Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Мария Текун

САД

Рассказ

    Праздник начинался в поезде, вернее, на перроне перед посадкой, а может быть, и еще раньше, не знаю. Знаю только, что готовился он долго и тщательно. По крупинкам собирался этот бьющий ключом неудержимый восторг, сложенный из крошечных радостей, из счастливых мгновений, приближавших долгожданное событие. Я сто раз просила маму посмотреть билеты и благоговейно разглядывала их, такие сложные, ужасно серьезные. Смотрела, как мама собирает вещи, сверяясь со списком, и бегала по квартире с бесконечными поручениями, стаскивая на диван разные мелочи. Потом мы ехали в электричке, и радость уже тогда была безграничной, жаль только, что летом так долго светло и не чувствуется, какой уже поздний час, ведь я не сплю наравне со всеми. Теплый ветер задувает в растворенные окна вагона, и мама такая красивая в своем новом платье, белом, с оборками. Она надела к нему самые любимые мои бусы из белых фарфоровых шариков, между которыми вставлены на одинаковом расстоянии разноцветные кубики со срезанными углами и оттиснутыми цветочками. Мама улыбается мне так лучезарно, отчего я счастлива вдвойне, и ее счастьем тоже. Электричка приходит прямо на белорусский вокзал, мы приехали слишком рано, и я долго топчусь на перроне - так волшебно пахнет углем и машинным маслом - ем шоколадку, запиваю лимонадом - это мне папа купил, потому что сегодня все можно, потому что сегодня настоящий праздник, потому что мы едем в Минск!

    В вагоне дорожки, одна узкая поверх другой широкой. В открытых купе все шепчутся, и делают скучный вид, но меня не обманешь - я знаю, что все они претворяются, стесняясь, наверно, своей радости, а я не стесняюсь, но меня одергивают. В купе на столике разложены печенья и сахар с поездом на обертке, на шторках написано "Москва - Минск". Хоть читать я и не умею, но точно знаю, что написано там именно это. Ерзаю на скамейке - почему мы не едем? Папа машет рукой за окном - до свидания, я ему машу в ответ, но он не уходит, а мы не двигаемся. Через несколько минут снова - до свидания! Вдруг трогаемся, так незаметно, папа идет вместе с нами, что-то говорит, мне не понятно, а мама отвечает одними губами.

    Поздно уже, даже темно стало, мне нужно спать, но я не буду. А как же чай в железном стакане? Чай приносят. Я упоенно растворяю в нем сахар такой особенной формы кусок за куском, и не потому, что люблю, чтоб сладко, просто очень уж все занятно, празднично. Хватаю пачку печений - всегда "Юбилейные", в красной обертке. Мама отнимает - так нельзя, нужно у всех спросить. Спрашиваю. Конечно, я так и знала, печенье никто не хочет, а я обожаю.

    Потом выключают свет, постели давно разобраны, меня уложили, но я все равно не сплю, щелкаю выключателем ночника над головой. Засыпаю, но сон не липнет, слетает, чуть только поезд начинает тормозить, и я вскакиваю, заглядываю под кожаную штору - приехали? Нет, нет, - шепчет мама, - еще не скоро, спи. Я укладываюсь снова. Так всю дорогу провожаю разочарованным взглядом яркие вокзалы, освещенные множеством фонарей, и подслеповатые полустанки, где одна единственная лампочка в железном колпаке качается среди ветвей ужасно зеленых в ее свете деревьев. Смотрю, как множество шлагбаумов мигает и трезвонит неизвестно для кого, и мне почему-то за это их сильно жаль.

    Я не видела, как сквозь ночь пробился рассвет, как вместе с ним пришло утро, и проснулась от звука радио: "Уважаемые слухачы! Вы слухаэтэ радио "Минск". Местное время восэм годын, пятнадцать хвилын". Как изменился мир всего за одну ночь! На перроне нас встречает тетя Лена. Вообще-то, она моя двоюродная бабушка, но она такая молодая, веселая и красивая, что на бабушку совсем не похожа.

    Идем с чемоданами по булыжникам вдоль палисадников, из которых вываливаются сквозь ограды гроздья сирени, заливая всю улицу расточительным, пряным ароматом молодого лета. Я-то за ручку чемодана просто так держусь, потому что мне нести нечего, мама меня отгоняет - пусти, и так тяжело, - но я не отпущу, потому что человек с чемоданом - это больше, чем человек, и в этом чемодане спрятаны его надежды, его счастливые дни.

    Меня подсаживают, чтобы я сама открыла калитку, просовываю руку в специальную дырку в заборе, откидываю щеколду. Тут же навстречу несется с лаем Тишка - черненький дворовый песик, виляет хвостом, прыгает, узнал, рад. Я обнимаю его за шею, а он довольный, дышит мне в нос, глаза свои черненькие зажмурил, ушки сложил.

    Когда мы вошли в дом, на меня дохнуло счастьем в самом настоящем, самом неразбавленном виде, меня окатило с головы до пят, заворожило ни с чем не сравнимым, волшебным, единственным в мире, чудесным запахом бабушкиного дома. Я не слышала, что у меня спрашивали, наверно, как положено по приезде, и я, как положено, отвечала, не думая, целиком погруженная в плотное, самое сильное очарование на свете. Я различала каждый малейший аромат, чувствовала, как пахнет сладким березовым печным дымом, проникшим повсюду, старыми сухими обоями, приклеенными на дерево картофельным клеем, керосином, спичками и газом, и холодной колодезной водой, стоявшей в ведрах на лавке в кухне, и даже дрянное ведро имело свой особенный гордый запах, совсем не противный, смешанный с мыльной водой, да и мыло-то пахло особо, совсем не так, как в городе, полежавшее уже и на жаре и на морозе, и на ветру. А еще пахло чем-то неизвестным, очень приятным и теплым, наверно, так пахнет уютом самим по себе, без всего.

    Я залезла на кушетку, поближе к столу. Кушетка была задвинута в самый угол, под кухонные шкафчики, висящие над самой головой, и стиснута наполовину спереди глухой боковиной старинного стола с тумбочкой и одним выдвижным ящиком под столешницей. Мне очень нравилось там, потому что некуда было свесить ноги, и можно было сидеть, как захочешь, и еще подушки подкладывали, чтоб повыше. В шкафчиках над головой хранился сахарный горошек и много-много других вкусных вещей, а под ними во всю оставшуюся стену была приклеена Картина, самая красивая и завораживающая картина в мире, а в самом углу на маленьком гвоздике висела сеточка со спичечными коробками, которые обладали какой-то магической силой, но не сегодня.

    Бабушка жарила в кухне яичницу с картошкой и ломтики колбаски на отдельной сковородке, ужасно вкусно пахло горячим топленым маслом. От плиты шел жар, сипел чайник, невозможно как сладко смотрелись ванильные сухарики и мой любимый сахарный горошек в вазочке на столе. И меня разморило, глаза не желали больше разглядывать все эти чудеса, уши перестали слышать звуки оживленного разговора и мамин веселый счастливый смех, доносящиеся из-за стены. Я незаметно заснула в своем уголке, совершенно того не желая, и меня чуть не уволокли в кровать, поспешив воспользоваться моей совершенной беспомощностью. Спать? Да как же можно! А жареная колбаска, а чай, а горошек? А где моя кукла? А можно в сад? А еще…

    Мама уехала через два дня, но я совсем не скучала. У меня было множество важных дел. Каждое утро перед завтраком мы с бабушкой, сидя на кушетке, разглядывали спичечные коробки из сеточки. Мне разрешалось снять ее с гвоздика, высыпать коробки, посмотреть рисунки на крышечках, аккуратно сложить обратно и повесить на место, потому что все коробки были со спичками. Картинки бывали разные, но чаще всего попадался угловатый василек с бутончиком, обычно голубого, конечно же, цвета, но иногда встречались розовые, и это считалось уже большой удачей. Нам было очень интересно изучать коробки, вернее, это мне было очень интересно, даже не смотря на то, что они все время одни и те же, но бабушка никогда не показывала того, что мы просто играем, а стало быть, занимаемся глупым, бесполезным делом.

    Потом я ела из старинной тарелки жареные макароны с колбасой или с сыром - это моя любимая еда. У тарелки на донышке была картинка - очень красивые цветы, так что я доедала всегда до конца, чтобы посмотреть на эти цветы. Потом мы пили чай из глубоких старинных чашек с ободками и одноцветными рисунками, и больше всего мне нравились те, что с отбитыми ручками - так они становились похожими на стаканы, и ничто не портило их приятную округлость.

    После завтрака я отправлялась гулять на двор, а бабушка могла заняться своими делами. Во дворе спал Тишка. Он радовался мне только первый день, а потом совершенно переставал замечать и даже как будто прятался, надеясь, наверно, что и я его перестану замечать. А мне так хотелось дружить с ним, чтобы он стал настоящей собакой, везде ходил вместе со мной, бегал за мячиком и прыгал за палочкой, когда я трясу ей у него перед носом. Бабушка всячески выгораживала Тишку, стараясь убедить меня в том, что он уже старый, что ему совсем не интересно и даже трудно играть со мной, но я точно знала, что он претворяется специально, потому что стоит только ему завидеть кошку, как всякая немощь тут же исчезает, и он носится за ней как щенок. Ну ладно, не хочет играть - не надо. Я могу и с улитками поиграть.

    Таких улиток, как у бабушки, нет больше нигде на свете. Таких нежных, отзывчивых и добрых существ я больше никогда не встречала. А как божественно они были красивы! Гордо несли на спинах свои причудливо расписанные домики, совершенно не похожие друг на друга: коричневые в белую полоску с разводами болотно-зеленого цвета, или светлые, розовые с тонкими голубыми прожилками, или желтые с черной полосой, точно повторявшей все завитки раковины, или фиолетовые в сиреневых пятнах, или нежные, раскрашенные всеми цветами, словно густо перемешанными с белилами, и еще много-много других, каких не выдумаешь специально. Они удивляли меня своей излишней, не нужной как будто красотой, и я подолгу разыскивала их в саду, чтобы посмотреть на всех. Самых больших и самых ярких я приносила в кульке, свернутом из лопуха, во двор и рассаживала на крыльце, чтобы не расставаться с ними подольше. Какие милые у них были лица, с четырьмя пугливыми рожками, которые шевелились совершенно по отдельности. Бабушка говорила, что на больших рожках у них глаза, а на маленьких нос. Смешно, да? Я, конечно, не верила - рожки у них для красоты, и чтоб было чем пошевелить, если уж нет ни рук, ни ног.

    В поисках улиток я забиралась в самые дальние и самые страшные уголки огромного сада, который хранил в себе еще великое множество невиданных сказочных вещей, потому что сам был волшебным, единственным в мире. Там яблони, высокие и толстые, как баобабы, дотянулись до самого неба и заслонили его своими ветками, раскинувшимися широко и свободно, словно они когда-то, подобно молодому спортсмену, потянулись всеми мышцами вверх, чтоб они напряглись, расправились, да так и состарились, высохли. И стоят теперь в окоченевших позах, поддерживая друг друга под тяжелые узловатые ветви, словно в немом уговоре, укрывая землю от горячих солнечных лучей, но пропуская влагу. От этого их уговора огород постепенно вымер, а на его месте поселились во множестве незабудки с огромными цветками неправдоподобно голубого цвета с яркой желтенькой серединкой. Они как будто добровольно возложили на себя этот труд - нести память о летнем солнце и небе, красоту которого, юность, свежесть и великий покой не передать ни словами и ни чем иным, как только став этим небом, превратившись в него без остатка. И с тех пор незабудкам приходится всегда расти только в тени и в сырости, мириться с неудобствами и скромным своим положением ради одной только простой, но очень важной цели. Тогда как другие красуются, не думая ни о чем, как, например, вон тот упитанный куст "разбитого сердца". И я не могла устоять перед его красотой, не верила даже, что такое чудо может вырасти само собой из какого-то грязного маленького корешка. Широкие искусно вырезанные бледно-зеленые листья возвышались на розовых ножках, образуя собой плотный куст, из середины которого изящно перегибались наружу тонкие стебельки, склоненные под тяжестью множества подвешенных вряд цветков необыкновенного, самого прекрасного розового цвета в форме сердечек с белой серединкой снизу, расколотых надвое. И если вдруг малейший ветерок пробирался в сад, то все они тряслись на своих цветоножках толщиной в волосок, как будто от страха. А дождь никогда не мог намочить его листья, наверно, оттого, что он ужасно боялся воды, и вода тут же сворачивалась огромными каплями, которые скатывались в углубления листьев и лежали там до тех пор, пока кто-нибудь не стряхивал их или они не испарялись сами собой.

    Потом меня привлекали вишни, не ветками своими, на которых еще только завязались плоды, но стволами. На этих неровных темных стволах застыли бордовые капли свежей, мягкой еще и тягучей смолы - "вишневые слезки". Словно корни весной с такой силой принялись за работу, торопясь оживить, напоить цветки, что стволы не справлялись, и сквозь трескавшуюся от напора кору проступал сладкий и терпкий, живительный сок. Я отрывала одну "слезку" и запихивала в рот. И по цвету, и по форме она напоминала заграничную карамель, но по вкусу, если честно, была намного лучше.

    Еще много-много чего интересного, неизвестного, невиданного и чудесного таилось в этом огромном старом тихом саду, и я любила его весь целиком так, как любят живое существо, потому что он и был живым существом, со своим характером, со своими привычками и настроениями. Например, больше всего ему нравилась тихие пасмурные летние дни, и вместе с ним их любила и я, потому что в жару он нервничал. Жара заставляла прикладывать усилия, источать ароматы, неустанно из земли добывая влагу для жадных прожорливых цветков. Из последних сил тянуться корнями все глубже и глубже, чтобы прожить еще один день до наступления спасительной ночи, трудиться усердно, чтобы отцвел цветок, и завязался плод, и родилось семя, и продолжило жизнь, чтоб не растаять незаметно в этом необъятном круговороте всего живого, и снова и снова совершать непостижимый и глупый и великий подвиг жизни.

    А в пасмурные дни, когда нет ни солнца, ни ветра, он отдыхал, замирая, отдаваясь свободному течению жизни, такой, какая она есть сама по себе, без тех чрезмерных усилий, прикладываемых для того, чтобы с ней бороться и бороться за нее, без усилий сделать ее удобнее, счастливее и длиннее. Сад отдыхал, замерев без движения внешнего, но в счастье и в радости, соединившись в едином ритме блаженного покоя, совершал движение внутреннее, не торопясь, не усердствуя. В такие моменты казалось, что и трава, и цветки, и листочки, и веточки растут будто сами собой, отдавшись всеобщему течению жизни, которое бесконечно толкает вперед, заставляя сердце биться снова и снова, и которое остановится только вместе с ним, но все равно не исчезнет и даже не заметит чьего-то отсутствия, потому что о смерти оно ничего не знает.

    Сад наполнялся совершенно иными ароматами, чем в жаркие дни. Теперь оставались лишь те, которые нарождаются будто сами собой, и не заметные раньше в феерической какофонии агрессивных и обольстительных знойных запахов, за которые словно уплачено, они становились сильнее и увереннее, торопливо наполняли незанятый воздух, будто желая раздарить себя побыстрее. Напитавшись оставленной с ночи росой, скромно и простенько пахла трава, каждым тонким узеньким своим листком. Трава, которая как будто не пахнет, пахла травой, сладким радостным соком земли. И сквозь нее пробивался запах влажной земли, в котором соединилось множество разных запахов самых малых существ, в ней живущих и в ней умирающих: старых листьев, которые стали самой землей, и корней, пронизывающих ее - упрямых, толстых и длинных, которые растут сверху вниз, и тонких, коротких, расходящихся в стороны; и червей, пробирающихся между корнями так, что не они проходят сквозь землю, а земля проходит сквозь них, сохраняя в себе запах оживших водяных сгустков. Каждый по-своему пахли стволы вишен и яблонь, совмещая с запахом старой коры аромат еще не народившихся плодов. Каждым своим свежим плотным листом пахла смородина, словно притягивая к себе дух печного дыма, текущего в густом, неподвижном воздухе. И запах крапивы, в такие дни особенно явный, пряный и жгучий, как ее растопыренные колючие листья и ползущие во все стороны злые стебли и корни, лился волнами и примешивался ко всему, словно перец к супу.

    В такие дни мне хотелось стать жуком, или гусеницей, или прекрасной улиткой, чтобы сидеть вместе с другими на огромных щербатых яблоневых стволах, вдыхая душистый воздух, а потом, лениво переползая с места на место, оставлять за собой блестящий серебряный след. Но в улитки меня никто не брал, а бабушке нужно было в магазин.

    Бабушка, если отлучалась куда-нибудь по делам, всегда брала меня с собой, но это я сейчас так говорю, а тогда я была уверена, что без меня, без моей помощи, ей просто не жить. А потому по утрам мы вместе ходили за водой на другой конец улицы - бабушка с ведрами на коромысле, а я с бидончиком. И потом самоотверженно тащила назад два литра воды, совершенно уверенная в том, что чай варят только из той воды, которую приношу я. После завтрака ходили в магазин. Хоть через огороды пройти можно было короче, но мы всегда шли по улице, вокруг, чтоб сразу видно было, что по делу идем, и мне надевали сандалии с носками. Но я просилась идти по улице не только из-за сандалий - мне всегда очень хотелось посмотреть на развалины сгоревшего дома. Мы останавливались там, и бабушка рассказывала одну и ту же историю про этот дом, а я ее поправляла, если вдруг она что подзабудет, но каждый раз просила рассказывать снова - это же ритуал. Смотреть было очень страшно. Одна стена до сих пор торчала вверх неровным обугленным дощатым краем, остальные разрозненными черными обгоревшими палками валялись кругом и прикрывали оголившийся фундамент. Но больше всего меня пугал вид печки. Она одна не рухнула целиком, и так и стояла на своем месте посреди несуществующего дома, устремив в небо осколок трубы. Обвалившаяся одним боком, но все-таки почти еще живая - если потереть ее чем-нибудь, то из-под слоя сажи проступала побелка - она напоминала мне о людях, которые там жили, и как все для них имело там смысл, было родным и единственным. И оттого мне смотреть на это пепелище было как-то даже совестно, будто подглядывать за кем-то и видеть то, что видеть не положено. И вместе с тем меня настолько волновало чувство, смешанное из ужаса перед случившимся на самом деле, из страхов, придуманных вместо того, что невозможно представить, и еще из стыда за свое чрезмерное любопытство и противоречивого желания во что бы то ни стало увидеть этот дом целым и невредимым, и чтобы он никогда не горел, но тут же обязательно увидеть и сам пожар, и в то же время ничего этого не видеть и не знать, но, умирая от настоящего и выдуманного страха, бесконечно глядеть на ужасные развалины, тщетно пытаясь разгадать тайну жизни и смерти.

    В эти минуты, стоя на настоящем пепелище, я всегда вспоминала свою Картину, приклеенную на стену над кушеткой. Огромную репродукцию с картины Карла Брюллова "Последний день Помпеи". Мне все время хотелось рассматривать ее очень близко, сидя наравне с изображенными там людьми, вглядываться в их лица, замеревшие в вечном мгновении ужаса, разглядывать их согнутые напряженные тела, завернутые в живописные ткани. Эта картина превосходила собой пределы моего понимания. Каждый раз я смотрела на застывший, на вечный последний день, как на воплощение ужасного, бессмысленного, бесконечного страдания, и сердце мое разрывалось от жалости к этим невинным людям, которые волей Карла Брюллова обречены на вечную предсмертную муку. Мне было очень смутно понятно, что происходит, почему все рушится, и я спрашивала у бабушки:

    - А кто из них Помпея? Та женщина, которая лежит на земле у разбитого сундучка?

    - Почему именно та?

    - Потому что остальные все друг друга спасают, а ее никто не спас, и она умерла.

    - Нет, Помпея - это не женщина, это город такой древний, который погиб от извержения огромного вулкана вместе со всеми людьми за один единственный день, который тут и изображен.

    - Но тут же ночь?!

    - Это не ночь, просто пепел заслонил свет солнца, и стало темно.

    - А откуда пепел?

    - Пепел от того, что сожгла огненная лава.

    - А что такое лава?

    - Это огонь, такой жаркий, что в нем сама земля горит. Она бьет из жерла вулкана, как огромный фонтан, и течет вниз с горы настоящими реками, глубиной в целый дом, и все сжигает на своем пути, и расплавляет камни, а пепел поднимается от горячей земли черными облаками в небо и застилает собой солнце. Видишь черные тучи?

    - Вижу. А почему статуя падает?

    - Потому что от каждого взрыва земля трясется, разламывается, как лед на реке весной, и в те огромные пропасти падают люди, и лошади, и целые дома, и статуя тоже падает.

    - И что, все-все умерли, совсем никого не осталось?

    - Ни одного человека. И сам город исчез.

    - Как это исчез?

    - Когда земля остыла, то пепел падал вниз целый месяц, будто снег, и засыпал весь город, как будто ничего и не было.

    - Что, пепел толщиной с целый дом?

    - Да, огромный слой пепла покрыл собой город, и когда тот пепел обратился в землю, там построили новый город.

    - Прямо над старым?

    - Да.

    Пока я слушала рассказ, меня переполнял благоговейный страх. Картина на глазах оживала, я вдруг начинала слышать крики ужаса и мольбы о помощи, я видела слезы в глазах этих бедных людей, на которых несчастье обрушилось точно как гром среди ясного неба. Я слышала этот ужасный нарастающий гул и чувствовала первые толчки, и вместе со всеми надеялась, что мы не умрем, что как-нибудь все же спасемся. Но надеяться на спасение гораздо труднее, когда точно знаешь, что это последний день. И я, как могла, старалась не показывать отчаяния. И утешала себя тем, что это картина, и на ней все останется, как и было, и значит, сегодня никто не умрет. А потом я пыталась представить себе, как все случилось на самом деле, но мой мозг вдруг упирался в какой-то невидимый барьер, за которым все было размыто, нечетко. Гораздо больше сочувствовала я этим картинным людям, лица которых стали мне, как родные. Они обладали видимыми, живыми телами, у них были настоящие дома, которые теперь валились им на головы. А тех, настоящих помпейцев, для меня не существовало совсем, как не пыталась я думать, что по-настоящему умирали другие люди, которые и жили по-настоящему, а не эти выдуманные, картинные люди, которые только претворяются, что умирают, но так никогда и не умрут. Но ничего не получалось. Гораздо живее и ярче я видела огромную гору пепла, вышиной в пятиэтажный дом, которая вдруг превращается в землю, и тогда люди забираются на нее вместе со своими орудиями и камнями, и строят там новый город, совершенно не подразумевая того, что строят его над другим городом, и не каким-нибудь там неизвестным, а самой настоящей Помпеей. И так хотелось рассказать им всю эту страшную и трагическую историю, чтобы их не постигла бы случайно такая же беда.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Мария Текун

Родилась в 1976 г. в г. Минске в семье инженеров. Жила и училась в Зеленограде. Сейчас живу в деревне Дьяконово, под Звенигородом, занимаюсь скотоводством. Студентка третьего курса Литинститута, ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

САД. (Проза), 4
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru