Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Наталья Семенова

г. Москва

ЛАВРЕНТИЙ И ФЕОДОСИЯ

Рассказ


- «Тьфу ты, пошел к черту!» - пробормотала баба Феодосия, сплюнула и, резко развернувшись, зашагала прочь. Лаврентий - молодой, красивый, крепкий парень - продолжал стоять на месте. Голова его была опущена, руки смущенно теребили полу рубахи. Феодосия обернулась: «и ведь стоит, нехристь, што ты будешь с ним делать... С собою как бычка вести?..»

- Пойдем со мной что ли, а то околеешь тут посреди поля! – крикнула, смилостивившись, Феодосия. Лавр потупился, вспыхнул румянцем и неуверенно стал переступать с ноги на ногу. Под ногами захлюпало.

- Хватит грязь месить, шевелись за мной! – крикнула опять Феодосия и, не оборачиваясь, зашагала вперед. Лаврентий, держась на расстоянии, не веря в свое счастье, засеменил следом.

Баба шагала твердой, размашистой походкой и приговаривала нараспев: «И на кой черт ты мне сдался. В хозяйстве разве как тебя приспособить? Да вроде я и со своим дедом справляюсь…»

- Дык люблю я табя, не могу никак. Куды ты, туды и я – бубнил Лаврентий, уже не раз произносимую фразу.

- Дык, тык! – зло передразнила его Феодосия. - Я-то замужняя, мужчина при мне ужо годков 10 как живет. Да и лет-то мне за 40 перевалило. А ты то – телок телком, еще молоко на губах виднеется.

- Дык люблю я табе. Не могу без тыбя – заладил свое Лаврентий.

Феодосия резко развернулась и бросила в Лавра комком земли. Леврентьюшка даже не прикрылся – готов все муки претерпеть ради любимого существа. А Феодосия хоть и дразнилась да гневалась, все равно чувствовала, как от этих слов Лавра разливается тепло в груди и наливаются румянцем щеки.

Войдя в свою ветхую хибарку, баба ткнула пальцем в угол и распорядилась по-хозяйски:

- Спать тут будешь. Соломки брошу тебе, в углу мыши не покусают.

Лаврентий послушно сел в угол и стал обнюхивать стены.

- Веревкой привяжу тебя за руку. Бабы толкуют, коли молодого в дом притащила, надо его веревочкой обмотать да к дощечке привязать, чтобы леший в лес обратно не уволок - задумчиво забубнила баба. Лаврентий прикрыл глаза и сомлел от прикосновений Феодосии к его руке, от заботливо повязанной веревочки.

- Ну, ну, окаянный. Будет тебе. – Из-за чего-то смутилась хозяйка и бросилась вон из хаты.

Часа через два, насобирав луку и укропу, Феодосия вернулась в дом. «Как-то он там, без меня» - неожиданно с нежностью подумала про Лаврентия баба.

Как только местное солнышко скрылось за соседней хатой, Феодосия обстоятельно заявила своим домочадцам, Лавру и деду, что пора почивать. Лаврентий вскинулся было навстречу, да веревка держала крепко.

- Тпру, охолодись – остановила его Феодосия. Схватила деда в охапку и стала укладываться на ночлег. Дед был вдвое меньше бабы, костляв и холоден как лягушка. Баба приткнула его поближе к себе, завернула в одеяло и захрапела. Ночью ей снилось, как она бежит по полю, а навстречу ей, раскрыв объятия, несется то ли ее дед, то ли недавно приобретенный Лаврентий. Во сне ведь и не разберешь.

Утром понежиться в постели не удалось. Стук в дверь разбудил сладко грезившую хозяйку.

- Открывай, соседушка, рыбки со мной откушай, да и сольца взаймы дашь! - гремел зычный мужицкий голос за дверью. Феодосия доковыляла до двери и отперла ее.

- Здравствуй, Федушка – пахнул луком мужик – где дед твой, рыбки ему обещал.

- Где-где?! Вон на кровати лежит, где же ему еще быть. - Пробормотала со сна Феодосия.

- Да где же лежит. Нетути его! - зарычал мужик, переворачивая матрас и одеяло.

- Как нетути – всполошилась баба - может закатился куда поутру, под шкафом посмотри.

- Да и под шкафом нетути – удивился мужик. Тут Феодосия и мужик разом посмотрели на Лавра.

- Ах ты, ведьма! – заголосил мужик – Молодого приютила, а старого выгнала! Я на тебя управу найду. Старосту позову, народ кликну!

Феодосия покачала головой. Куда же старый так закатиться смог? Тут она опять посмотрела на Лавра, только более пристальным взглядом. Веревка на руке была порвана.

- Ах ты, нехристь! Куда деда моего подевал!? А? Отвечай! - накинулась ястребом баба. - Что ночью с ним сделал?

- Дык люблю я табе. Без табе жизни нема. Куды ты, туды и я. - Завел старую песню Лавр.

- Эх, не добьешься от тебя ничего. Все равно, что с больным разговаривать. – Махнула рукой Федушка. На улице тем временем поднялся шум и гам, повалил народ к дому. Впереди всех степенно вышагивал староста с бородой, сзади голосили бабы.

- Где ж это видано, при живом деде молодого привадила, а самой лет-то ужо сколько!!! - кричали обозлившиеся бабы.

- Куда старика дела? – размеренно спросил староста.

- Сама не знаю, может в погреб укатился – неуверенно сказала Феодосия.

- Молодой пошто тебе? – продолжал допрос бородач.

- Да жалко мне, без меня погибнет, - смущенно проговорила Федушка и сама не заметила как на щеках красным яблоком предательски вспыхнул румянец.

Наступило молчание. Все почтительно замерли, ожидая решения старосты. Лишь один маленький мальчик периодически взмахивал вилами, словно угрожая Феодосии скорой расправой за безрассудство.

-Феодосия – внушительно произнес староста – молодого твоего посадим в центральный амбар. Если он повинен в пропаже деда, то дух этого самого деда, сам в полночь в амбар приползет и на обидчика пальцем укажет. Да и мы все вокруг соберемся. А там посмотрим, что с провинившимся сделать. Может на кол посадим, может в котле сварим.

Лаврентий после последних слов заметно съежился и за заднее место схватился, будто что-то заранее нехорошее для себя предчувствуя.

- Пойдемте – обратился к присмиревшей толпе староста, и толпа в глубокой тишине покинула Феодосьин двор.

- Вон оно как - удивленно вскинув брови, произнесла баба. К чему данное высказывание относилось было трудно сказать, возможно, и к чересчур уж длинной бороде старосты.

Спустя час Лавра привязали в центральном амбаре. Теперь были привязаны и руки и ноги, чтоб уж наверняка. Феодосия принялась было в доме хлопотать по хозяйству, да из сердца все никак не шел образ Лаврушки. Перед уходом он смотрел на нее таким потерянным взглядом, так шептал, что любит и «куды же теперь он без нее..», что никакое бабье сердце не вытерпит.

Феодосия шваркнула ведром об пол, вытерла передником руки и отправилась в центральный амбар.

В полночь, когда собралась вся деревенская толпа, взору их предстала следующая картина: Лавр сидел на привязи, а рядом, положив его голову к себе на колени, застыла баба Феодосия.

- Тьфу, срам-то какой, – сплюнул подошедший староста.

Толпа одобрительно загудела. Ждать оставалось недолго. Луна вылезла из-за туч. Послышалось тихое поскрипывание, покашливание, сопение. Отворилась створка окна, и на пол амбара шлепнулся призрак деда.

Сначала ничего не происходило. Призрак лежал посреди соломы и не выказывал признаков жизни.

- Може, пнуть его чуток, - просвистел голосок мальчишки с вилами.

- Небось, - предостерег староста, - ждем указующего перста.

Занималась заря. Ноги у всех порядком затекли, а перста-то все не было.

- Однако, каша-то уж в погребе стынет… - раздался чей-то нерешительный голос. Староста крякнул. Народ голодным держать негоже, надо решение волевое принимать. Но не зря же матушка его по головке гладила да челом об пол била, все к уму прибавление.

- Ладно, народ, по домам разбредайтесь, к ночи опять придем – почесывая бороду, молвил староста.

- А призрак-то как же! – всколыхнулась какая-то жалостливая бабенка. – Так на полу холодном и оставим?! Обмерзнет же, заболеет.

- И то правда. Забирай-ка ты их всех, Федушка, и призрака, и Лавра, к себе в хату. А к ночи у тебя все соберемся, наблюдать перст будем.

«Правильно староста говорит!» - загудел народ и радостно побежал к погребам с кашей. Следом степенно зашагал главный бородач. По лицу Феодосии побежали счастливые слезы: «Еще один денечек с Лаврушкой побуду, а то, как на кол посадят – тяжело с ним будет…общаться».

В хате баба положила призрак деда на пол и прикрыла сверху платочком с кирпичом, дабы не замерз, и ветром не сдуло. Лаврушку к столу приткнула и луковку в рот сунула, чтобы песню свою заунывную про любовь не заводил, а заодно и покушал чего. Стала Феодосия к ночному приходу гостей готовиться. А что, близкие при деле, а ночью, домой, сколько еще непрошеных глаз нагрянет, потом разговоров на месяц будет, что где у нее повешено было, да какая паутинка в углу: по кругу, али зигзагом. Тоже ведь важно в грязь лицом не ударить. Поэтому покрывало кружевное на кровать бросила, к двери коврик из мха приспособила, подарок матери на свадьбу. Паукам помогла паутину доплести и цветок искусственный в горшок воткнула. Ну, вот и ладно. Теперь хоть весь город к ней приходи, не стыдно будет в дом пригласить. Только присела дух перевести, как в дом повалил народ. Пока староста не пришел, пытались вести беседы на отвлеченные темы. Что да как, урожайны ли грядки, трудно ли с двумя мужиками по хозяйству управляться, да скоро ли крышу перекладывать будет, а то вон уже, капает сверху, умываться можно. Феодосия неспешно отвечала, как хорошая хозяйка направляла русло беседы. Казалось, все собрались, чтобы просто вечерок скоротать, а не решать важный деревенский вопрос. Идиллию нарушил требующий порядка староста. При его приходе все встрепенулись, как будто только сейчас вспомнив о настоящей цели визита. Лица у всех мгновенно приняли подобающее случаю сосредоточенное выражение, подтянулись, в окна просунулись те, кто не вместился в хату.

- Что призрак? – начал беседу староста.

- Лежит себе, чувствует себя хорошо – отчиталась Феодосия.

- Кормила?

- Да вроде не просит.

Староста нахмурился, как бы говоря, что если не просит, надо все равно найти способ попадания пищи в деда. Окружающие лица так же нахмурились: непорядок, кормить деда насильно надо было, не по хозяйски это, не по-бабьи. Задумались.

- Потому и перста нет, что некормленый лежит – вступила все та же жалостливая бабенка. - Надо ему блюдечко с молоком придвинуть, говорят призраки им только и питаются.

- Придвинь – коротко распорядился староста Феодосии. Баба метнулась, в мгновение появилось и блюдце, и свежее парное молоко.

Замерли.

- Не пьет – почему-то с обидой молвил староста.

- Мяты добавь туда - нашлась бабенка.

Нашлась и мята. Опять тишина. Вдруг раздалось сосредоточенное сопение. Все вытянули шеи и уставились на деда. Вот оно, начнется сейчас. Но оказалось, что это всего лишь мальчонка, который пытался втащить свои вилы в хату через окно. Очень уж не хотелось оставлять их на улице, еще утащит кто. Как только обнаружился источник сопения, мальчишка тут же схлопотал звучную затрещину, а вилы опять были выброшены на улицу. Снова замерли.

Часы мерно отсчитывали время. Что-то хрустнуло. Луковка, до этого мирно находившаяся во рту Лаврушки, решила сменить место своего расположения. Она со стуком упала на стол, несколько раз подпрыгнула и, последний раз, высоко подскочив к потолку, точно приземлилась на голову призрака. От внезапного сотрясения легкая судорога прошла по телу деда, долгожданный указующий палец дернулся и указал на мирно сопящую мышь возле блюдца с молоком. Когда и откуда появилось это несчастное создание, никто сказать не мог.

- Сгрызла проклятая деда, а потом в нору утащила – пронесся шепоток по взволнованной толпе.

Но не тут то было. Сюрпризы не закончились. Беспокойный палец деда дернулся снова. Пошевелился, поскребся о деревянный пол и прямехонько указал на старосту. Народ охнул. Староста сидел прямо, будто аршин проглотил. Перст упрямо продолжал указывать на бородача. Староста чуть отклонился корпусом вправо, перст последовал за ним, потом влево, палец упорно повернулся за старостой.

- Може под стул схоронитесь, – прошептала Феодосия.

Староста было наклонился, чтобы просунуть свое мощное тело под стул, да вспомнил, что он лицо важное, высокопоставленное. Мотнул отрицательно головой.

- Что-то дед-то твой, Федушка, ранее на голову все жаловался. Не припомнишь? Захожу как-то к вам, а он за голову держится да все об шкаф бьется. – Стал вспоминать бородач.

- Не припомню что-то, - начала Феодосия. Но, увидев суровый взгляд старосты, добавила: – Так я, наверное, на огороде тогда хлопотала.

- А как-то вечером голову свою укропом натирал, приговаривал, что от этого она свежее становится – гнул свое староста. – Бывало ночью, в поле меня встречал, не узнавал, креститься начинал да заговор какой-то шептал, с лешим путал.

Толпа заволновалась, загудела. Каждый стал вспоминать странности деда, которые, в принципе, до сегодняшнего дня за странности ну никак не считались: и мылся то он по два раза на день, и спал то он на кровати, да и вообще странно, что он был женат на Феодосии. Баба только головой крутила из стороны в сторону, не успевая удивляться таким новым подробностям из жизни хорошо ей знакомого деда.

- Вот что, Федушка – молвил, успокоившийся староста. – Теперь нам все ясно. Виновный показан. Это мышь!

Бородач покосился на призрак. Перст продолжал указывать совсем не на мышь, а прямо-таки ясно давал понять своим направлением, что это староста. Староста, продолжая бросать взгляды в сторону деда, вынес вердикт.

- На кол ее посадить сложно, да и от варки в котле толку никакого. Посадим ее в клетку около центрального амбара, чтобы каждому был урок, и впредь не повадно было.

- А что с Лаврентием-то будем делать, неужто у Феодосии под бочком оставим?! – раздался чей-то визгливо-завистливый голос.

- А Лаврентия вон пошлем! - взревел староста. – Виданное ли это дело, чтобы…

Палец, казалось, окончательно утвердился в своем выборе и, дабы никто не сомневался в выбранном направлении, вторая рука призрака стала приходить на помощь.

Бородач заерзал на месте, что-то пробормотал под нос, явно ругательное на местном наречии, и сквозь силу добавил:

- А почему бы и не под бочком Федушки, – голос бородача принял сипловатый оттенок, периодами срывающийся на писк, – под присмотром будет, накормлен, обут, вовремя приголублен и спать уложен. Что еще в молодости надо? Ведь молод совсем, пропадет без женского гляда.

Сказав это, староста поднялся и, склонив голову, двинулся к выходу. За ним потянулся недоуменный народ.

Феодосия после ухода такого важного собрания долго не могла понять, что же порешили то? Кого наказывать будут? Но сердце вроде спокойно бьется, на душе тепло и радостно. Значит, все обошлось.

Феодосия подошла к притихшему Лаврушке, обняла его, приподняла и проводила до своей кровати. «Со мной теплее будет», - как бы, оправдываясь перед собой, шепнула баба. Лаврушка дернулся и скосил глаза на призрака.

- Да ты не стреляй глазами-то, не стреляй, - усмехнулась Феодосия, - к утру полностью испариться, только капельки росяные останутся. К концу фразы на глаза вдруг навернулась предательская слеза. Баба шмыгнула носом, утерлась рукавом и уютно пристроилась под мышкой у Лаврушки.

И действительно, к утру от деда осталась лишь маленькая лужица странного зеленоватого цвета.

- Значит, все-таки человек был хороший, - с удовлетворением заметила баба.

- Ежели зеленого цвета лужица – хороший человек, а ежели коричневый оттенок появляется – то так себе человечишка, ни то, ни се, - прояснила для Лавра Федушка.


К полудню Феодосия принарядилась, накинула на плечи расшитую лопухами шаль, Лаврушке пригладила волосы салом, и, взяв его под руку, отправилась на центральную деревенскую площадь. Пришла пора показать всему честному народу, кто теперь с ней живет и что не она повинна в превращении своего деда в зеленоватую лужицу. На площади было людно.

Вся она так и пестрела цветными платками баб да блестела от насаленных волос мужиков. Феодосия расстроилась, что они с Лаврушкой не станут нынче центром всеобщего внимания, так как все головы пришедших были повернуты к самому центру площади, а на них никто даже пальцем не показал. Глубоко разочарованная Феодосия протолкнулась сквозь толпу, протащив за собой ошалевшего от такого количества народу, Лавра. От представившейся ее взору картины, баба охнула, присела и поспешно начала креститься, не забывая мимоходом перекрестить и Лаврентия. В самом центре площади стояла огромная клетка, грубо связанная из веток и палок. Внутри клетки возвышался кол, а в самом низу на веревочке сидела привязанная мышь. Та самая это была мышь, на которую указал дед, или ее ближайшая родственница, было неизвестно. Около данного сооружения стоял староста с двумя помощниками и прибивал гвоздиками к стене клетки поучительную табличку: « В назидании всем потомкам, кто захочет уподобиться данной твари». Прибив изречение, староста отошел, полюбовался на дело рук своих и пошел в народ. Толпа расступилась, все почтительно опустили взоры.

- А кол-то зачем? – спросили любопытствующие бородача.

- А что мы, звери что ли?! – поискал глазами задавшего вопрос староста.

Не найдя смельчака, бородач начал излагать, обращаясь ко всем стоящим на площади.

- Не звери мы, люди! Поэтому только еды и питья не дадим ей, а на кол сажать не станем. Кол только для устрашения ей поставлен. Дабы сидела, смотрела и каялась.

- Правильно излагаешь! – тут же поддакнули несколько голосов, всегда и везде уважавшие власть.

Но в общей массе толпы чувствовалось какое-то неудовлетворение: на кол никого не посадили, криков беснующихся не услышали, нечего будет перед сном вспомнить. Сначала вроде бы разбились на кучки, но так как обсуждать было непонятно что, медленно побрели по домам.

Как и требуется в любой мало-мальски стоящей истории, худо ли бедно ли, но минуло некоторое время. Народ каждое утро собирался на площади, ожидая, вдруг староста передумает, или мышь, осознав полностью свою вину, возьмет да и вскочит на кол. Все для людей развлечение. Но мышь не только не вскакивала на кол, но, не получая еды и питья, почему-то день ото дня жирела, пышнела, а шерсть ее становилась гладкой и лоснящейся. Видя такие изменения с серой тварью, народ совсем заскучал и боле не приходил к клетке. Между тем Феодосия с Лаврушкой зажили душа в душу, все у них шло на лад. Федушка хлопотала по дому, собирала урожай, готовила, стирала, следила за здоровьем Лаврушки. Лавр же платил ей той же монетой. Гладил ее по плечам, говорил, как он любит ее и жить без нее не может. А один раз на стене, углем нарисовал ее портрет. На такое чудо приходили дивиться соседские бабы, а мужики в деревне прозвали Лаврентия «малевальщик».

Староста же стал по ночам куда-то пропадать из дома. Жена его украдкой побежала соседкам жаловаться, те головами покачали да порешили, что уходит он куда-то по своим старостиным важным делам и не ума их это бабьего дела. Так и остались бы дела старосты скрыты под покровом ночи, ежели бы Лаврушке, в процессе творческого запала, не захотелось ночью дойти до клетки с мышью. Задумал он на тот момент монументальную картину создать, на которой хотел разместить ненаглядную Феодосию, себя, деда и мышь, в самом центре этой картины. «Связующая нить» - так бы называлось художественное произведение. Но, приближаясь к клетке, «малевальщик» услышал шорох, а потом раздался и приглушенный голос старосты. Бородач сидел на корточках, вокруг было рассыпано зерно, разбросан сыр, картошка, кусочки сырого мяса и чего-то еще сладкопахнущего. Среди всего этого великолепия бродила вконец обожравшаяся мышь, а староста приговаривал: «Да разве ж мы не люди? Звери мы что ли? Тварь бессловесную не покормить? Виданное ли дело…» Лаврушка после увиденного развернулся и, чтобы никого не спугнуть, тихо затрусил домой, где его поджидал жаркий бок Феодосии… и связанный под ельником дед…. Его ведь тоже кормить надобно.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Наталья Семенова

Родилась в 1979 г. Живет в Москве. Окончила Московский Городской Педагогический Университет (по специальности – психология). Публиковалась в литературном журнале «Дар речи»....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЛАВРЕНТИЙ И ФЕОДОСИЯ. (Проза), 73
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru