Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Александр Костюнин

г. Петрозаводск

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

(из цикла «Двор на тринадцатом»)

Рассказ


В неизвестность первые шаги…

Шаги из детства – в бесконечную туманную даль.

Путь этот проходит сквозь поток событий, чередующихся, словно в калейдоскопе: горьких и сладких, грустных и весёлых, радужных... Разных!


В городе появились первые троллейбусы. Я называл их «рогачи». Они разворачивались на конечной остановке, недалеко от Танка. Первый раз на диковинном транспорте я прокатился с отцом. Мне всё понравилось: как кондуктор отматывает билеты из сумки на животе, переходя по просторному салону от одного пассажира к другому; какие блестящие в троллейбусе поручни, широкие мягкие сиденья и большуханские стёкла, точно в аквариуме; топливо не заливают – а Он везёт и везёт, да ещё и электричеством в высоких проводах потрескивает. Я сдвинул козырёк кепки набок, прижался лицом к стеклу-перегородке, расплющив нос – наблюдал, как водитель рулит.

Я очарован…

Добрая тётенька-кондуктор в умилении засмотрелась на меня, и неожиданно предложила:

– Малец, ты приходи, когда хочешь, покатаю!

На следующий день родители – на работу, а я нарядился, будто праздник, и – на остановку. Стою, высматриваю нужный троллейбус. Их много… Один придёт – другой уйдёт. Один придёт – другой уйдёт. Вытягиваю шею, глазею по окнам, ищу свою тётеньку. Подойти к другим и навязываться… не смею. Жду, когда меня узнают, окликнут. А доброй тётушки всё нет и нет. Приволок деревянный ящик, сел на него, кулачок – под щёку. Пригорюнился. Захотелось есть. Терпел, терпел, сколько мог, домой побежал. На другое утро опять пришёл. Такой зуд одолевал: прокатиться на троллейбусе...

Целую неделю ходил по утрам на остановку, как на дежурство. Ждал знакомую кондукторшу, но так её больше и не увидел…


В детстве я был нерешительным, робким. Часто плакал. Даже если чего-то хотелось очень сильно, терпеливо ждал, просительно, по-щенячьи заглядывая взрослым в глаза. Не любил себя за это, да что толку.

Мне казалось, я никогда не стану смелее.


До переезда на Тринадцатый мы жили у бабушки в Сулажгоре. Городской микрорайон этот больше смахивал на деревню. Бревенчатый бабушкин дом – «хоромы», как уважительно величали домашние, – стоял на горушке. У неё и хозяйство деревенское: кролики, курицы, кошка, собака. За домом – огородище: с картошкой, морковкой, редиской, укропом, лучком.

Сверстников по соседству не было. В друзьях у меня ходил лишь мальчишка на год младше. Мы с ним всё мечтали найти клад и купить гору «петушков». На поиски отправлялись к автобусным остановкам, забирались под деревянный настил, искали оброненные монетки. Сквозь щели в досках дневной свет еле пробивается. Подолгу кряхтим, ползая в тесном пыльном пространстве. Если народ ходит по остановке, затаимся, чтобы не выдать себя. (Доски прогибаются над головой, сверху сыплется песок – лежим, не дышим.)

Добыча бывала разной. Сразу после зимы, когда таял снег и земля подсыхала, мы собирали мелочи по целой горсти. Полная жменя копеечек, трёхкопеечек, пятачков. Выбираешься оттуда грязный, как чёрт, и довольный, если нашёл. Считать не умели, и все монетки кучкой относили в магазин в обмен на леденцы. Эти остановки служили нам копилочками. Как-то раз нам страшно повезло: у самого магазина, в траве мы нашли мокрую красную денежку с портретом Ленина. Разделили по-честному: одну половинку я оторвал ему, вторую взял себе. Тратить сразу не стали, решили копить на велосипед…

Каждое лето к бабушке на каникулы приезжал мой двоюродный брат в нарядной плюшевой кепке. Он был старше меня на два года, но важничал на все четыре. Со мной совсем не играл. Я невольно тянулся к нему, а он знай посмеивался:

– Тюля!

Однажды брат взял из кладовки дедушкины инструменты, старую газету, с кухни – нож и унёс всё в сарай. Слышу, что-то мастерит: пилит, стругает. Пытаюсь приблизиться – шикает. Закончив работу, выносит из сарая непонятную хрупкую конструкцию из реечек, обтянутых газетой, с длинным расщеплённым лыковым хвостом-мочалкой. Теряюсь в догадках: что это? Идёт на пустырь. Я – поодаль, следом. Разбегается, подняв таинственный аппарат вверх, и внезапно… тот, словно живой… взмывает в воздух! Управляя длинной нитью, брат то отпускает его ввысь, то придерживает, подтягивая к земле. Издали смотрю, как в вышине планирует причудливый белый прямоугольник, как взбирается он в небо по невидимым ступеням.

Длинный хвост с бантиком на конце красиво вьётся по воздуху.


Мне тоже хотелось так бежать, удерживая шнур…

Навстречу ветру!

Дома от отца узнал я имя ускользающей в небо Тайны…


В августе брат засобирался в свою… Кандалакшу… говнялакшу. Едва дождавшись, когда за ним хлопнет калитка, я кинулся в сарай... Чудо-крыла нигде не было! Обыскал каждый уголок и вдруг… наткнулся… на растерзанную птицу.

Я смотрел на брошенные обломки… Себя было жалко. Слёзы стояли в глазах.

Мечта запустить в небо воздушного змея с тех пор не отпускала меня, преследуя даже во сне.

* * *

В город, на Тринадцатый, мы переехали, когда мне исполнилось шесть лет.

Квартиру нам выделили в деревянном двухэтажном доме по шоссе Первое Мая: с отдельной кухней, водопроводом, с газовой колонкой. У нас, как у буржуев, появился свой туалет и целая комната на четверых: мама с папой и мы с сестрёнкой. (Брат Игорь появился через год.) Теперь это – только наше жильё. Вот бы такую квартиру, да жить рядом с бабушкой… Там всё знакомое, родное.

В новом дворе я никого не знал, чурался и летом с утра до вечера пропадал в Сулажгоре, в деревне. Бабушка жила с дедом, но я считал, что она главнее, и шёл в гости к баушке. А ещё там была собака. Дома мать не разрешала заводить, как ни канючил. Спаниель Тихон отогревал мою душу. Окрас у него чёрный с белыми пятнами. Издалека заприметит меня в начале улицы – летит навстречу со звонким радостным лаем, уши на бегу треплются. В дом прошмыгнёт между ног, заглядывает преданно в глаза и барабанит хвостом-обрубочком по фанерному шкафчику, быстро-быстро: «ту-ту-ту». Моё сердце восторженно вторит в ответ: «тук-тук-тук».

Мы с Тишкой дружили – не разлей вода.


Как всегда, лето закончилось быстрее зимы. Началась учёба. Из школы вернусь и сижу дома, грущу.

Двор для меня был чужим. Холодным. Неуютным. Опасным.

Зимой из окна с завистью наблюдал, как ребята играли в снежки, строили крепость, прыгали с крыш сараев в сугробы. Им развесело… Хотелось к ним, но я боялся: выйду, все будут… смотреть на меня.

Пожалуй, так и просидел бы взаперти до сих пор, но весной мать насильно выпихнула меня на улицу. В апреле на пустыре за сараями бежали ручьи. Детвора возводила запруды, пускала кораблики. Малыши смеются, брызгаются, прыгают через поток. Им вместе хорошо.


Там впервые я увидел Коську.


Он показался мне богатырём. Коська выделялся среди сверстников ловкостью, какой-то завидной отчаянностью. С ним хотели водиться все. Я об этом не мечтал…

Нас свела консервная банка с «килькой в томате».

Возвращаюсь однажды из школы, гляжу: во дворе Коська с ребятами. Подходит ко мне, правый глаз прищурен от солнца, сам конопатый и ростом… пониже. (Вспомнилось, отец рассказывал про Ленина: сперва все тоже считали, что вождь мирового пролетариата великан, а в Мавзолей-то заглянули… Метр с кепкой!).

Коська протягивает мне руку:

– Давай знакомиться! Я знаю, ты из Сулажгоры, во втором «Б» учишься. Тебя как звать?

– Вовка… – смущаюсь я, несмело отвечая на рукопожатие.

– Мы на стройку идём банку консервную взрывать. Айда с нами!

Мальчишки в трикотажных отвисших спортивках, кто в синих, кто в чёрных. А я пошёл, как был, в школьной форме, с портфелем. (Такие приглашения два раза не делают.) Рядом строили хлебокомбинат, туда и направились. По дороге Коська рассказал, как они там развлекались. Оказывается, нет лучше забавы, чем, бегая по гулким этажам, играть в войнушку; прыгать с третьего этажа на песчаную кучу под окном – кто дальше; выкачивать бензин из оставленного на ночь грузовика и, разливая его по лужам, наблюдать, как «вода горит»; нагребать карбид, делать из бутылок гранаты. Охранять всё это богатство – приставлен сторож. Но разве успеть бородатому хромому старику за ватагой быстрых на ногу пацанов. Пока он с одного края стережёт, ребятня – к другому прицелится.

По шаткой доске мы перебрались через глубокую траншею, нырнули в проём окна. Огляделись. Какое-то время постояли, прислушиваясь. Тихо. На бетонном полу сложены водопроводные трубы, батареи, льняная пакля. Коська достал из груды заготовок чугунный смеситель, прикрутил к нему с одной стороны стальную трубку, на конец – муфту. Получился пистолет, как настоящий.

Я был в восторге…

Коська засунул «песталь» за солдатский ремень и стал пробираться к дверному проёму. Мы – за ним. Попали в длинный коридор, оттуда – на площадку. По лестничным пролётам без перил поднялись на третий этаж.

Коська, раскинув руки, задорно крикнул:

– Э-ге-геей!!!

По хмурым, тихим закуткам стройки пошло разгуливать озорное эхо. Ребята весело гомонили. Я мало-помалу осваивался. Наконец Коська, многозначительно поглядывая на нас, достаёт из штанов пузатую консервную банку. На грязной этикетке еле угадывалась надпись: «Килька в томате». Аккуратно кладёт банку на пол и командует:

– Ищите камень побольше!

Расходимся в разные стороны. Я нахожу булыган и, кажилясь, тащу его на площадку. (Так хочется угодить новым друзьям!)

– Ништяк… – одобряет Коська. – Сейчас рванём!

Мы склонились, пялимся на банку. Ждём, что будет. Коська, поднатужившись, поднял каменюгу над головой и метнул его на раздутую мину…

– Ба-ааах!

Резкий громкий хлопок-взрыв на мгновенье оглушил. Смотрю на ребят: по лицам, по одежде стекает килька многолетней выдержки. Пацаны гогочут. Я подхохатываю. Запах… даже с ног не сбил. Лишь повело, сделалось витиевато... (Нет, каждый день я так дружить не смогу.)

Окрик сторожа, шарканье приближающихся шагов прервал веселье.

Дружки кинулись наутёк.

Где портфель?!

Я заметался, поскользнулся на склизкой кашице, шмякнулся... Бооольно! Не успеваю себя пожалеть – сторож! Страшная красная рука его уже тянется к портфелю… (Мамочка!)


…Очнулся на куче песка с портфелем в руке. (Не понимаю, зачем я здесь?..) Коська помогает разжать мне пальцы и восхищённо:

– Ну, ты сиганул! Я бы так… не смог…

Ребята подняли под руки, повели. (Мне было всё равно куда…) Я силился благодарно улыбаться в ответ.

В этот вечер засыпалось сладко. Счастье тихо убаюкивало: меня… приняли… в друзья! В друзья. (А всего-то… нужно было – вымазаться вместе с ними.)


Аромат «посвящения» исчез после бани на Виданке, куда мы ходили раз в неделю всей семьёй. Мыться я не любил: щипучее мыло в глазах, такая жёсткая мочалка! – отец насильно тёр меня, не обращая внимания на хныканье; невыносимый жар в парилке, обжигающие доски со шляпками гвоздей. Отец излупцует веником да вдобавок окатит с головой чуть ли не кипятком. Потом не знаешь, как одеться: нижнее бельё противно липнет к влажному телу.

Одна радость – буфет с круглыми высокими столиками. Себе батя покупал «Жигулёвского», а нам обязательно лимонад «Крем-соду» или «Крюшон» и коржик. Рядом стоит притихшая сестрёнка: лицо пунцовое, волосы причудливо закручены в полотенце, блестящие росинки на носу. Блаженствуя, пьём с ней прохладный газированный напиток. Удовольствие растягиваем, следим друг за другом: у кого меньше осталось.

В баню, под горку, шли быстро. Из бани – неспешно, распаренные, в истоме…

Раз в месяц, перед помывкой, мать водила в парикмахерскую. Стригли коротко, иначе в школу не пустят. Причёска у всех мальчишек одинаковая – «чёлка». У кого волосы редкие, ещё ничего, чёлка лежала нормально. Мои локоны пушистые, густые. И вот вся голова лысая, а на лбу пучок тёмных волос топорщится. Ходишь, как дурак. Летом мы, конечно, обрастали, но к школе приходилось лохмы корнать.

Банный день в воскресенье – единственный выходной для школьников. А тут, ни с того ни с сего, на неделе, Коська вызывает на улицу:

– Айда в баню!

– Это в среду-то?! Нипочем не пойду…

– Да я не за то… Не мыться.

И рассказывает: пацаны из соседнего двора разведали – есть в бане закуток, откуда можно поглазеть на женскую половину.

– Пойдём, не пожалеешь!

Восемь лет – возраст бесполый. Мне вовсе не хотелось идти. Разве что для расширения кругозора… К тому же, я твёрдо решил выработать характер, а стало быть, испытать всё. Мать недоумённо пожала плечами и собрала меня. Полотенце, бельишко. Дала двенадцать копеек на лимонад.

Выскакиваю – во дворе Коська с бумажным пакетом. Мы вниз, дворами, напрямки. (Ни разу в кино так не спешили.) Покупаем билетики, мигом раздеваемся, ходом – в моечную. Мужское и женское отделение в нашей бане отделялось маленьким техническим тамбуром, дверь туда на ключ не закрывалась, так, скамейкой припёрта. (Коська сознательно выбрал будний день – народу меньше.) Для вида набираем в тазики воду, ждём, когда два мужика-балагура уйдут хлестаться в парилку, отодвигаем скамейку и – шмыг внутрь. Цинковые тазы сложены друг на друга, рядом швабра, вёдра, половые тряпки. Дверь за собой прикрываем. Тесно. Темно. И луч света из проковырянной дырочки с рваными краями. Ожидание, что нас вот-вот застукают, становится невыносимым. (Зачем я пошёл на это мокрое дело?)

Коська прилипает глазом к отверстию:

– Во… дают!..

Я стою на холодном кафельном полу, зябко подрагиваю. Кожа становится как у ракетки для настольного тенниса. Слышу смачные причмокивания Коськи. Его необычное поведение озадачивает, заводит.

– Дай мне позырить!

– Подожди!

Нетерпеливо перетаптываюсь, силюсь представить, что именно он там обнаружил.

Толкаю Коську:

– Ты так всё самое интересное один увидишь. Пусти…

Изумлённо цокая, он нехотя оторвался от глазка. Я прильнул к отверстию, но «навести резкость» не успел. Дверь сзади шумно распахнулась. Стало светло и страшно. Чья-то крепкая мокрая рука больно схватила меня за ухо. (Ну, так и знал!)

Банщица в грязно-белом халате тащила меня через всю моечную:

– Октябрята-ко-бе-ля-та!!! Ишь, повадились! Вот я вам сейчас гляделки устр-ооо-ою…

Отвязный, абсолютно безумный крик старухи-уборщицы пустым опрокинутым ведром грохочет под высоченными сводами бани. Мужики глядят на косную, циничную старуху осуждающе. Коська, перемахивая через скамейки, выскакивает в раздевалку самостоятельно. А меня бабушка до двери провожает индивидуально, отпускает ухо, и, доверительно придержав за плечо… энергично пинает в попу.

Я распахиваю дверь лбом… (Коська ждёт одетый.) На лету хватаю пожитки и одеваюсь уже в буфете.

Странно: лимонада совсем не хотелось.


…На полпути к дому мы перешли на шаг. Наперебой посыпались запальчивые фразы… В то время, как мужикам за развязное поведение работницы банно-прачечного хозяйства было неловко, нас её бесцеремонность – просто шокировала! Голос старухи-уборщицы противно звенел у меня в голове, ухо и шишка на лбу горели огнём. Коська взахлёб пересказывал подсмотренный сеанс. (Картинки показались мне бесцветными… статичными.) Наш первый сексуальный опыт Коська назвал удачным, однако повторять его почему-то не хотелось.

Я твёрдо решил ограничиться полученным багажом знаний…


С Коськой никогда никому не было скучно. Он на выдумку горазд.

Как-то играли в «кислый круг». Девчонкам приспичило в сортир. Коська подкрался с тылу, дождался, когда они рассядутся по дырочкам, открыл крышку, где выгребная яма, и огромный булыжник туда – бултых!

Брызги, визги!!!

Заигрывал так с девочками...


Мои друзья были дворовыми детьми. По домам не сидели. Только когда появился телевизор, мы временно сменили образ жизни на оседлый.

Отец купил телик первым. «Рекорд» – бандура большая, экранчик маленький. И вот, вечер наступает – полдома сидят у нас в гостях, не протиснуться. Передачи транслировали с двух часов дня. Мы с благоговением включали волшебный ящик и жадно смотрели всё подряд, программу за программой. Диктор говорит – интересно. Новости какие – интересно. Фильм художественный: будешь баловаться – старшие убьют, не отрываясь от экрана. Телевизор стоял на журнальном столике о трёх ножках. Я почему так хорошо помню? Спасибо папе! Мы с Коськой кувыркались, задели столик, телевизор упал и разбился. Особенно одна ножка запомнились мне надолго…

Говорящего ящика не стало, и мы вернулись в лоно двора.


Постепенно двор для меня становился главным «местом жительства», забавой, воспитателем, другом. Я чувствовал, что с каждым днём сила, дух его переходят в меня… Подпитывают.


Между Тринадцатым и Пятым посёлком – Рыбка. Вдоль железной дороги – склад цветного металла под открытым небом. Территория огромная! Забираемся тайком через дыру в заборе. Кругом высоченные штабеля: двигатели от машин, электромоторы, спрессованные в кубы для переплавки. Поскольку подшипники изготовлены из прочной стали, они в алюминиево-медной массе остаются несмятыми. Как сейчас трогаю их масляную полированную поверхность. Ощущения эти живут на кончиках пальцах. У меня вообще обострённая тактильная память. (Я могу из тысяч женских туфелек безошибочно найти ту самую… стоптанную правую туфлю старухи-банщицы…)

Поднимаемся на кручу спрессованных штабелей, ворочаем брикеты, осматриваем их. Найдём, где такой подшипничек запрессован с краю, скидываем понравившийся блок на землю и выковыриваем. А дальше – на самокаты, заместо колёс.

Нас и оттуда гоняли… (Не забалуешь!)

Самокат – две доски. В одной пропиливается окошко, ось – палочку делаешь, подшипник насаживаешь и – хоп! Весь самокат готов в шесть секунд. Чем больше диаметр подшипника, тем быстрее катишься. Как раз в ту пору начали перестраивать шоссе Первое Мая. Вместо узкой дороги, вымощенной булыжником из малинового кварцита, – Первомайский проспект с двумя широченными асфальтированными полосами движения. Ещё проезд для машин закрыт, а мы на самокатах по свежеуложенному асфальту уже гоняли вовсю. Такой простор!.. Подшипники при движении жужжат. Коська, Саня, Витёк, Гера… Кавалькадой как шуранём, гул стоит.

На самокатах ездили к платформе у железной дороги смотреть, как выгружают легковые автомобили «Москвич-407». Диковинка! В отличие от «броневичка» у новых форма современная. Тринадцатый – район автомобилистов. Наши отцы технику почитали, в ней разбирались и, естественно, тоже приходили оценить новую модель: «Да, хороша, но передок слабоват». Мы повторяем следом за старшими: «Слабоват!..».


Я мастерил вместе с ребятами самокаты, а ночью, закрывая глаза, видел уносящегося в небо воздушного змея. Детская несбытная мечта не давала покоя.

Однажды я поведал о ней Коське, а уже на следующий день он притащил из дому журнал «Юный техник». На обложке счастливый мальчишка запускал в небо бумажного змея. В журнале было всё подробно расписано и начерчено.

Я с завистью разглядывал иллюстрации:

– Здорово!

– Мы сделаем не хуже! Айда!

– Ты что, сумеешь?..

Никогда не видел, как строят воздушного змея, и не представлял: «Ну, как он полетит?».

Следуя инструкции, из сухой сосновой доски без сучков мы выстругали тоненькие реечки. (Чем тоньше деревянные детали, тем легче запускать.) Пропитали их олифой. Склеили столярным клеем каркас: реечки из угла в угол, крест-накрест, и по периметру. (Точно выдержишь угол, будет хорошо парить, неудачно – может вовсе не взлететь.) Из центра протянули длинную-предлинную нитку. Саня принёс лист кальки: бумага тонкая, плотная, хрустящая. (Это вам не страничка «Ленинской правды», как у брата.) Четыре дня мы всей «шарашкой» колдовали в сарае над птицей счастья. Рисовали акварельными красками узоры на крыле, сушили под грузом. Для хвоста Коська стащил у сестры шиньон. Его распустили, распушили, покрасили в синий цвет. Хвост служит не только для красы. Это балансир, чем он длиннее, тем лучше. (Так в журнале и было написано.)

Смастерили. Два дня ждали подходящей погоды…

Вечерами я подолгу ворочался, не мог заснуть. А утром первым бежал в сарай к своей птице. Наконец ветер задул уверенными сильными порывами. Мы бережно понесли воздушного змея на пустырь. Солнце, нагревая землю, создавало испарения, и это было нам на руку. Сильный упругий ветер, наталкиваясь на взгорье, превращался в восходящий поток. С этого пригорка Коська и предложил запускать.

…Я почти не слышу, о чём говорят кругом. Словно во сне… До моего сознания не сразу доходит, что именно мне Коська великодушно предлагает:

– Вовка, запускай ты.

Он объясняет, как правильно держать катушку, сам кончиками пальцев берёт змея. Дождавшись порыва ветра, мы с ним побежали. Ветер поёт у меня в ушах. Нитка натягивается, становится упругой. Коська, чувствуя, что змея подхватило вихрем, отпускает его.

Бумажная жар-птица решительно взмывает в голубое небо. Я отматываю катушку… выпускаю нитку… она поднимается всё выше, выше, выше.

Парит легко и свободно.

* * *

В третьем классе Коська с родителями переехал в другой город. Мы больше никогда не виделись, но я навсегда запомнил его и был благодарен за то, что он помог моей заветной мечте расправить крылья и подняться высоко-высоко.

В самое небо.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Александр Костюнин

Родился в Карелии. Работает на стратегическом предприятии России – ОАО «Судостроительный завод «Авангард», который занимается строительством и ремонтом базовых тральщиков проекта 12650 - пр�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ВЕШКИ. (Публицистика), 138
ПЕРЕЯРКИ. (Проза), 131
ПЁРЫШКИ. (Поэзия), 125
Я ЧИСЛЮСЬ ПО РОССИИ! (Публицистика), 119
БАЯН. (Проза), 84
ПОЛЁТ ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ. (Проза), 81
ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ (Проза), 76
СОВЁНОК (Проза), 71
АФГАНСКАЯ ЁЛКА. (Проза), 68
ОРФЕЙ И ПРИМА (Проза), 60
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru