до назначенного часа, но, судя по суматохе в зале для выступлений, действо откладывалось минут на ...дцать. Я без спешки взяла пива и пристроилась за "свой" столик, где сидела первый раз, - в дальнем самом темном углу. Два бокала пива опустели, пока дело дошло до обещанного мероприятия. На пустом, крещенном двумя прожекторами месте закончили, наконец, возводить икебану из микрофона, пюпитра с нотами и библиотечной "раскладушки" с портретом. Всеволод Савинский был на фото крепок телом, угрюм лицом, хоть и силился улыбнуться, и на мир не смотрел - надзирал за ним. Лицо его имманентно страдало. Пашка вышел к микрофону и сказал:

- Не знаю, как начать: "Сева, с днем рождения!" или "Сева, ты навсегда с нами!"

Я не узнавала в ведущем своего недавнего знакомца, разбитного, бойкого на язык, благосклонного к женским чарам. Но это были еще цветочки... По-настоящему страшно стало к середине вечера памяти.

До сей поры Господь меня миловал - не приходилось хоронить товарищей по цеху, ни ушедших из жизни обычным путем, ни вырванных из нее с корнем, с кровью. Даже березанский Сент-Экзюпери, бывший десантник, специалист по чеченским событиям, из всех своих командировок на Кавказ возвращался невредим и много чего, в том числе и секретного, рассказывал про эту войну и прорывавшимся бахвальством заставлял верить, что и впредь будет жив и здрав выходить с поля кровавой жатвы... Каждый год пятнадцатого декабря* мы с коллегами выпивали, не чокаясь, за погибших ради нескольких строчек в газете. Но имена поминались всероссийски известные, а не свои, не близкие.


* 15 декабря - день памяти журналистов, погибших при исполнении своих обязанностей.

И тут я поняла, что в декабре адресно выпью за парня из газеты "Вечерний Волжанск", которого нашли на неблагополучном пустыре с проломленным черепом. И зачем он туда поперся? Не было у него в наметках материала ни про скинхедов, ни про бомжей, ни криминального очерка...


Поведав биографию Всеволода Савинского, который погиб, быв моложе меня, Пашка стал читать его стихи. Был он бел, точно сам уже не живой, а зомби, одухотворенный единой идеей - воздать последние почести брату своему, акыну из волжских степей. Голос его звучал глухо и жутко. И тут нечто необъяснимое произошло со мной - я же говорила о своих провидческих способностях? Зов степного землячества донесся до меня. Картинка мелькнула перед глазами: "Опасность!" - в алой декорации заката одинокий скифский конник увидел обкатанную временем бабу на кургане и хлестнул коня, сторонясь кровавой трагедии дней минувших.

Клянусь - я не чрезмерно впечатлительна! И от мистических соблазнов обычно, по бабкиному завету, защищаюсь именем Господним! Но сейчас меня втягивало в мир наоборот, где были мертвы все слушатели и жив только юноша с пробитым виском. В висок угодил ему неразгаданный "тяжелый тупой предмет". И прервал все счеты Всеволода Савинского с жизнью. И в этом простом (увы, и нередком!) событии таилась жуть, природу которой было губительно постигать... Мой конник натягивал поводья, удерживая коня на месте, но властная рука невидимым арканом тянула его в глубины тайны...

Угрюмый Орфей, неузнаваемый...не Пашка уже, а Павел! - вел за собой целую процессию, а Всеволод Савинский слегка улыбался фотографическими губами навстречу гостям, но улыбка его походила на оскал невероятной муки... Я перестала бороться с его посмертным магнетизмом.


Прикрыла глаза и вникла в странные слова:
"О тех, кто умер, моими губами твердят
голубые статуи в некромантском саду.
О тех, кто умер, скажу теперь,
Играя с тобою в прятки и выключая свет.
А рядом стоит необычный зверь
Настолько близко, что я говорю - привет!"

Черт возьми! - степной дух снизошел до откровения. Кому, думаете? Ну конечно. земляку. Я внезапно ощутила себя в состоянии диалога. И не с Пашкой, нет, а непосредственно с героем его речи!

"Привет!" - сказал мне покойный коллега. "А попробуй угадать, что произошло на пустыре. Слабо?"


"Прощай, земля, любимая когда-то,
прощайте, травы, знавшие меня,
моей стопою вы примяты
в начале юности и в середине дня
творения, когда сачок ученый
я распускал над рыжей стрекозой..." -

(Стихи волгоградского поэта Леонида Шевченко, трагически погибшего в 2002 году.)

произносил Павел в микрофон с видимым усилием, а я тем временем вглядывалась в лицо Всеволода и придумывала достойный ответ на его задачку. Он звал меня, одну меня из всех собравшихся! Мы с ним говорили на языке степняков. На этих строчках Всеволод отчетливо подморгнул мне. Я вздрогнула. И тут же Павел прервал чтение, сумбурно бормотнув извинения, метнулся к выходу из зала - а девушка из обслуги уже несла ему стаканчик. "Вот спасибо!" - сказал ведущий и жадно выпил. Прошло минуты три, пока ведущий собрался с силами, чтобы выдать заключительную порцию стихов Савинского, и, разумеется, я опять выловила оттуда послание для себя.

"Ты знаешь, - сказала я мысленно собрату по газетной полосе, - а ведь не слабо! Ты мне разрешаешь?"

Потому что именно в этот момент кощунственная мысль поразила меня: а может быть, именно так люди призывают к себе кончину?!

И в голове моей светящаяся нить начертила контуры будущего журналистского расследования. Она вытягивалась, как след падающей звезды, и указывала огненным перстом на пустырь на окраине Волжанска, где я - в этой жизни - точно не бывала. А вот если брать во внимание голос предков, то, безусловно, бывала и живала.

"Я тебе разрешаю - рискни!" - откликнулся некто с пустыря.


- Привет, а я тебя не заметил, извини, - сказали откуда-то извне, из другого мира. Я встрепенулась - Пашка (уже не Павел, практически обыденный, только бледноват) наклонялся над столиком, полумрак не скрывал испарины на его лбу. - Я не в форме, уйму нервов растратил на этот вечер... Но его нельзя было не провести. Теперь мне, наверное, семь грехов простится...

- Да ты присядь.

- Пока не могу - там собралась компания, нужно достойно все это закончить... Слушай, - он внезапно мотнул челкой, в его глазах зажглось будничное, плотское, и он произнес:

- Побудь еще здесь, хорошо? Я тебя провожу до Сухаревки.

- Расскажешь мне тогда про Савинского подробнее?

Он не ответил - слинял к аудитории. Я цедила третий бокал пива и слушала, как через два столика направо бурно чокаются и провозглашают здоровье какого-то Грибова, талант какого-то Грибова, успехи какого-то Грибова и процветание его проекта. Что за черт, кто этот Грибов - герой панихиды был Савинский, и зачем ему теперь, прости Господи, здоровье и успехи? И как он может оттуда продвигать проекты в центр Москвы? И кто здесь еще способен его слышать?

- Пашка! Грибов! - заорала некая девица в очках больше лица. - Иди же сюда, талантливая скотина, я вручу тебе эти долбаные цветы, я с ними мудохаюсь целый вечер, пусть теперь они тебе мешают - не могу же я к тебе без подарка явиться, я ж тебя люблю, подлеца, хоть ты того и не заслуживаешь! Ты был великолепен, хоть и не во фраке!

"О! - подумала я сперва, - клинический случай речевого психоза."

А потом догадалась, кто такой Грибов. Надо же - догадался Штирлиц - это же мой новый Пашка. Тотчас же Пашка оборотился ко мне и слегонца взмахнул стопариком водки. И даже, кажется, подмигнул...

Тремя секундами позже я порывисто вскочила, метнула на стол сотенную, наспех накось влезла в куртку и рванула к выходу.

- Надя! - крикнули вслед.

Стойка бара располагалась у самой лестницы, и Павел Грибов шел мимо с двумя пустыми стопками в руках, а я балансировала на третьей снизу ступеньке.

- Ты куда вдруг заторопилась? Договаривались же...

- Я пиво допила, а приличные женщины одни в ресторанах не сидят, - первое, что пришло в голову.

- Так посиди с нами!

- Опять про журналистику ругаться? Спасибо, не надо!

- Какая муха тебя укусила? - он подошел ближе. - Слушай, я не могу все бросить и уйти, тут наша компания, после вечеров мы всегда тут остаемся...

- А под новый год мы с друзьями ходим в баню. Я же ничего не говорю... и тебя не зову... просто мне завтра на работу, а уже поздно...

Пашка Грибов отстранился и прожег меня ледяным взглядом - если бы детектор лжи представлял собой человекообразного робота, у него были бы такие лампы вместо глаз. То, что детектор лжи высмотрел, ему явно не понравилось. Мне тоже - представляю свое смятенное лицо!

- Ну ладно, извини, не смею задерживать. Спасибо, что пришла. Надеюсь, еще пересечемся.

Последняя реплика прозвучала, как "До свидания!" по телефону от тех, кто заочно отказывал мне в работе.

- Счастливо! - ответила я, уповая, что в тон. И бежала по Чистопрудному в сторону Сретенского, кусая губы, оттого, что меня раздирали противоречивые эмоции - то ли совершенно земная тяга к Пашке Грибову, то ли стремление на потусторонний зов Всеволода Савинского. Два эти персонажа перемешались в душе, как персонажи комедии масок, меняющие обличья. Я гналась по темным бульварам, грохоча набойками, и держалась, пока не махнула на все рукой и не позволила себе всхлипнуть. А раз хлипнула - и залилась плачем, безудержным, как уход живого в смерть.


Почему?

Потому что, сидя в "Перадоре", я подумала: "Мой новый Пашка мне подмигнул". Это было прескверно. Интуиция подсказала мне, что я встретила очередного мужика своей судьбы. А разум тут же прогнозировал, что ничего доброго из романа с поэтом не выйдет. "Мало тебе Багрянцева?!"


Глава IV

Романтический вечер завершился дома чаем со скудной приправой полузасохшего шербета и легкой головной болью - наверное, от пива и сигарет. И не очень легким раскаянием, что не так себя повела, сожалением, что...

Я обругала себя матом и уговорила спать.

А будничное утро началось неожиданно.

В неотличимую в осенней предутренней темноте от десятков своих товарок минуту меня подбросило на койке. Галлюцинация (в бредовом сне Константин Багрянцев пел всю ночь "Ничего у нас с тобой не по-лу-чит-ся!...") оказалась что-то слишком звуковой. Ошалело повертела головой по углам...

- Надежда! - повторила форточка, как репродуктор.

Я высунула в нее растрепанную голову.

Посреди сухаревского колодца-двора покачивался в задницу пьяный организатор поэтических вечеров Павел Грибов.

- Надежда! - снова завопил он, и еще несколько фрамуг отворились с порицающим скрипом.

- Чего тебе? - невежливо спросила я.

- Доброе утро, - объяснил Павел Грибов.

Перевел дух и продолжил:

- Мы только что разошлись... Из нашего клуба. А потом из круглосуточной блинной... И я решил зайти к тебе в гости. На чашку чая. Ты меня, правда, не приглашала, но чай - это то, на что можно заходить и без специального приглашения. А я очень люблю чай. Только я не знаю твоей квартиры, а еще у тебя код на подъезде. Как быть?

Весь дом оказался в курсе пристрастий Грибова. Очень мило. Даже если я его прогоню, память о предрассветном визите навсегда останется в сердцах соседей... Не хитри, Надька, ты просто ищешь повод его впустить! Ты хочешь, чтобы он вошел... и задержался... не хватило тебе Багрянцева, чтобы поумнеть...

- Три-четыре-девять, квартира девятнадцать.

Чай он пил внушительными глотками. Я, наверное, впервые увидела, как люди пьют, лежа на спине.

- Еще?

- А? Еще? Да нет, Бог с ним, с чаем... Знаешь, зачем я пришел?

- Чаю попить.

- Да брось ты, сердце, это предлог... Понимаешь... Когда ты побежала... Мне показалось, что ты побежала от меня. Послушай! Я очень не хочу, чтобы ты убегала из моей жизни. Есть в тебе что-то такое, что... очень не хочу быть без тебя... Ясно выражаюсь?

Скифскому коннику не оставалось ничего, кроме как... бросить оружие. Подсесть к Пашке.

- Можно, я посплю? - сказал Павел Грибов, лаская мою руку. - Вообще-то я хочу совсем другого... Только у меня сейчас не выйдет, я себя знаю. Ты не рассердишься?

- Ничего у нас с тобой не по-лу-чи-тся, - пробормотала я ночную заморочку.

- Отвратительная песня! - патетически заявил Пашка. - Омерзительный текст, набор бессмысленных слов с претензией на постижение вековечной мудрости!

- Полегче на поворотах - это моя любимая песня!

- Я лично займусь исправлением твоего дурного вкуса, - великодушно обещал Пашка. - Но потом. Сначала я посплю. А потом... нет, ты точно не рассердишься, если я сначала посплю, а самое главное будет потом? Я бы очень хотел сейчас, но... не поднимется. Ты подождешь?

- Мне на работу, - напомнила я. - И у меня одни ключи. Выбирай - ты будешь спать в другом месте, или я тебя запру.

- Я очень не люблю ультиматумов! - пафосно заявил Павел Грибов. - Не говори со мной в ультимативной форме, пожалуйста. На первый раз прощаю. И вот что... я не могу спать в другом месте. Я вообще ничего не могу делать в другом месте, где не окажется тебя. Поэтому... Запри меня. И приходи с работы пораньше, сможешь?

- КЗОТ устанавливает восьмичасовой рабочий день, и мне в редакцию ехать час. Я дома обычно к восьми или даже к девяти вечера... А ты всегда приходишь к женщине в пять утра на чашку вечернего чая?

Мне ничего не ответили - гость ушел в сон легко и естественно. Сладко почивал, смежив веки рассеянно-наглых глаз, и был таким моложавым и милым! Мне же осталось заняться делами - заботой о том, кого приручила... или хотела приручить.


Вечером того же дня выглядела я весьма комично. Я ходила той осенью на шпильках длиной и толщиной с хорошо заточенный карандаш, в кожаной куртке до талии, в облегающих черных бриджах. К этому стилю прилагались серебряные болты в ушах, продуманный беспорядок челки -- и два пузатых пакета "Перекресток" в руках, раскорячившие мою поджарую фигуру на весь тротуар. Пашку кормить.

Из-за своей ноши я потеряла мобильность и все время роняла с плеча дамскую сумку, поднимала ее, извиваясь ужом, преграждала людям дорогу. От метро до дома меня пять раз обругали и десять раз отпихнули в сторону, идя на обгон. Перед дверью подъезда я свалила поклажу на асфальт и долго переводила дыхание, одновременно шлифуя в уме, что я ему скажу. Долго ковырялась ключом в замке, ногой придерживая то один, то другой пакет. Особенно ревниво я оберегала тот, что с водкой.

Когда створки моей внутренней филенчатой двери распахнулись, и я в сопровождении мешков ввалилась внутрь... Едва не наступила на что-то большое, темное, крестообразно раскинутое на пороге. Выдала горловой придавленный вопль, похожий на сторожевой клич скифских конников. Пакеты громоздко обрушились на пол.

Большое и черное подняло всклокоченную голову - это был коленопреклоненный Пашка.

Он воздел руки и возгласил:

- Явление богини!!!

И со знанием дела притянул меня к себе за талию:

- Спасительница явилась! Спасительница снизошла! Знай - я истосковался по твоему светлому лику!

- Пусти, там водка разобьется! - забыла от неожиданности отрепетированную речь. Пашка, видимо, того и добивался. Похмелье у него уже, видно, сменилось дурной веселухой, иногда прорезающей долгий запой. Рот не закрывался - намолчался, бедняга, за целый день!

- Водка?! Кто сказал - водка?! Богиня газетной передовицы предстала перед смертным, чтобы произнести великое слово "водка"?! Ты - сама жизнь! Ты - прелесть и упоение! Я не зря ждал тебя, как луча света в темном царстве! Этот луч не только укажет мне дорогу - пардон - в туалет! Он еще и принес мне светозарный напиток!...

Я беспомощно рассмеялась и повела гостя к искомому кабинету.

- И ванна мне тоже нужна, - прозаически сказал Пашка.

- Она рядом. Зубная щетка у тебя с собой? - язвительно спросила я.

- Всегда! - не растерялся Пашка. - В правом кармашке сумки. Принеси, пожалуйста.


Умытый и причесанный, Павел Грибов выглядел уже не между двадцатью и сорока, как спросонья, но на твердые тридцать. Даже на двадцать девять с половиной. Кухня "пеналом" была ему узка в плечах.

Он глянул через мое плечо на банальные пельмени, булькавшие на плите в ковшике.

- Мать Тереза! Пельмени очень кстати. Но знаешь... я же тебя не за тем ждал.

- За водкой, что ли? - сыронизировала я. - Только под пельмени!

- Водка тоже окажется кстати, - дипломатично подтвердил Пашка. - Только я имел в виду нечто другое...

В движении, каким он сноровисто ухватил немаленькую меня за пояс и перебросил через плечо, скрывалась прапамять предка-воина, набивавшего чужим добром заплечные мешки и седельные торока, а напоследок кидавшего поверх луки красивую полонянку - пригодится! Правым локтем "выбил" дверь в комнату, притормозил только около незастеленной кровати, куда и пристроил пленницу. Молниеносно смотался запереть дверь изнутри и встал на колени около койки, возбужденно дыша:

- Ты что, ничего не поняла? Молчи!... С тебя станет сказать "нет"! Не поняла, что я в тебя влюбился с первого взгляда, черт побери?!


- Надя! - царапалась в дверь бабушка Софья Кирилловна, соседка, ровесница первой мировой. Царапалась давно, деликатно и неотступно. - Надя! Твои пельмени уже давно выкипели! Вода залила газ! Хорошо, что я учуяла запах и выключила конфорку! Надя, нельзя так невнимательно относиться к делам!

- Спасибо огромное, Софья Кирилловна! - отвечала я слабым голосом. - Спасибо, что выключили газ. Извините за беспокойство. Я сейчас все приберу. Простите!

Выйти в коридор я стеснялась - казалось, прожгу блудливыми и радостными глазами дырку в обоях.

- Там говорят про пельмени? - зашевелился рядом Павел Грибов, ревнитель высокого искусства и потрясающий знаток искусства любви. - Послушай... я боюсь спугнуть твои блаженные мысли - а что они блаженные, видно по лицу, - но, может быть, настала пора пельменей?

- Ты вообще кто? - спросила я, подпирая щеку локтем, локоть - подушкой, сворачиваясь на разбомбленной постели калачиком и глядя, как ест он - бес-искуситель, эстет, организатор поэтических вечеров, ненавистник пошлости и масскульта, противник журналистики, великолепный любовник, тезка отца моей дочери. Больше я про него ничего не ведала.

- Я вообще поэт, - исчерпывающе ответил Павел Грибов и схлебнул с тарелки бульон, как купец с блюдца чай. - А ничего нет поесть?

Я немножко испугалась. Приготовила и подала все, что было в пакетах с продуктами. И повторила свой вопрос.

- Что тебя интересует? Ты что, на работе? Я поэт.

- Голодный поэт, - не удержалась от легкой колкости вечно живая во мне журналистка Степнова. - Это все, что я могу о тебе знать?

- Нет. Еще ты можешь знать - должна знать - что я тебя люблю.


И два последующих месяца Грибов мне доказывал, насколько сильно он меня любит.

В горизонтальном положении, ничего, выходило убедительно, а в вертикальном... в вертикальном положении при мне Пашка оказывался либо сразу после прихода в гости, либо непосредственно перед уходом. Третьего не дано - он ведь умел кушать лежа. Уходов Грибова было арифметически столько же, сколько приходов, но мне почему-то казалось, что первых гораздо больше. Потому что гораздо чаще я жила без него, чем с ним. Потому что ритм появлений любовника был прихотлив и не поддавался моим потугам разгадать его. Потому что и в "Перадор" он меня приглашал далеко не всегда. По его словам, он там торчал почти каждый вечер... пардон, не торчал - работал. Но мне на Пашкину работу позволялось приходить лишь с его разрешения. О бабкиной квартире, имении Павла Грибова в Марьиной Роще, я только слышала. В гости меня туда не приглашали никогда. Тем более - не предлагали пожить. А себе, любимому, ко мне на Сухаревку он позволил приходить по своему желанию. Но даже от редкого присутствия Павла Грибова в моей сухаревской коммуналке стало шумно и... волнительно.

Что греха таить - я почти влюбилась в Пашку. Чтобы говорить с ним на одном языке, я бессознательно изменила свою речь - стала чаще употреблять стихотворные цитаты, поминать фамилии великих. На эти усилия Грибов зрел весьма снисходительно, а прочитанные мною строчки оценивал: "Хороший текст!" или, чаще: "Плохой текст!" Ему как раз не нравилось, что я стараюсь приобщиться к поэзии - ее он считал своей вотчиной. И, конечно, речи не могло быть, чтобы посвятить мне стихотворение, даже шуточное.

- Я пишу ни о ком и ни для кого. Разве только о себе, - предупредил меня Грибов едва ли не в первую ночь. И всякую встречу возвращался к этой теме. А когда я начитала Пашке кое-что из Багрянцева (мне, любимой), он скривился:

- Слабые тексты. В отдельных местах проглядывает что-то живенькое, но такое чахлое, такое беспомощное... Видно сразу, что не мастер их писал, а так, ученичок... подмастерье, и никогда ему мастером не стать.

- Постой! Возможно, ты знаешь этого подмастерья. Он тоже в Литике учился. Семинар поэзии, руководителя, правда, забыла, зато сам носил платок под Вознесенского...

- Я не могу помнить всех бездарностей, с которыми меня сводила судьба! - величественно ответил Пашка. - Человек, который хочет быть похожим на Вознесенского, не вызывает во мне ни интереса, ни - тем более - симпатий.

Я даже обиделась за бывшее сокровище:

- Не слишком ли мало внешнего признака, типа кашне, чтобы определить степень бездарности человека?

- Наденька, сердце, более чем достаточно! Поэзия не требует подтверждения внешними атрибутами. Она либо есть, либо ее нет. Чаще, увы, нет. Тем более - в Литинституте. Не знаю, как плохо нужно писать, чтобы не приняли в Литинститут...

- Ну, мало ли кого туда принимают...

- А что ты так завелась из-за этого Багрянцева? Он тебе кто? - вдруг спохватился Павел.

- Бывший муж! - запальчиво призналась я.

- Ах, сердце, извини, не знал, что ты его до сих пор любишь...

Тут же выяснилось, что писать плохие стихи - гораздо худший грех, по Павлу Грибову, чем - для признанного гения - жить вне рамок обывательской морали и порядка.

- Безумие гения - идиотский обывательский миф, которым толпа отвечает великим людям. Если за норму брать сантехника дядю Васю... или журналистку Надю... то гении, безусловно, патология. Но я предпочту ее.

- А то, что все гении безнравственны с точки зрения общепринятой морали? То, что они переступают через своих близких? Примеров сотни: Гоген бросил без средств к существованию жену с детьми, Ван Гог всю жизнь тянул деньги с брата, Пушкин, сам знаешь, ни одной юбки не пропускал, Лермонтов...

- Ты так примитивно рассуждаешь, что слушать тошно. Но тебе, надеюсь, понятно хотя бы, что эти люди запомнились последующим поколениям - и не за их безнравственность, как ты выражаешься, а за то, что они создали.

- То есть ты оправдываешь скверность натуры, если эта натура создала в искусстве что-то значительное?

- Я хочу сказать, что скверный человек не может создать в искусстве ничего значительного - это аксиома! Возможно, что гении не образчики нравственности... по крайней мере, обывательской нравственности, - рассуждал мой возвышенный любовник, выставив босую ногу из-под одеяла и веерообразно поводя пальцами. Совершенно гениальное движение! - Соотношение "плохой человек - хороший автор" типично для средних поэтов. Большой поэт не может быть плохим человеком, вот и все. Просто обыватель и человек искусства мыслят в разных плоскостях, и ты, сердце, мне лишний раз демонстрируешь, насколько велика пропасть между этими плоскостями. Я уже весь язык оболтал, а тебе впрок не идет. Поэтому дискуссию считаю закрытой. Займемся делом, в котором ты подкована, - "Make love don't war", вспомнила я плакат из квартиры Дзюбина.

- Паша, но для чего надо это высокомерие? - пресекла я его растущую сексуальную активность. - Ты же не будешь отрицать, что гении часто переносят лишения, отрекаются от бытовой устроенности, мыкаются, как неприкаянные, терпят непонимание... как вот ты от меня... Зачем, Паша? Тебе лично - зачем это?!

- Тебе знакомо такое понятие - "ноосфера"?

Так я второй раз после окончания института услышала слово "ноосфера". На лекциях по философии меня однажды прельстила гениально-изящная концепция оболочки Земли, состоящей из мыслей и чаяний всех, живущих и дышащих под Солнцем. Неуклонно развивающейся, меняющей и оберегающей нас от хаоса и безмыслия Вселенной. Наверное, я поняла Вернадского слишком примитивно... И все же существовать внутри "мыслящей" оболочки казалось уютнее, чем без ее защиты.

Но я никогда не думала, что у философской категории может быть крупное славянское лицо Пашки Грибова.

- Учение Вернадского? Безусловно!..

- Так вот, гении тем и отличаются от пошлой массовки, что живут ради единой цели: чтобы их мысли, их чувства, их дела влились в эту "мыслящую" оболочку земного шара. Пусть это случится через сто, двести, тысячу лет, но мои стихи окажутся в ноосфере, а от большинства моих современников останется тире между двумя датами, и даже могильные плиты к тому времени рассыплются в прах... Моя ментальная сущность уже сейчас пребывает в ноосфере.

- Ты, значит, гений?

- К вашим услугам, мадам. Как можно быть такой непонятливой, чтобы связаться с гением... ну ладно, этот эпитет ко мне станет применим в будущем, лет через пятьдесят, пока - просто поэт высочайшего класса... и не догадываться об этом. И пренебрегать моим предложением заняться, наконец, тем делом, в котором тебе нет равных... я таковых еще не встречал... дай губы...

- Паша, но зачем же ты со мной, если я такая тупая?

- Ты трахаться умеешь хорошо. Отлично умеешь, сердце! Я сейчас сгорю от желания, пока ты умничаешь, вместо того, чтобы отдаться процессу...


Подозреваю, что он ценил во мне также бытовые удобства. Приходя на поздний ужин, Павел Грибов не интересовался, откуда в тарелке, подставленной ему под нос, появляется еда, и сыта ли хозяйка. Плейбой, истово презиравший журналистику, не гнушался водкой, купленной на деньги с запахом типографской краски. И в долг не стеснялся попросить у меня, безотказной. Эвфемизм "в долг" означал спонсорскую помощь. Мотивировал займы Грибов безыскусно и трогательно, как Карлсон, отнимающий у Малыша банку с вареньем:

- Мне больше не у кого занять, сердце!

И я... вынимала купюры из тощего кошелька либо из бурундучьих тайничков, раскиданных по всей сухаревской коммуналке. Глупо - но хотелось сделать ему добро, чтобы он полюбил меня сильнее! Но отношения склеивались по иной схеме - кособоко, в точности по стихам Константина Багрянцева, не тем будь помянут: "То любовь, то беготня, то покой, то нервы..." Пашка раз перенес меня через лужу на руках, поцеловал взасос, поставил, как канделябр, сказал: "Сердце, извини, мне пора, увидимся!" - хотя три минуты назад и речи о прощании не было - и рванул через Садовое кольцо поверху, бывалый москвич!

Так и строился между нами роман. А я со своей цепкой памятью, зорким глазом и терпением воина-степняка выжидала, как в засаде, что еще выкинет житель ноосферы Павел Грибов.


О! за этим дело не стало!

Раз Павел Грибов пропал без видимых причин - не ссорились, не спорили о русской культуре, не квасили вместе до беспамятства, чреватого вопросами "А что вчера было?" и неприятными откровениями. Пропал просто - утром простился со мной жадным поцелуем и возгласом "До вечера, сердце!", сбежал по лестнице, торопясь на раннюю встречу с каким-то приятелем, не пришел и не позвонил. В тот вечер я тревожилась за любовника чуть ли не больше, чем за дочь.

Самолюбие не позволило мне звонить по мобильным Пашкиных друзей, а его телефона я не знала (!). Компромисс, на который оно, скрипнув, согласилось - на третий день после пропажи любовника придти вечером в "Перадор", угнездиться за своим столиком и послушать разговоры вокруг. Вдруг да выяснится, что Павел Грибов отбыл в загранкомандировку (ушел в запой, постригся в монахи, скоропостижно женился, попал в тюрьму за распространение наркотиков, тьфу, тьфу, что я несу!).

Публика подобралась - как нарочно, сплошь незнакомые физиономии. Мир - бардак, люди - его сотрудницы, кабачок дерьмовый, кухня плебейская, спиртное паленое... Я вяло выпила порцию пива, ощущая себя засланным казачком, которого не туда заслали. Пиво не доставило желанного расслабления. Вдобавок на сотовый позвонила Ленка - сама набрала номер, бабушка только ее за руку держала! - и стала канючить: "Пиезжай! Сича-ас пиезжай!" От сочетания всех этих факторов я - брошенная Пашкой, бросившая Ленку! - точила слезы в полную пепельницу и самозабвенно жалела себя. Даже словила за хвост мрачное мазохистское удовольствие "Вот я умру, а вы все заплачете и поймете!"

Но умереть мне помешал русский примитивист Василий Сохатый (подлинная фамилия!).

- Надежда, ты?! - негаданно удивился он.

- Разве я так изменилась с воскресенья? - ответила я. И Васька, приземлившись за мой столик, завел бодягу: отчего я грустная, не болит ли у меня где, не купить ли мне пива, раз уж я с Пашкой поссорилась... Чудо прозорливости пришлось мне не по вкусу:

- Кроме Павла Грибова, в мире нет людей?

- Чего? - оторопел Василий.

- Раз я плачу, то другой причины, кроме Пашки, не может быть? Нет других людей, из-за кого мне переживать?

- Да я думал... - стушевался примитивист. Он был славным, простым и добрым парнем, очень похожим на то животное, фамилию которого носил, и даже послушничество в ордене русской наивной поэзии не испортило его бесхитростную натуру.

- Индюк, - говорю, - тоже думал. С чего ты взял, что мы поссорились?

- Да я, Надь... Пашку сегодня видел, он ничего такого не сказал... Только он пошел к Сотскому, а ты, гля, здесь...

Неимоверное облегчение затопило грудь: "Жив, собака!"

На радостях я угостила Сохатого пивом, мы заболтались и почти весело трещали до тех пор, пока он не пристроил лапищу мне на плечо.

- Это что это?

- Ты же мне давно нравишься... - залепетал уже поддатый Вася. - Я ж не Пашка, я ж тебя не обижу, Надюш... - но руку снял.

- Кто меня обидит, тот дня не проживет, - предупредила я. - Вот еще, новости. Я тебе что - ресторанная девка?..

- Нет, ну что ты... Ты классная... Я, наверное, для тебя плоховат... А я тебе стихи написал, хочешь, прочту?

В "Перадоре" на этот вопрос не полагалось отвечать "Нет!". Героем Сохатого был сельский оболтус, которого хочет женить мать на одной из соседских дочек - а он резко против.



" - Она что слово - про невест, что взгляд - на окна их,
А я дом их обхожу, как яму с лужею.
Скрипят калитки старые мне вослед: "Жени-их!" -
А я водку пью, мать не слушаю..."


(Стихи рязанского поэта Владимира Воронова)

Честно сказать, мне, с моим суконным рылом, такая поэзия больше была по нраву, чем эстетический мат Владислава. В чем я и призналась сдуру Сохатому. А у него заполыхали глаза, и рука воровски легла на мою талию.

- Понравилось? Правда? Супер!.. Ты очень классная, Надь!.. Я вот и Пашке говорю - она классная, а ты с ней так... А он, знаешь, чего? - придвинулся ко мне Сохатый совсем тесно. - А он мне сегодня и говорит: если классная, то можешь сам... с ней... попробовать... он не против... А, Надюш?..

Я оттолкнула все гамузом - Ваську Сохатого, кружку пива, стол - и вскочила, выпрямившись.

- Что-о?!

Где-то внизу кружилось испуганное лицо Василия. Он не мог сфокусировать на мне взгляд.

- Что ты сказал? Повтори!..

- Надя... - он трясся, как пойманный воробей, - Надь, ты прости... Ради Бога, Надь! Это не я сказал, это Пашка сказал... Я ему про тебя - что ты мне нравишься... он говорит, сам попробуй... Не возражаю... Вот и все, Надь... Ты очень сердишься?

Сердилась ли я? Нет, чтобы выразить степень брезгливости, затопившей меня мутным шквалом, это было слишком бесцветное слово. Для Пашки я не могла подобрать определения... А Василий Сохатый показался мне в ту минуту шакалом Табаки. Я хотела объяснить это недоделанному примитивисту... но махнула рукой и пошла восвояси, кинув возле пивной кружки Лося несколько сотенных бумажек. Расплатилась.


Он подбоченился в дверном проеме, а под мутной лампочкой прихожей подбоченилась его зеркальным отражением я. Выжидала.

Непокорный варяг сломался первым. Но начал, по своему обыкновению, с фанаберий:

- Ты даже не спросишь, где я был?

- Хочешь - скажи.

- А тебе это нужно?

- Тебе, наверное, нужнее...

- Извини, может быть, мне уйти?

- Как пожелаешь.

Он пожелал не уходить. Пожелал традиционных пельменей под водку. Пожелал рассказать о своих достижениях последних дней. Пожелал поведать, что у него готовятся публикации в двух "толстяках" и что его приглашают на какое-то московское радио рассказать о проекте "Ангаже". И - под занавес вступительной части - пожелал признаться, где все-таки был.

- Наденька, сердце, мужчина - существо полигамное... - началось признание.

- В смысле - производящее много шума? - уточнила я. Этого оказалось довольно, чтобы обойтись без прелюдии.

- Суди меня, как хочешь - я был у женщины. - Пауза. - Надя... Я был у женщины, которую люблю.

Такого я прямо и не ожидала - сердце в горле бултыхнулось, породив боль в грудине. Гулкий отзвук удара по чувствам был мне давно знаком - первая любовь, Пашка, Багрянцев не щадили меня. "Ты же сильная! Ты же выдержишь!" - твердили они разными голосами на один лад. Но за то время, что я была сама по себе, я научилась усыплять даже воспоминание о саднящих любовных ранах. И вот Павел Грибов с ловкостью опытного хирурга сделал очень болезненный разрез "оборонительной ткани".

- Есть на свете женщина, которая мне дороже всех благ мира. Я ее люблю. Более того - она живет в моем доме. Она молода и... неискушенна, она верит мне, верит в силу моего чувства... Я не могу сделать ей больно... Не могу, чтобы она разочаровалась во мне... Потому что вместе со мной она разочаруется во всех мужчинах, - Павел пристально разглядывал батарею. Я присела напротив него, механически закинула в рот сигарету - он, обычно куртуазный, забыл поднести зажигалку. Долго и нудно говорил, как запутался в двух своих Любовях и сейчас не знает, как с нами обеими быть. Однозначно, что его девушка не должна страдать от мерзости нашей с Грибовым связи. Но и бросить меня он тоже не в состоянии. Еще бы, - злорадно подумала я, оставляет меня, водку и пельмени про черный день. Догадка подтвердилась - Павел Грибов открыл мне, что барышня зарегистрирована в общаге Литика и частенько ночует там, чтобы не вызывать подозрений. Такие ночи он считает по праву принадлежащими ему - то есть, на данном этапе, мне. Зато в другие ночи они с любимой девушкой (Пашка странно заикался. пытаясь назвать ее: "Ми..." - а дальше в горле застревало. Милочка? Мисюсь? Мими?) живут у Грибова в Марьиной Роще. На первых порах такая полигамия гения забавляла. А теперь вот стала тяготить. Произнося это все, он поводил плечами, как в лихорадке. Вероятно, совесть почесывалась.

Когда признание иссякло, я позволила себе три вопроса. Как в экзаменационном билете - две теоретические выкладки и задачка. Первый оказался легким:

- Думаешь, никто из твоих приятелей еще не проболтался?

- Что ты! Это исключено! Они все люди чести! Поэтому я очень благодарен тебе, что ты не делаешь на публике резких жестов... Скрываешь нашу связь... Надя, поверь...

- Настолько благодарен, что решил подложить меня Сохатому... Это как?

Грибов стал изучать вместо батареи свои носки. Носки требовали штопки. Запинаясь, что совсем ему не шло, он блеял: запутался, пытался решить проблему методом Александра Македонского, зная, что я нравлюсь Сохатому, благородно решил переуступить ему любовницу - "а вдруг у вас с Васькой что-то получится?!" Но когда Сохатый ему передал, как я психанула, устыдился. И более того - испытал облегчение, ибо не выжил бы, если б я согласилась его оставить. Пошел бы и утопился прямо сейчас в Москве-реке. Нет, в Яузе - она не замерзает.

Задачка нравственного свойства была, на мой взгляд, еще сложней:

- Предлагаешь мне придумать оправдание твоему положению? Не выхода из ситуации ищешь, а приемлемую, достоверную ложь для своей подруги хочешь состряпать. И чтобы я тебе в этом помогла, да?

А на взгляд Грибова - примитивной:

- Да, да, черт возьми! Ты угадала! Я не хочу с тобой расставаться, но не знаю, как быть!.. - Я хочу жить с другими, а спать с тобой. Между прочим... ты можешь не верить, но когда я кончаю со своей подругой... для меня самое главное - не сказать: "Надя!" Потому что в этот момент я всегда представляю только тебя. Ты - мое обозначение оргазма. Высшего наслаждения... Ты очаровательная женщина... Ты такая пикантная стерва в постели... такая огненная, такая ласковая... что я, и в самом деле, не могу представить себе жизни без тебя.

- Ладно, я тебя оправдаю перед собой и твоей невинной подружкой! А ты, приняв на веру мои оправдания, опять пойдешь блядовать! И рано или поздно тебя рассекретят, и твоя девчонка узнает, какой ты сексуальный гигант! Не так?! - нет ответа.

Этот вечер следует считать ключом к нашему с Пашкой разрыву. Естественно, разбег был неизбежен... раньше или позже... Ну, считайте меня слабой на передок, безнравственной тварью, но захотелось задержаться при нем еще на какое-то время. Думаю - профессиональное любопытство взыграло...

Но Пашка умудрился нанести мне еще несколько метких ударов.

В разгаре любовного единоборства, приподнявшись на руках, он внезапно взглянул с беспокойством мне в лицо:

- Надя! Послушай... А ты точно... с Сохатым... не того? А то у него недавно находили триппер... Ты... здорова? Надь, я не за себя беспокоюсь, а за другого человека...

И попробуй в таких условиях получить заслуженный оргазм!

А потом, в безмерной неге, забыв ладонь на груди усмиренной (как он думал) любовницы, Павел Грибов размышлял вслух, что я опасный противник, настоящий друг - и потому могу стать настоящим врагом. Вскрытый нарыв в душе спровоцировал его необыкновенную говорливость.

- Надя! А ты хотела бы как-нибудь съездить со мной в Подмосковье, в дальнюю деревню?..

- Чего я там не видела? - искренне удивилась я, провинциалка, лимитчица, штурмующая Москву, та самая: "Понаехали тут! Сидели бы в своей деревне!"

- А вот представь себе, сердце... покой, тишина... аромат садов... сеновалы... дорога, уводящая в лесок...

- Свежий воздух, парное молоко, автобус два раза в неделю - туда - во вторник, обратно - в пятницу, пьяные мужики, дебильные дети, заколоченные дома... - продолжила я, попадая в его мечтательную интонацию.

- Какая ты ядовитая! - скривился и сплюнул он.

- Просто я приехала из паршивой Березани, на деревню насмотрелась, друг мой Пашенька, а твои представления о ней лубочные, откровенно фальшивые. Ты себе мнишь мечту столичного плейбоя - тишина, покой, сеновалы, деревенские красавицы - кровь с молоком и навозом... А на деле деревня - глушь, нищета и отсутствие цивилизации. За редким исключением.

- Слушай, а вот мы в Переславль-Залесский ездили с приятелями на выходные... К одному другу... Девиц не было, успокойся - чистый мальчишник. На второй день мы нашли на окраине городка крохотное кафе, пивнуху, осененную березами. Пиво там было разбавленным до неприличия, зато атмосфера - потрясающей. Она просто убаюкивала! Мы сели на разножанровые стулья за обшарпанный пластмассовый стол и до отхода автобуса никуда не пошли. Часов пять сидели. Пили пиво и наслаждались сонным царством предместья. Ты знаешь, я там был счастлив, почти как сейчас. И сегодня, мотаясь по Москве, я вдруг вспомнил это кафе и очень захотел снова туда! Провести в нем несколько часов, зарядиться энергией, полюбезничать с продавщицей... Она была совершенная простушка, молодая, но уже располневшая, сильно накрашенная, и все же миленькая. Такое примитивное кокетство, такие очаровательные передние золотые зубы - по тамошним понятиям о красоте... Я очень хочу. чтобы мы поехали туда с тобой, когда станет тепло, и они вновь вынесут на улицу тот ужасный стол и пару стульев...

- Но что я буду делать, пока ты будешь клеить продавщицу пива?

- Бдить мою нравственность, естественно.

- Следить, чтобы ты не изменил с этой ларечницей своей любимой и мне?

- Ч-черт!.. Я говорил о другом. Я был в Сочи, в Кисловодске, в Клайпеде, даже в Болгарию ухитрился смотаться с делегацией литераторов, но нигде на земле не испытывал такой полноты отдыха! И сегодня, сейчас, обнимая тебя... Ты напряженная, как струна, что понятно. Я тоже весь на нервах... Ситуация идиотская, верно... Требуется разрядка, иначе мы с ума сойдем! И я вдруг вспомнил Переславль-Залесский - какая нирвана снизошла на мою душу, Наденька, если бы ты знала! Если бы я мог перелить в тебя то блаженство!.. Так явственно представил пивнуху на окраине, затосковал... прямо увидел, как в кино, что мы с тобой сидим за тем колченогим столиком, пьем пиво и смотрим друг на друга... Я написал стихи, сердце. Хочешь, прочту?

Это было революционное свершение. Никогда раньше Павел Грибов не оказывал мне чести первой услышать его новые творения. Они до меня доходили только в "Перадоре", осолидненные микрофонным гулом. И я доверчиво пристроила лицо на плечо Пашки, ушную раковину - к самым губам, приготовилась внимать...

... и очень пожалела о выбранной дислокации, ибо она не давала смеяться, а меня так и распирало. Не могла я, периферийно прописанная, иначе реагировать на столичные иллюзии Павла Грибова! Они были столь же далеки от реалий маленьких городов, сколь представления народников девятнадцатого века от истинного быта и нравов обожаемого ими народа. Нет, конечно, стихотворение было отчасти ироническое... Мол, хорошо бы осесть в тихом провинциальном городке, обаять богемным шармом продавщицу пива, чтобы она в твою кружку цедила только чистый солод, и на закате читать ей стихи.

На пассаже:

" - Чтоб, как Родина, щедро поила меня

Продавщица "Очаковским" пивом...

Пусть бранятся подруги, слезами звеня -

Я в деревне останусь счастливым!.." - я, грешная, пискнула и свернулась креветкой под одеялом.

- Что с тобой? - недовольно прервал чтение Пашка.

- Судорога ногу свела, - нашлась я. Для вящей убедительности подрыгала ногой, чтобы тряслись не только плечи.

Павел дочитал пивную элегию, но уже без начального задора. Кисло спросил:

- Ну, что, не понравилось?

- Ты - гений! Гений допущений! - яро заявила я, выползая из-под одеяла. Профессия научила меня делать лицо. Потребное выражение, наспех надетое, сидело на должном месте прочно. - Наконец-то я поняла, какая она, ноосфера...

В конце концов, мне было не привыкать к "ноосферным явлениям" - Пашкиным взрывам, резким, как детская неожиданность. И он заслужил от меня щелчок по носу, разве нет?

Гений Грибов сорвался с койки, будто подброшенный пружинами, и, одеваясь, сбивчиво кричал, что все бабы одинаково убоги и не достойны слушать его стихи и постигать его мечты. Я скорбно наблюдала за лихорадочными сборами. Пашка убежал в ноябрьскую ночь, нахлестанный раненым самолюбием. Как только за ним захлопнулась входная дверь, я дала выход водопаду истерического смеха.


Глава V


Мое alter-ego, скифский конник, устремился в неизведанное. Ему, как всякому фаталисту, вскоре поступил сигнал свыше - "Там дорога!".

Судьбоносная веха выглядела банально: объявление на последней полосе еженедельника "Сейчас", втиснутое между двумя комиксами. Еженедельник "Сейчас" считался желтым, как авто "Дэу" корейской сборки, вопреки внешней густопсовой радуге по серой бумаге. Специализировался на нижнем белье звезд эстрады. Фото сиятельных трусов и бюстгальтеров занимали две трети полос. Статьи походили на подписи к снимкам. Разнообразили безразмерную экспозицию исподнего материалы мистического толка - откровения провидцев, воспоминания воскресших, веселые покойнички и прочая нечисть - и секс во всех позициях (в том числе в гражданской).

Предпоследний номер "Сейчас" лежал у меня на работе под электрочайником в роли термостойкой подставки, был покороблен, но еще читабелен. Прихватила его, чтобы веселее скоротать чаепитие. Тут-то мне и бросилось в глаза объявление, восхитительно свежее на фоне комиксов по дореволюционным анекдотам. "Требуются корреспонденты в отделы светской хроники, новостей, политотдела, непознанного... Обращаться по телефону..."

Я допила чай и якобы забыла газету на своем столе. Призыв меня зацепил, но я еще колебалась и пыталась сама себя обмануть: "Откуда звонить - отсюда, что ли? Миллион ушей..." Но карты мои тасовал сегодня настойчивый ангел, и через десять минут сосед по кабинету, сотрудник "Периферии", облеченный правом писать авторские материалы, стал собирать заплечную сумку: пошел в зоопарк, готовить предновогодний репортаж про обезьян.

Одна в кабинете, только последняя рохля не позвонила бы по тому телефону.

Ответили мне таким тоном, словно звонки были вовсе не желательны. Потом еще минут пять переключали. После блуждания по волнам мини-АТС я услышала энергичное сопрано:

- Слушаю вас!

Последовала процедура представления. Я вовремя вспомнила, что пару раз березанская вкладка "Сейчас" брала у меня материалы, чем и козырнула. Козырь не произвел впечатления на собеседницу - это оказалась замредактора газеты, она, в свою очередь, вылила на меня ушат московского газетного снобизма: работа в региональных изданиях, даже в нашем, ничего не значит. Можно там быть хорошим корреспондентом, а здесь элементарно не потянуть. Желательно приходить к нам уже с готовой агентурной сетью - швейцары в ночных клубах, санитары в моргах, оперативники из милиции. - Приходите в понедельник, часам к девяти... нет, к половине десятого. Принесите свои материалы, я их посмотрю. - Отбой.


Галина Венедиктовна была невозможно крученой бабой от тридцати двух до шестидесяти пяти - эдакой динамо-машиной в безупречной юбке из твида, стильной черной водолазке и коллекционной серебряной сбруе. Я чувствовала себя перед ней нахальной школьницей. Чтобы не осрамиться перед прошедшей огни и воды московской журналисткой, я опустила очи долу - на богатые, белого металла, кольца замредактора.

- Да, это неплохо, но мелко... А вот это полная чепуха... А это в Москве даже показывать стыдно, - наманикюренные ногти хищно терзали мое потрепанное портфолио. - Какую чушь у вас в Березани пишут, страшно подумать... "Сейчас" на местах просто вредит престижу издания... А со звездами вы работали? Нам не нужны певцы областных филармоний, нам нужны стопроцентно раскрученные фигуры!

В ответах Галина Венедиктовна не нуждалась.

- Нет, мы можем взять вас на испытательный срок. Трудовой договор составляется не ранее чем через месяц работы. Но никаких гарантий дать не могу. Вы представляете хотя бы примерно, чем вам придется заниматься?

И опять вопрос прозвучал риторически.

- Вы где сейчас работаете? "Периферия"? Знаю, желтая пресса...

Тут я едва убереглась от неприличного хохота.

- Да что вы все молчите, девушка? Мне, что ли, нужно с вами разговаривать? Я, что ли, рвусь на работу, о которой понятия не имею?

В общем, мы с Галиной Венедиктовной возлюбили друг друга с первого взгляда. Так только женщины могут.

- Мне подходят ваши условия, мне нравится ваша газета, я знаю, что у меня все получится, а первую тему, пока, для пробы, я предлагаю в рубрику "Непознанное".

- Странно, обычно все молодые просят разрешения бегать по тусовкам, - дернулась замредактора, - но вольному воля...

- Спасибо за "молодую", я, видно, уже стара, - не удержалась я. - Мне всегда удавались материалы с загадкой.

- Ну-ну, - саркастически хмыкнула потенциальная начальница. - Посмотрим, как вам это здесь удастся. Что за тема?

- Человек, который накликал сам себе смерть. На реальных фактах.

- Не надо тавтологии - слово факт означает реальность, и ничто иное...

- Человек накликал себе трагическую гибель. Он не накладывал на себя рук, не искал опасных приключений, - он писал стихи, в которых призывал смерть, и она пришла.

- М-м-м, не знаю, что из этого получится... Попытайтесь! Мы, во всяком случае, от вашей попытки ничего не теряем. Только не вздумайте злоупотреблять его стихами - широкой публике рассуждения о культуре и тому подобном до лампочки, сами должны знать! Богемные герои массовым читателем воспринимаются отрицательно...

- Я все же хотела бы рискнуть...

- Че? Да ради бога. Сроку вам - неделя, материал принесете мне, а лучше прислать вот по этому адресу... - Фотографий должно быть не меньше четырех. Не смею задерживать...


Я рыпнулась было взять в "Периферии" три дня за свой счет, а меня обязали выписать неделю отпуска. Начала шуметь, но одумалась и приняла эти дни как дар Божий - внезапно поняла, насколько сильно устала.


Пашка пожаловал в гости на следующий день - я уже была в отпуске и с готовым билетом на руках. Когда я сказала, что ухожу из "Периферии", поздравил. Сообщила, куда ухожу, - облил презрением: работа в этой гнуснейшей помойке унижает человеческое достоинство. Предложила ему помочь мне устроиться в журнал, который возвышает человеческое достоинство, - в "Знамя" либо "Октябрь" - снобистски фыркнул: даже меня туда не берут, а ты возмечтала!.. Завершил разговор удачно:

- Продаваться за чечевичную похлебку в истории рода людского не ново.

К сожалению, Павел Грибов не сообразил, что именно в этот момент я поставила перед ним тарелку супа и положила ложку. Он беспокойно зашарил глазами по кухне, ища что-то родное и необходимое. Конечно, водку. И очень обиделся, что я заметила: этого божественного нектара на гонорары "Сейчас" можно купить больше, чем на оклад "Периферии". Ибо верно почуял, что я намекаю на его, а не на свой аппетит. Даже метнул в угол ложку и сымитировал уход. Но остался, все съел и выпил.

Как после такой веселенькой беседы можно было сказать Пашке о поездке в Волжанск? Я приняла на вооружение его же метод умолчания главного.

Москва в предзимье выглядела до чрезвычайности мерзкой. Я уныло уповала, что в Волжанске, тысячью верст ближе к югу, будет теплее и радостнее, но мечты мои на следующее утро завязли в сером тягучем небе, облепившем белый куб Волжанского вокзала.


В кабинете начальника пресс-службы областной прокуратуры Волжанска меня мурыжили часа два.

- Предупреждать нужно, - говорил тоскливый капитан, вертя в пальцах мое удостоверение члена Союза журналистов России и не глядя мне в глаза.

- Не было времени, - отвечала я, вертя в пальцах диктофон и время от времени включая его с пистолетным щелчком. Капитан от этих бескомпромиссных звуков заметно дергался. - Командировка на два дня. Проще все на месте выяснить, чем заводить телефонные переговоры...

Он пытался соврать, что следователя, ведущего дело Савинского, на месте нет. Но все же с московским журналистом в провинции обходятся лучше, чем со своим. И капитан сдался, позвонил в прокуратуру.

Со следователем Семеновым процедура представления друг другу прессы и юстиции повторилась с точностью до микрона: "Предупреждать надо..." - "Я уже объясняла вашему начальнику пресс-службы... У меня не было времени на прелюдию..." Потом пошли различия чисто технические: "У меня тринадцать дел одновременно в производстве. Четырнадцатое на подходе. У меня в голове к вечеру - каша! Пареная репа, не мозги! Что я могу вспомнить о деле двухлетней давности вот так, с бухты-барахты? Где мне прикажете материалы искать?" - "Обычно они в сейфах лежат в кабинетах..." -"Грамотная, значит? Представляете себе нашу работу?" - "С восемнадцати лет пишу про криминальные структуры..."

Поладили мы неожиданно. Я судорожно зевнула от вчерашней усталости и сказала невпопад:

- У вас в кабинете табаком пахнет. Можно закурить?

Следователь внезапно оживился:

- А я мучаюсь, чтобы даму не задымить... Можно, пожалуйте!

Такими чудесами полна работа журналиста. Братство курильщиков сыграло свою роль, следователь Семенов прекратил кочевряжиться и перешел на человеческий язык:

- Очень меня не радует, что вы приехали сюда из-за этого дела! Это не единственный, конечно, "глухарь", но весьма неприятный. Все же покойный был значительный, по нашим масштабам, фигурой. Опять же журналист... Общественности хочется видеть в нем жертву режима, а данных за это, хоть вы меня застрелите, нет! А волну гонят! А мне прокурор за это - по шапке! Ищи подоплеку! Ну что я - рожу ему подоплеку политическую? Или там криминальную? И вот, когда я уже задолбался найти в этом висяке ниточки, приезжает журналист из Москвы и начинает с меня тянуть то, чего я и сам, хотите верьте, хотите нет, не знаю! Не зна-ю!.. Зачем вы сутки тряслись в поезде из-за нераскрытого дела?

-Я не из-за дела приехала, - с наслаждением закурила новую сигарету - не так в желудке сосало... - А из-за самого Всеволода Савинского. Я уже объясняла вашему коллеге из пресс-службы, что он был значительной фигурой не только в ваших масштабах. Может, вы удивитесь - но это был крупный поэт. Его в московских литературных кругах очень ценили. Вечер устраивали недавно... его памяти... хотели экспозицию делать в литературном музее... - вдруг святая ложь окажется правдой? - Мне не нужны ни доказательства вашей работы по раскрытию преступления, ни криминальная или политическая подоплека, ни подозреваемого, даже ваша версия не нужна, если не захотите ее открыть. Мне нужны голые факты: что известно о происшествии на пустыре. И на этот пустырь посмотреть. И с друзьями его повидаться. С родными поговорить...

- Ну, родных у него - одна мать... Ох, вы с ней поговорите... У меня она в памяти как образцовый человек в ступоре. Просто в коматозе была, когда я у нее пытался элементарные вещи выяснить... Нет, я, конечно, понимаю, что значит сына потерять... тьфу-тьфу... Может, вам больше повезет...

Из нетолстой папки с протоколами удалось выдоить немного. Нашли Всеволода на пустыре, следов вокруг миллион, но все вроде бы старые, свежие - только его, сильная рана на голове, ушиб мозга, перелом шейных позвонков... Чем нанесена - следствию установить не удалось. Чем могла быть нанесена - некорректный вопрос - от скалки до гладкого булыжника... Не осталось на темени микрочастиц, подтверждающих, что это был, допустим, кирпич. Вообще никаких частиц не осталось. Будто его Илья Пророк молнией поразил... Только от молнии повреждения бы остались явные, а тут - сплошная загадка... Рядом - в луже, дождь ночью моросил, к утру натекло во впадинку - осколки винной бутылки. Никаких четких "пальчиков". Видимо, смылись, если и были. И вообще, при чем тут эта бутылка, сказать нельзя. Она практически размолота в стеклянную крошку... Может, она там неделю пролежала... Теоретически могла бы ему по черепу навернуть, а практически... Чтоб такой удар нанести, надо бить прицельно с близкого расстояния, а следов рядом не об-на-ру-же-но! Если бы можно было без риска для карьеры убедительно написать, что смертельный удар гражданину Савинскому нанесен бутылкой, прицельно запущенной его конкурентом по газетной работе гражданином Моськиным, Аристархом Селимбабаевичем, я бы это давно сделал и не мучился... Но доказательств этой версии, так же, как и всех прочих, нет.

- Посему дело Савинского до сих пор портит мне репутацию... И всему отделу - статистику раскрываемости преступлений. Если вы мою болтовню запишете, вы мне очень подгадите. Сам не пойму, чего я с вами так разоткровенничался...

Хорошо хоть, я адрес матери Савинского записала.


Две синтетические розы тошно-малинового оттенка касались гофрированными лепестками подбородка нещадно ретушированного лица на портрете. Это была "парадная" фотография Всеволода Савинского надуманной красоты, похожая на плакатного Павлика Морозова. Я натужно отводила от нее взгляд. Тогда глаза наталкивались на осунувшееся лицо матери Всеволода. Глубокие морщины были полны слез. Женщина их не вытирала.

- Ну, что вам еще рассказать? Севочка был очень хороший, добрый мальчик... Учился на одни пятерки...

Я уже прослушала все главы мифа "Жизнь Всеволода Савинского", где фигурировали старушки, переведенные через дорогу, птенчики, подсаженные в гнезда, собачки с перебинтованными лапами, одноклассники, коим оказывалась помощь в учебе, лучезарные отметки в четвертях и повальное дружелюбие соседей, приятелей и коллег. Рассказ матери был такой же правдой, как выморочный портрет Всеволода. Я уже понимала, что ничье мнение не пригодится. Всеволод Савинский был "вещью в себе", непонятой личностью, и как, должно быть, одиноко и холодно брелось ему по пустыне жизни!

С утра я с тем же успехом просеяла без малого три часа времени в редакции "Вечернего Волжанска". Коллеги встретили меня, ощетинившись невнятным подозрением, не смогли удержаться от зависти к столичной журналистке, начали разговор со шпилек, а закончили пустотой. Главный редактор, отвечая на вопросы, пялился в окно и с трудом подбирал слова. Электричество на пустырь так и не провели.

- Раиса Павловна, а вот стихи Севины...

- Да что - стихи! - внезапно вскрикнула мать. - Они-то Севу и погубили, проклятые! Ох, как я чуяла! Еще с тех пор, как он, маленький, мне стихи про смерть прочитал! Что все, мол, в мире пройдет, истлеет...

Горячо! Я подобралась.

- И как я не хотела, чтобы он этой дурью занимался! Нет бы жить как все, жениться, деток родить - в Литинститут пошел, прости господи, вот уж где клоака! Там его и пить научили! И вовсе с панталыку сбили...

- А можно... - замедленно дыша, попросила я, - можно посмотреть Севин архив, если он остался? И фотографии?

Архив остался. Конечно, его женщина выбросить физически не могла. Но и в "архиве" - толстой кожзамовой папке - наверху, любовно разглаженные, красовались школьные тетради Севы с "проходными" сочинениями, дальше шли первые публикации - извечная для всех начинающих корреспондентов "проба пера" на самодеятельных концертах и творческих вечерах невеликого пошиба. Лишь под этой завалью нашлись сложенные вчетверо развороты на социальные темы - довольно зубастые статьи, написанные с отменным чувством стиля. Стихи хранились отдельно, в папке с позолоченным замочком. На самом дне ее покоился листочек с карандашными каракулями.

- Вот! Вот, о чем я вам говорила! Представьте, ночью меня разбудил, чтобы эдакую гадость надиктовать! Вы мне скажите - мыслимо, чтобы ребеночек в одиннадцать лет о смерти думал? О том, что все пройдет? Ему бы думать, как четверть закончить, погулять пойти, чтобы мать игрушку новую купила... Я ж его одна растила, но он у меня никогда на содержание пожаловаться не мог! В нитку тянулась, себя что ни день обделяла, лишь бы у Севочки все было...

"На свете все подвластно смерти..." - прочитала я, и короткое замыкание звучно щелкнуло в мозгу - срослись два озарения.

- К сожалению, Раиса Павловна, стихи не спрашивают, к кому приходят...

- Да я считаю - можно и без этой ерунды жить! - запальчиво возразила мать и взяла тайм-аут на поиск нового носового платка.

В пухлом бархатном фотоальбоме я, наконец, увидела настоящего Всеволода - вихрастого парнишку с очень серьезным взглядом, задиристого пятиклассника на школьном дворе, голенастого выпускника школы, угрюмо-сосредоточенного журналиста на пресс-конференции, кутилу за накрытым столом, в кругу смеющихся рож - только он смотрел странно - скрытно. Я попросила одну фотографию. Савинская скрипнула, но дала - под обещание выслать сразу же после снятия копии. Когда мать зашлась в новом потоке слез, я протянула ей свой платок.

- Да вы пейте чай... - промычала Раиса Павловна, загородившись платком.

За окном висела кисельная чернота.

- Раиса Павловна, я пойду, мне пора... Спасибо, извините, спасибо большое.

Прощались и извинялись несколько минут.

Координатами пустыря меня снабдили в редакции. И все же я с трудом отыскала это гнилое место и остановилась возле "Севиной" скамейки, ощущая холодок в позвоночнике. Пока еще не мистический, а банально опасливый - одна в чужеродной тьме, полной не только негативной энергии, но и недобрых людей. Редкие шашки окон не горели, а словно чадили.

Ступая всей подошвой по влажному льду, проплыла несколько метров от скамейки и остановилась в полной изоляции от мира. Здесь пошли странности.

Началось с дежа вю - такое же ощущение переправы через Аид овладело мною в "Перадоре", при слушании стихов Савинского. Стылый ровный ветер дул в направлении преисподней, грозя снести живую частицу в царство теней. Все пять физических чувств во мне умерли, словно кто-то всемогущий небрежно выключил рубильник, зато ожило шестое, пограничное чувство. У человека есть душа, и чем бы она ни являлась - сгустком энергии, консистенцией мысли или искрой Божьей, но сейчас моя душа трепещет, отчаянно цепляясь призрачными ручками за земной воздух, а его ткань рвется по ниточке...

Точка, где я застыла, балансируя на скользкой поверхности, была началом тоннеля в параллельное измерение. "На свете все подвластно смерти..." - прозвучало в голове, и я оглянулась, словно смерть окликнула меня из-за спины. Ничего не увидела. И сзади, и спереди, и со всех сторон царила загробная чернота и молчание, и я испытала то же, что, наверное, выпадает перетерпеть душе, только что вошедшей в иной мир.

Прикрыла глаза, потом открыла и разницы не почувствовала. Но в долю секунды, когда опустились веки, я увидела начертанные на полотнище тьмы огненные буквы, и было их много, много...


(Окончание следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Елена Сафронова

Родилась в Ростове-на-Дону. Окончила Историко-архивный институт РГГУ. Прозаик, литературный критик-публицист. Постоянный автор литературных журналов «Знамя», «Октябрь», «Урал», «Бельские пр�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

'ЗВЕЗДНОЕ КОСМИЧЕСКОЕ БРАТСТВО…' (Критика), 173
ВЕЧНЫЙ СТАРЛЕЙ. (Проза), 169
ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ. (Юмор), 67
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ. (Юмор), 64
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ. (Юмор), 63
ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ (часть первая). (Юмор), 62
ЛЮДЯМ ЭТОЙ ПРОФЕССИИ НЕСКОЛЬКО НИЖЕ... (Публицистика), 57
ИННА МОЛЧАНОВА: Я ДАРЮ ТЕБЕ СВОЕ НЕБО. (Публицистика), 57
КОКТЕБЕЛЬ: СЮДА НЕ ЗАРАСТЕТ НАРОДНАЯ ТРОПА. (Публицистика), 54
"ПОРЯДОК СЛОВ", ИЛИ РЕЧЬ БЕЗ ПРОПИСКИ. (Публицистика), 53
ПРОЕЗДОМ ЧЕРЕЗ РЯЗАНЬ. (Критика), 53
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru