Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Роман Сенчин

ОДИН ПЛЮС ОДИН

Повесть

1

Взяв пиво, хлеб и вилку, парень в поношенной куртке "пилот" направился к столику у окна. Марина знает - через пару секунд, разложив деньги в ячейках кассы, Алла Георгиевна скажет ей то же, что говорила вчера и множество предыдущих дней: "Двойную пельме-ней!"

- Мариш, двойную пельменей!

Марина встает с просиженного, шаткого стула, идет на кухню.

- Двойную пельменей, - передает слова начальницы поварихе Тосе.

Та с готовностью кивает, достает из холодильника целлофано-вый мешочек. Бросает в кастрюлю с кипящим бульоном белые мучные квадратики. Считает вслух:

- ...семь, восемь... одиннадцать, двенадцать. - И вторую порцию: - Раз, два... семь, восемь... двенадцать.

Марина возвращается в зал, садится, закидывает ногу на ногу. Парень, сгорбившись, неспеша глотает пиво, смотрит за стойку, на пол-ки с бутылками. Половина бутылок пуста давным-давно, они стоят для красоты и глупой солидности. Из-под текилы, французских вин, конья-ка, бальзама. По краям полок - искусно вырезанные из пластиковых газировочных полуторалитровок вазочки. Это Тоська иногда мастерит.

В зале десять столов. Два сейчас заняты. Парень в "пилоте" и еще вот старик, жадно и безобразно рвущий бифштекс своими беззубы-ми челюстями... Раза три-четыре в неделю он приходит сюда, зака-зывает бифштекс, минут сорок возится с ним, затем ковыряет во рту спичками, ломая их одну за другой, складывает на пустую тарелку, а уходя, непременно довольно громко ворчит, наверное, рассчитывая на ответ: "Шарлатаны... тоже - бифштекс! Не умеешь, так зачем браться? У, мошенники!" Марина, Алла Георгиевна провожают его равнодушным взглядом, как нечто привычное и неизбежное. Пускай ворчит, зато ста-бильно является, помогает "Забаве" своим семнадцатирублевым зака-зом.

- Принимай, готово! - слышит Марина голос из кухни. Сначала поднесла тарелку Алле Георгиевне, та плюхнула на край сметану мерным половничком.

Освобождая место перед собой, парень выпрямился, убрал со сто-ла локти. Марина произнесла заученно-приятным голосом:

- Приятного аппетита!

- Спасибо, - парень взялся за вилку и уже вслед Марине, тихо и жарко спросил: - Простите, вы меня не узнаете?

Она обернулась, приостановилась:

- Конечно, вы же наш постоянный клиент.

Улыбнулась по воз-можности ласковей и направилась к своему стулу.

Старик, дотерзав бифштекс, ковырялся во рту, обнажив ярко-крас-ные, раздраженные работой десны с несколькими черноватыми осколка-ми зубов. Марина со страхом и любопытством засмотрелась туда, за-тем, очнувшись, резко перебросила взгляд в окно.

Но в окне ничего не видно - стекла запотели, покрылись белой холодной испариной. Да там, за окном, и нет ничего интересного. Ред-кие прохожие, редкие машины, на той стороне улицы - скучная кирпич-ная пятиэтажка. Между рамами пылится искусственное деревце с голу-бовато-зелеными листьями.

Парень, снова навалясь локтями на стол, уничтожает пельмени, почти не жуя, плотно заедает их хлебом. Взял, кажется, пять кусков; всегда берет пять кусков...

- Алла Георгиевна, - зовет Марина, - включите радио. С музыкой всё веселей, но целыми днями не послушаешь - голова к вечеру чугунеет. Нет, все-таки музыка помогает - хоть какое-то движение времени, намек, что где-то весело и хорошо. Где-то круглые сутки - весело и хорошо.

Начальница не торопится исполнять просьбу, она занята чтени-ем книжки. Сейчас кончит абзац, тогда включит... Марина вздохнула, вытянула из пачки "Союз-Аполлон" сигарету. В это время поднялся старик и, натягивая черную спортивную шапочку на высохший череп, начал:

- Накорми-или, шарлатаны... десны до крови... бифштекс тоже... брюшины нажарят... у-ух, развели тут...

Шурша коричневой болоньей плаща, доплелся до двери, с трудом приоткрыл ее, вышел на тротуар. Дверь хлопнула, по стеклу окон, по стаканам на подносе пролетел тонкий жалобный звон. Звон заглушила модная песенка из магнитолы: "Ну где же ручки, ну где же наши руч-ки? Поднимем наши ручки и будем танцевать..."

Приятный, но вообще-то обычный девчоночий голосок. У многих точно такой же и поют многие, а по радио крутят немногих. И их все знают. Звезды... Тоська вон мечтала, несколько лет пробивалась, а все без толку. Голос у нее красивый, петь умеет, слух, говорят, иде-альный, зато лицо, фигура... Такая деревенская девка. Круглолицая, крупная, ноги, как дубины, толстые. Такой не песенки со сцены петь, а коров доить, масло свое вологодское делать, а по вечерам прыгать по сеновалам...

Марина усмехнулась и задумалась о себе. Она симпатичная, тон-кая, фигуристая, а голос зато... Тоська и скороговорки заставля-ла учить, и петь - без толку. Два-три слова еще получаются более-менее, а если начинает что-то рассказывать - ни фига, сама чувству-ет, люди не разбирают. Тоська, сестра Вера, Алла Георгиевна, они при-выкли, а посторонние... Но нечасто Марине приходится посторонним рассказывать, только по пьянке если...

Дверь открылась, вошли женщина и мужчина с ребенком лет трех. Остановились у стойки, смотрят в меню. Алла Георгиевна, подобрав свои мощные телеса, ожидает заказов.

Муж и жена совещаются неслышно, почти равнодушно, ребенок ле-ниво канючит. Оглядываются на тесный, чистенький зал, на белые плас-тиковые столы и стулья. На каждом столе набор со специями, искус-ственные цветы в сделанных Тоськой из бутылок вазочках. Салфетки, пепельницы...

Посовещались и вышли. Дверь хлопнула.

- Слышишь, Марин, - говорит начальница, - появится Виктор, пускай с пружиной что-нибудь сделает. Так ведь хлещет, вот-вот все стекла повылетают... Не забудешь?

- Постараюсь, - отвечает Марина и в конце концов закуривает.

Из кухни появилась Тоська. В белом свежем халате, белой ко-сынке с розовыми цветочками. Лицо и руки распаренные, красные.

- Никого, - произносит расстроенно.

Марина молчит. Повариха садится с ней рядом.

- Дай сигарету.

- Ты ж бросила.

- Ага. И потолстела сразу на два кило.

- О-ох, бедняжка...

- Тебе хорошо издеваться, - вздыхает Тоська и щупает завистли-вым взглядом Маринины ноги.

Марина тоже опускает глаза. Да, ножки у нее ничего, но вот кол-готки... Растянулись до безобразия, постоянно собираются на коле-нях гармошкой. Больше месяца носит... Марина начинает подтяги-вать их, прячет лишнее под узкую юбку.

Тут же - шипение Тоськи:

- Чего творишь-то?! Вон паренек аж привстал!..

Марина о нем и забыла. Торопливо оправила юбку, посмотрела в сторону посетителя.

Он уже съел свои двадцать четыре пельменя и теперь допивает пиво. Бутылку держит перед лицом, словно бы прикрываясь.

Встретились глазами, парень скорей отвернулся, заинтересовался чем-то на стойке. Рывком хлебнул пива. Марина, усмехнувшись, положи-ла ногу на ногу, постучала сигаретой о бортик пепельницы.

- Людей все меньше и меньше с каждым днем, - произносит Тось-ка. - Опять оливье придется самим есть. Третий день стоит.

- Вечером, может, повалят, - без особой надежды отвечает Марина, - съедят.

- Вчера тоже думали, что вечером... Ох, скоро этого, - повариха показала взглядом на парня, - бесплатно, кажется, буду кормить. Хоть кто-то...

- Погоди!

По радио - прогноз погоды на завтра. Марина внимательно слу-шает, наморщив лоб. Послушав, вздыхает:

- Опять дождь, плюс три-пять всего.

- Что ж, хорошо, что не снег.

- Да-а, и на этом спасибо!

- А чего ты? - тоже заражается раздражением Тоська. - Можно по-думать, у вас там жара сейчас, бананы растут.

- У нас, к твоему сведению, доходят ветры теплых течений, и все-гда выше температура...

- Я и говорю - Африка.

- Тихо, всё, дай песню послушать!

Некоторое время слушают знаменитую песню на французском. То и дело повторяется имя "Эммануэль". Красивый мужской голос, нежная, грустноватая мелодия бередят душу. Тоскливо как-то становится. И хо-чется тихонечко заскулить, прижаться к чему-то родному, теплому; глаза чешутся, в них копятся слезы. Марина нахмурилась, сердясь не-известно на кого и на что. А тут еще Тоська:

- Это ведь Джо Дассен? Да?

- Не знаю. Отстань!

Повариха отстала, зато начальница убавляет громкость на маг-нитоле.

- Марин, убери за стариком-то. Кто зайдет - стыдно. И стол про-три.

Марина вздыхает.

- Давай, давай, нечего, - подгоняет Алла Георгиевна, - уработалась, гляди-ка!..

Надо бы объяснить, что она уберет, когда парень у окна кончит свою трапезу; что легче убрать сразу оба места, чем два раза мо-таться туда-сюда. Но это значит - спорить, шевелить языком, выпуская на волю поток слов-уродцев... Поднялась, взяла с металлического стола на мойке липкую тряпку, поднос, пошла убирать тарелку с нало-манными спичками и обсосанной мясной жилкой, смахивать на поднос хлебные крошки, смятые жирные салфетки.

Прибираясь, Марина чувствует, как по ее ногам, по спине бегает взгляд парня. От этого становится одновременно и щекотно, и прият-но-противно. Хочется встряхнуться, сбросить с себя что-то чужое, ко-лючее...

- Большое спасибо!

Марина обернулась, привычно и неискренне улыбаясь ответила:

- Приходите еще.

- Конечно, само собой. - Парень поправил меховой, пошёрканный во-ротник "пилота".

Вот он подходит к двери. Открыл. Секунду стоял на пороге, глядя на улицу, как будто привыкая к ней или же сомневаясь - уходить или остаться. Наконец шагнул прочь, дверь отпустил. Она хлопнула, стекло дрожа зазвенело.

- О-о, - болезненный стон Аллы Георгиевны, - как молотком по моз-гам...

Сегодня намного скучней, чем вчера. Вчера хоть полдня пили ка-кие-то крикливые ребята лет восемнадцати, то и дело заказывая по пятьдесят граммов "Пшеничной". Пытались клеиться к Марине и Тось-ке; скучать особенно не приходилось. Марина негрубо, но решительно отводила хотящие потрогать ее руки, отрицательно мотала головой, когда ребята предлагали присесть за их столик, выпить в честь ка-кого-то им самим, кажется, малопонятного события... Они проторчали в кафе часов пять, надоели, и когда все же ушли, Марина с удивлением обнаружила, что уже пора закрывать. А сегодня стрелки топчутся на одном месте.

Нет, секундная, она торопится, она нарезает круги под стеклом часиков, зато две другие - стоят. Подмывает отколупнуть стекло и пальцем помочь... Марина усмехнулась дурацкой мысли, опустила руки, пряча часы под рукавом водолазки. Посмотрела по сторонам. Мо-жет, попадется на глаза нечто новое, интересная мелочь, хоть на де-сяток минут оторвущая от наблюдения за слишком медленным временем.

Все знакомо, осмотрено чуть не до дыр. Каждая деталь лепного узора под потолком изучена Мариной за три года сидения здесь... Ничегошеньки нового. И кажется - еще неделя, другая и можно свих-нуться. Запросто.

Да нет, не свихнется. Алла Георгиевна здесь фиг знает сколько, а держится, следит за кафе, хотя, видно, тоже страшно скучает. От ску-ки даже книжку читать не может. Поглядит в нее сонно и кисло, бро-сит на стойку и уставится в противоположную стену, сверлит глазами лишь ей одной видимую точку; лицо становится глуповатым, глаза про-зрачными, рот приоткрывается... Сходит, потихоньку сходит с ума и закаленная Алла Георгиевна.

Вот сейчас она оторвалась от точки на дальней стене, дерну-лась, огляделась и открыла кассу. Долго там копалась, что-то счита-ла. Наконец - объявляет громко, расстроено:

- Гляди-ка, день кончается, а всего-то-навсего сто семьдесят четыре рубля! -И ждет от Марины ответных слов.

Марина вздыхает, достает сигарету. Просит начальницу:

- Прибавьте, пожалуйста, звук. Хоть музыку послушать.

- Музыка вам всё, музыка... голова лопнет скоро... - ворчит та, но все же крутит на магнитоле ручку громкости.

"Ну и случай, ну и дела - ночь на небе звезды зажгла, - энер-гичный женский голос. - Я к тебе на ужин зашла, была не была!"

Из кухни тут как тут - Тоська. Пританцовывая, помахивая поло-тенцем, подпевает. Смотреть на ее прыгающее крупное тело неприят-но. Марина морщится и скороговоркой бросает:

- Тебе колыбельные петь сидеть, а не это. Не позорься ты! Лицо поварихи сперва потускнело, но тут же налилось злобой. Она готовится ответить чем-то сильным, достойно отбрить обидчицу. В этот момент в кафе появляется посетитель. Тоська встряхивает полотенцем и нехотя уходит на кухню. Закрывает за собой дверь со свежей наклейкой: "Объект охраняется вневедомственной охраной. Ми-лиция". Это дядя Витя недавно наклеил - дескать, устрашение раз-гулявшимся клиентам...

- Н-та-а-ак... - глядя в меню тянет небритый, в старом драповом пальто посетитель, - мне, значит, сто "Пшеничной" и... и бутерброд. Да, и бутерброд с сыром.

- Всё? - Алла Георгиевна как бы случайно переставляет с места на место салат оливье.

- Да, всё, - твердо отвечает посетитель, роясь в карманах. Булькает водка в стакан с делениями, из него - в обычную рюм-ку. На блюдце плюхнулся тонкий, бледноватенький бутерброд.

Мужчина, не отходя от стойки, выпил половину "Пшеничной" и зажал рот рукавом.

- А платить? - Алла Георгиевна изумлена.

- Щас... заплачу!

- Сначала расплачиваться принято, а потом употреблять.

- Пог-говори еще! - посетитель мгновенно оживляется и голос его грубеет, - поговори, тумбочка.

В одной руке он держит рюмку, другой копается в горке вывален-ной на стойку мелочи, смятых бумажек, раскрошившихся окурков.

- Ишь ты... тумбочка, - оскорбленно бормочет Алла Георгиевна, но ругаться не решается, терпеливо следит, как нахал набирает нужную сумму.

- Держи свои десять пятьдесят. - Монетки из руки посетителя пе-ресыпаются на ее ладонь. - И запомни - под руку, когда похмеляется человек, лучше не вякай. Лады?

- Да-к, конечно...

- Поехали! - Мужчина допивает водку, снова зажимает рот рукавом, дышит в пыльную ткань своего пальто, затем уж ест бутерброд. Хлопнула за ним дверь. Алла Георгиевна застонала.

- Как, - выглядывает из кухни Тоська, - опять мимо?

- Да водяры заглотил, обхамил - и всё. Большего, видать, мы уже не достойны...

За окном постепенно темнеет. Грязноватая синева превращается в серую холодную муть. Марина глянула на часы. Без двадцати шесть. Еще четыре с половиной минутных круга.

- Ой, блин...

- Чего там еще? - поворачивается на ее вздох начальница.

- Скучно.

- Скучно, так иди посуду помой. За день-то скопилось все-таки...

- Помою перед уходом.

Марина чувствует в руке сигарету, так и не подкуренную. Вста-ет, неспеша направляется к двери на улицу.

- Ты куда? - Алла Георгиевна насторожилась.

- Подышать.

В лицо мягко ударил прохладный и сырой, пахнущий прелью палой листвой ветерок. Он шевелит волосы, забегает под подол юбки, щекочет кожу. Губы от этого сами собой растягиваются - то ли хотят улыб-нуться, то ли скривиться.

- Только дверью, ради Бога, не хлопай! - цепляет Марину сзади голос начальницы.

Широкая, всегда свободная от транспорта и толп пешеходов ули-ца Седова. Когда-то она, наверное, должна была стать важной артерией города, но не стала, и теперь своей сонливостью, тишиной наводит то-ску... Плотно один к другому вдоль нее - одноцветные, желтые семи-этажные здания сталинской архитектуры. Величественные, строгие и обшарпанные, точно и нежилые. (Кирпичная пятиэтажка-хрущевка, зате-савшаяся меж ними, не разрушает их монолитности.) У парадного од-ного из таких домов, как раз по соседству с кафе, - вывеска - "Го-стиница "ДИЗАЙН". Переделали коммуналку в гостиницу и сдают кой-ку по пятьдесят рублей в сутки... Однажды Марину туда занесло. Она, какая-то еще девчонка и двое парней выпивали вначале здесь, в "Забаве", а потом оказались в гостинице. Она перебрала тогда, под-далась на уговоры... В итоге - еле ноги унесла... Вообще, поняла недавно, что лучше всего и безопаснее - стараться с людьми особен-но не общаться. Ни с кем не сходиться близко, никому на все сто не доверять. Это, конечно, трудно, зато правильно. И необходимо. Иначе за-просто можно погибнуть, погибнуть в прямом смысле слова... Столько всякого случалось за последние годы, несколько раз очень серьезные были истории - спасало чудо, - и все из-за доверия, из-за тяги быть ближе к тому, кто красиво заманивает в ловушку.

Каждый человек имеет нескольких близких, родных, ими он доро-жит, о них заботится, а остальные - или более сильные хищники, или добыча. Долго Марина этого не понимала, когда же поняла, трудно было привыкнуть и не клевать на приманку симпатичных лиц, таких искренних, чистых улыбок, ласкающих слов; грустно и тяжело знать, что чело-век, улыбающийся тебе, при первом же удобном случае - кусанёт. Зато привыкнув, Марина почувствовала себя уверенней, нашла возможность себя защищать. И желание появилось тоже куснуть, если будет необхо-димость... Может, это и глупости всё, просто бред неудачливой про-винциалки в огромном городе, а может, взрослая жизнь наконец-то открылась, с ее законами, с ее ядом и противоядием. Да и пора уж взро-слеть - двадцать четыре скоро...

- Чего стоишь на ветру? - Перед ней дядя Витя, пузатый, невысокий человек, опрятненький, ехидно-самолюбивый, с аккуратным дипломатом в руке; ничем он не похож на сантехника, скорее - ревизор какой-ни-будь. - Хе-хе, смотри не застуди там себе...

- Постараюсь, - без раздражения и неловкости отвевает Марина.

- Что, никаких аварий?

- Да вроде нет. А, дверь вот надо... пружину, что ли, ослабить.

- Поглядим, поглядим.

Дядя Витя хоть и числится сантехником, но делает и другую муж-скую работу в "Забаве". Стекло треснувшее как-то менял, плиту по-чинил на кухне, еще разное. За это получает от Аллы Георгиевны го-норары - когда деньгами, когда (если дело было не такое уж слож-ное) ста граммами водки.

Вернувшись в кафе, Марина чувствует, что озябла. Поеживается, решает, сесть ли на стул или походить. А дядя Витя уже деловито ос-матривает пружину.

- Сделай, чтоб не хлестала так, - жалобно, почти ноюще просит его Алла Георгиевна. - Каждый раз как молотком по мозгам. Сил больше нет...

- Попробуем. - Дядя Витя достает из дипломата отвертку, за-одно бормочет: - Да что, недельку можно и так потерпеть. Все равно ведь...

- Что - все равно? -голос начальницы стал тревожным.

- Н-ну, закрывают ведь вас. Не в курсе?

Это у сантехника непременная тема для шуток последние меся-цы. Редкий день не упоминает в разных ситуациях про скорое закры-тие "Забавы".

А началось с того, что хозяин, по слухам, (у него таких кафе штук тридцать по городу) занес "Забаву" в разряд убыточных и, опять же, по слухам, обдумывает возможность от нее избавиться. Вот дядя Витя и нашел повод пугать Аллу Георгиевну.

- Перестань ты каркать! - как обычно кричит она. - Накаркаешь ведь, и тебе хуже будет!..

- Мне-то что? Моя специальность, Алка, сейчас в дефиците. А тут каркай - не каркай, найдут покупателя и сделают из вашей забегалов-ки какой-нибудь, хм... - Дядя Витя не может придумать, что может здесь быть вместо "Забавы" и только ехидно кряхтит, растягивая пружину.

Марина садится на свое место, из кухни приходит Тоська. Алла Георгиевна выключила магнитолу. Все внимательно наблюдают, как сан-техник возится с дверью.

- Тут, кхе-хе, евроремонт нужен, - между делом рассуждает он, - и дверь новую. Знаете, такие есть, медленно так закрываются сами. Ее распахнул и пошел, а она сама за спиной - чи-ик - и закрылась. Хе-хе, вот тогда клиент к вам косяками попрет.

- Н-да уж, - безнадежно вздыхает Алла Георгиевна. - Тут бы хоть человек пятьдесят нормальных, чтобы обедали, а то три алкаша в день...

Сантехник хехекает.

Закончив работу, он собрал в дипломат инструменты, потер пух-лые, никогда почему-то не пачкающиеся руки.

- Что, Ал, плесканешь? Обмыть надо пружинку. - И, зная, что она, ко-нечно, нальет, уверенно подходит к стойке.

Алла Георгиевна, не меря, наполняет пузатую рюмку.

- И зажевать чего.

- Оливье будешь?

- Дав-вай оливье. И хлебца!

В предвкушении водки дядя Витя веселеет пуще прежнего. Перед тем как выпить - снова жалит шуточкой работниц "Забавы":

- Чтоб, девочки, подольше вам потрепыхаться! Прикроют, куда, хе-хе? . . И женишков-то не видно достойных...

- Да заткнешься ты в конце-то концов! - Дверь в порядке, и те-перь Алла Георгиевна может рассердиться всерьез. - Пластинку смени или вылетишь отсюда!

Шутник кривит губы в ехидной ухмылочке, затем опрокидывает содержимое рюмки в себя. Выдыхает мощно, всей грудью, закатывает глаза и, наклонившись в тарелке, торопливо поедает салат. Начальница в это время принимается протирать и без того белоснежный пластик стойки; Марина катает меж ладоней очередную сигарету, размышляет: закурить прямо сейчас или чуть позже...

- Кислятина, - морщится вяло сантехник. - Неделя ему, не меньше.

Тоська испуганно поправляет:

- Три дня! Холодильник что-то плохо морозить стал...

- Заметно. Что ж, холодильщика вызывайте, здесь я вам не помощ-ник, к сожалению. Рубликов триста, хе-хе, придется вам выложить.

Марина кладет сигарету в ложбинку на бортике пепельницы, под-тягивает рукав водолазки к локтю. На часах пятнадцать минут седь-мого.

2

Отчетливо, до мурашек по коже, вспомнилась камера-одиночка тюрьмы в Петропавловской крепости. Серый, узкий пенал со слепым оконцем под потолком. Жесткая панцирная кровать, табурет, крошечный стол... Одиннадцать? Да, одиннадцать лет назад Игорь побывал в Петропавловке; тогда, в первые недели своего житья здесь, он обошел почти все музеи, изучил город, а потом остались лишь места, где бывал чуть не ежедневно, маршруты, которыми добирался от одной точки до другой. Общага и ПТУ, станция метро "Проспект Ветеранов", толкуч-ка на площади Мира, Московский вокзал, овощная база на Крыленко... Со временем точки менялись, но их никогда не набиралось слишком много, и город больше не представлялся чем-то единым, как поначалу, а навсегда, наверное, разбился на необходимые для жизни, для жизнен-ных дел островки. Музеи, внутренности дворцов, скамейки на набереж-ной Невы стали нереальными, полузабытыми, словно картинки из дав-нишнего сна.

И тем удивительней это воспоминание о камере в Петропавлов-ской тюрьме. Стало даже не по себе как-то, тревожно и жутковато, как в детстве одному в темной комнате... Игорь огляделся - да, его жи-лище напоминает тюремную камеру-одиночку. И окно внизу, со стороны улицы, забито фанерным листом - как однажды, видимо, высадили стек-ло, наскоро заделали тем, что попало под руку, так и осталось. Еще до Игоря появилась фанера, может, за год, а может, и за десять, за двад-цать. Этому дому лет шестьдесят... И сплошь и рядом можно увидеть следы давным-давно остановившейся жизни, оторопевшего времени; какое-нибудь ведро в углу проходного двора - его поставили на полчаси-ка, забыли, так оно и осталось стоять, укрытое от влаги карнизом кры-ши, никому не нужное. Оно может стоять так бесконеч-но... Или комната. Существуешь в ней и не замечаешь предметов, этой фанеры в окне, обесцветившихся древности обоев, лампочки на длин-ном, обросшем пылью, шнуре. Вот когда лампочка перегорает, раз в пол-года, удивляешься, бежишь в магазин и, вкручивая новую, мельком по-думаешь: надо бы сюда плафон какой-нибудь, чтоб поуютней. Но через десять минут эта мысль забывается на полгода.

Почти все люди - Игорь сделал открытие для себя - пребывают словно бы в дреме. Ходят на работу, закупают продукты, едят, разговаривают, даже ругаются, а сами дремлют. Время от времени, довольно редко, возникают ситуации, когда приходится очнуться, пошевелить мозгами, решить проблему, мешающую спокойно дремать. Решил, успокоился - и вернулся в узкое, удобное руслице сонного однообразия множества механичес-ких дел.

Несколько раз Игорю выпадали полосы в жизни, когда не-обходимо было напрячь силы, крепко подумать. На что-то решиться и сделать шаг. Вспоминать о таких моментах приятного мало - всегда кажется, что ошибся, шагнул не туда... Одиннадцать лет назад, окон-чив десятилетку, Игорь и его одноклассник и друг Борька осуществи-ли свою общую мечту - из маленького сибирского городишки уехали в Питер. Тогда с поступлением в строительные училища было проще не-куда - всех брали.

Первые недели казались длинными, полными впечатлений, откры-тий, но вскоре все как бы потускнело, стало обычным, дни потекли одинаковые. Быстро кончились сто пятьдесят рублей, которые дали ро-дители, приходилось торчать в общаге на окраине города, ожидая бесплатных завтраков, обедов и ужинов в пэтэушной столовой; потом скру-тила и стала давить тоска, Игорь забросил занятия, полусонно бродил по чахлой пригородной рощице, ломая сухие ветки.

За полмесяца до Нового года его забрали в армию, тут он снова очнулся, забарахтался, пытаясь не сдохнуть от небывалых неудобств; затем же, привыкнув, притершись, задремал, равнодушно выполняя приказы, обедая тем, что дают, маршируя, "долбя" наряды, чистя свой АК, пряжку, сапоги... Даже о доме, о гражданке, о девушках думалось не так пронзительно, как бы должно думаться в неволе; даже короткая, но реальная угроза прослужить дольше двух лет, во время путча, не слишком-то его испугала. Прижился в армии - ну и ладно...

Дембель Игоря пришелся на тяжелый и смутный период - в конце девяносто первого. Побродив по притихшему, словно бы наполовину вы-мершему Питеру, не зная, куда здесь приткнуться (в ПТУ больше таких как он, заведомых бездельников иногородних, не принимали), уехал на родину.

Городок показался ему меньше и убоже, чем два с половиной го-да назад. Друзья юности стали другими, дружбу возобновить не полу-чилось. Делать Игорю было нечего. Он вяло попытался поступить в единственный в городе институт (педагогический), но завалил сочи-нение. В итоге устроился на завод ЖБИ - профессию формовщика полу-чил во время трудовой школьной практики, - стал отливать бордюрины для тротуаров.

В декабре девяносто второго вернулся Борька (в армию он попал на год позже Игоря), поогляделся, не нашел дома никаких для се-бя перспектив и рванул обратно в Питер. Почти три года о нем не было известий, а потом он прилетел самолетом, богато одетый с мобильным телефоном в кармане, накаченный силой и энергией, твер-дой уверенностью в себе. Встретился с Игорем (тот по-прежнему лил свои однотипные бордюрины) и предложил ехать с ним. "Я дело от-крыл, вроде успешно, - рассказывал. - Сам видишь, на пэтэушничка не особо похож. - Потряс за борты свой дорогой пиджак. - Поехали, Игорень, у меня будешь работать. Жильем обеспечу, деньги будут. Ну, как?" Игорь пожал плечами: "А что я умею?" - "Ну, будешь при складе. Короб-ки с обувью сортировать, проследить как фуру разгрузят, что другое. Зарплата тебе, как однокласснику, повышенная. Ха-ха, премиальные! Да-вай, рви когти отсюда".

Несколько дней Игорь думал и сомневался, а потом уволился с завода, попрощался с родителями, братом и поехал к Борису.

Пять следующих лет вспоминались потом сладким, приятным вре-менем... Он снял однокомнатку в пяти минутах ходьбы от метро "Лесная", к полудню приезжал на склад, до вечера сидел там, попивая пивко, играя в "Варкрафт"; иногда приходилось разгружать или загру-жать срочный груз, но чаще это делали мужики с улицы за полтинник. Получал же Игорь нормально; после работы они частенько ездили с Борисом куда-нибудь в клуб или вызывали на дом девчонок. Если те не нравились - отсылали обратно, звонили в другую фирму... Игорь научился одеваться со вкусом, привык следить за собой, не боялся тратиться на хорошую еду, не стесняясь ругал продавщицу, бармена, дантиста, если они доставляли ему неудобство, и сам принимал без особой обиды претензии и за-мечания. Он твердо усвоил правила деловой жизни: "Работаешь - рабо-тай отлично", "Клиент всегда прав", "Хозяин дрючит, но он и кормит".

Раза два-три Борис предлагал ему заняться своим бизнесом. Игорь, конечно, отказывался, он не был уверен, что способен так же крутиться (а иначе, не крутясь, ничего не получится), считать, риско-вать, как его шеф. И желания тоже не было. Нет, одни люди созданы, чтоб делать дело, а другие могут лишь помогать... И мало-помалу он превратился в приживалку при Борисе, полуприятеля-полуслугу. Когда потаскает коробки, когда сбегает в кафе за обедом, когда мотнется в Москву или Минск сопровождающим груза, а чаще бездельничает, играя на компьютере в маленьком, уютном офисе по соседству с огромным обувным складом.

Да, неплохо жилось, и он не загружался проблемами, не считал дни, не задумывался о дальнейшем, даже денежных запасов особых не имел. Просто приятно дремал. И однажды кончилось. Нет, не совсем уж резко оборвалось - судьба как будто давала возможность проснуть-ся и что-то самому предпринять. Игорь не почувствовал этого, про-должал плыть по удобному руслицу... И пробуждение было резким и обжигающим, как ледяной душ.

Дело в том, что Борис решил поставить свой бизнес на между-народный уровень. Мало разбирающийся в деловых хитростях Игорь по-нял лишь следующее: Борис и его партнеры (еще четыре человека) собрали около двухсот тысяч долларов, чтоб открыть свое представи-тельство в Дубае. Что-то с повышением престижности, с уменьшением налогов связано было, с какими-то дополнительными правами, - этого Игорь так как следует и не понял, да и особенно не хотел понимать. И в последний момент араб, который должен был зарегистрировать фирму в Дубайи, украл деньги и исчез. Борис и его партнеры подали, конечно, в розыск, им ответили, что на положительный результат рас-считывать не стоит. В итоге остался Борис должен разным людям и фирмам сто двадцать тысяч. Тут еще вдобавок долбанул в августе девяносто восьмого кризис, и все окончательно покатилось в тартарары. Шеф наскоро продал двухкомнатную квартиру на "Приморской", новенький БМВ, разругался со своей девушкой и стал жить в офисе. Игорь тоже перебрался туда.

Однажды он, как обычно в середине дня, вышел за пивом и со-сисками, а вернулся - Бориса нет. Еще через пару дней приехали мя-систые, серьезные парни, долго вышибали из Игоря, где хозяин, но, на-верно, поверив, что он сам не знает, отпустили, разрешив забрать вещи. Игорь запихал в сумку свою одежду, заодно прихватил несколько пар итальянских женских полусапог... Брел по длиннющей Садовой к метро и тогда только проснулся, и безжалостным кулаком ударил во-прос: что делать дальше? У входа на "Сенную" долго курил - идти бы-ло некуда. За пять лет жизни здесь ни настоящих друзей, ни постоян-ной девушки, никого, к кому можно постучать в дверь: "Я переночую? Или хотя бы сумку оставлю?" В потайном кармашке бумажника были спрятаны сто пятьдесят долларов, еще по карманам - рублей семь-сот. Вообще-то нормально, но ведь не надолго.

С неделю Игорь ночевал на Московском вокзале, днем искал де-шевое жилье; продал на толкучке две пары полусапожек за шестьсот рублей в общей сложности, хотя цена им была больше тысячи за пару. Да, тогда ему пришлось потрепыхаться, поднапрячь непривыкшие к ра-боте мозги, не поспать, чтобы найти комнату, какую-нибудь работу, не погибнуть в этом ставшем вдруг совсем чужим, равнодушным городе. И почему-то ни разу в эти дни у Игоря не возникло желания сесть в поезд и вернуться домой, к родителям... Примерно раз в месяц он посылал им короткие письма, получал ответы, знал, что младший брат женился и живет теперь вместе с женой в их бывшей общей комнате, ждут ребенка. Куда он там еще?.. Да и что там делать? Родной горо-док, родная двухкомнатная квартира стали для Игоря чем-то не из этой жизни.

Нет, ясно, - создавать свой дом нужно здесь, в прошлое до-рога закрыта... Свой дом... Хм, только как? И как устроились все эти миллионы людей в Питере, где каждый третий - бывший студент, бывший лимитчик? Как вообще устраиваются в жизни?

В ответ приходили полудетские, сказочные, совсем не мужские мечты, мечты, какие греют пятнадцатилетних девчушек, садящихся в по-езд вроде "Рыбинск - Санкт-Петербург" с маленьким рюкзачком за плечами и парой сотен "на первое время"... Случайная встреча, жгу-чий взгляд, любовь, счастье, прекрасная семейная жизнь в уютном гне-здышке с веселыми окнами на Неву... От таких мыслей Игорь болез-ненно морщился и только сильнее чувствовал безвыходность своего положения; бродил по проспектам, празднично оживленным, прятал лицо от ледяного ветра, завистливо поглядывая на теплые желтые окна из-под воротника негреющего "пилота". Сколько их, теплых окон, и за каждым сытые, сонные люди... Подолгу стоял на мостах, уставясь в черную, морщинистую воду и снова мечтал, но о другом: закрепить тя-желую сумку на шее и прыгнуть, жадно вдыхать воду носом и ртом. Это, наверное, быстро...

Повезло. На Московском вокзале ему подвернулась старушка, сда-ющая комнату на длительный срок. Месяц - шестьсот рублей. И Игорь обрел жилье, вот это, с железной кроватью, кухонным облезлым столом, шифоньером с отвалившейся дверцей, фанерой вместо стекла, а еще че-рез несколько дней нашел и работу - дворником возле метро "Ломо-носовская", довольно близко от своего нового дома. Уборка утром и вечером, зарплата - около тысячи. И, кое-как устроившись, привыкнув к работе, наладив распорядок дня, Игорь успокоился и постепенно опять-таки погру-зился в хоть и не очень приятную, но все-таки спокойную дрему.

В половине седьмого пищит будильник. Игорь сползает с крова-ти, пьет дешевенький кофе "Пеле", затем часов до одиннадцати подме-тает, ломает коробки и ящики на маленьком рынке около метро, на-бивает контейнеры мусором; частенько его зовут помочь выгрузить из машины фрукты, пиво, мороженую рыбу. За это торговцы дают то продук-ты, то деньги... Потом, до шести вечера, Игорь свободен. Обыкновенно он лежит в своей комнате, листает журнальчики типа "Вот так!" или "Интим-калейдоскоп". Очень редко выбирается в центр, по извилистой набережной канала Грибоедова доходит до Никольского двора (убогое подобие Гостиного), где некогда был офис и склад Бориса. С сонливой надеждой ожидает, что вот сейчас увидит друга-хозяина, в одно мгно-вение все вдруг вернется, станет как было. И язык вспоминает привычные когда-то слова: кожа-лак, кожа-велюр, нубук, замша, скочевать коробки...

В то, что Бориса могли убить - не верится. Скорей всего, скры-вается просто, может, в таком же сейчас положении, что и Игорь, или, совсем не исключено, это банкротство он сам и устроил, и теперь от-дыхает в том же Дубае с сотней тысяч баксов в загашнике, потихо-ньку крутит там незаметные, но прибыльные делишки... Все может быть.

Перед вечерней работой Игорь обычно обедает в дешевом кафе поблизости от "Ломоносовской", подкрепляется бутылкой-другой "ЗЕ-НИТ - чемпион". На ночь жует батон, запивая кефиром... В день на еду тратится немногим больше тридцатника, плюс к тому рублей пят-надцать на пиво. Это ему пока по карману; даже из тех полутора со-тен долларов, что были при нем два года назад, когда уходил поби-тым и обездомевшим из офиса, сотня лежит целенькая. Она - на край-ний случай.

По принятым правилам он никогда, даже в детсадочном детстве, общаться как следует не умел. Часами о чем-то бол-тать, доверять секретики и "военные тайны", безудержно фантазиро-вать, дружить, встречаясь с другом по пять раз на дню. Он просто не чувствовал к этому потребности. В юности, конечно, его тянуло к людям, особенно к девушкам, но тут же Игорь пугался, что у него не получится. Одни напряги... Но чем дальше, тем сильней девушки тя-нули к себе, раздражали воображение стройными фигурками, голосами, запахом... Вот если б, если б найти такую - встречаться время от времени, раза два в неделю, понаслаждаться, а потом отдохнуть друг от друга, в то же время с нетерпением ожидая новую встречу... Но люди в его городишке если уж соединялись, то крепко, надолго, ра-зводы были редки (хотя ругались мужья и жены беспрерывно и шумно, случалось, с драками прямо на улице), а походы се-мейных налево считались сенсацией, о них долго гудел весь околоток.

Женщину Игорь узнал в восемнадцать лет, уже здесь, в Питере. И первый раз - нехорошо, наутро после попойки - потасканная, жирноватая чувиха, учившаяся на третьем курсе ПТУ. Она была ровесницей Игорю, но показалась ему лет на пятнадцать старше... И тяга к де-вушкам после этого слегка приугасла.

А потом была маленькая погранзастава на сыром островке среди карельских болот. По тревоге поднимались редко, начальство загляды-вать не любило - зачем? - ни поохотиться, ни порыбачить; и жизнь текла медленно, сонно, спокойно до отупения. Благо еды хватало и спать разрешали (если от наряда свободен) без ограничений.

Нерадостный, пугающий пропастью будущего дембель. Снова родной городишко, хотящие замуж (именно - замуж) полнотелые девушки, по-всюду - глазастые старухи и тетки, ищущие сюжета для сплетни... Одиночество, небывалые тоска и одиночество скрутили Игоря, отрезав от людей, зажав в тесном пространстве своего небогатого, скудного мирка; тяжелая физическая работа на заводе сжигала силы. И он вскоре перестал замечать, что почти ничем не интересуется.

Прилетел Борька, забрал, спас, и началась совсем другая жизнь. То, чего хотелось Игорю - сбылось сполна. Девчонки были всё новые и новые, без претензий на длительные и серьезные отношения, они не требовали, чтоб с ними особенно разговаривали, их развлекали, угова-ривали. Всё пошло без напрягов. Симпатичные и страшненькие, но не-изменно чистенькие, ухоженные и веселые. И Игорь отыгрался за прош-лое одиночество.

А сейчас... В последние дни он стал побаиваться перспек-тивы всю дальнейшую жизнь провести одному.

Сам того не сознавая, Игорь стал искать ту, что могла бы стать ему по-настоящему близкой. Опершись на черенок метлы, он подолгу смотрел на прохожих. Люди текли быст-рой рекой, лица сменялись, мельтешили и исчезали навсегда, заслоняе-мые другими лицами. Чуда не происходило, ни одна симпатичная (и никакая другая) не останавливалась перед ним и не говорила: вот, это я, я - твоя, а ты - мой... Насмотревшись, ус-тав придумывать подходящие для знакомства фразы, Игорь покупал в киоске "Роспечать" семирублевый "Интим-калейдоскоп" и брел к се-бе в узкую, сумрачную, похожую на тюремную камеру комнатенку, чтоб любоваться девушками из тощего, дешевенького журнала...

Мелкий, занудливый дождь. Он почти незаметен, но сеется весь день, и неровный асфальт покрыт пятнами лужиц. Метла размокла, отя-желела, каждый взмах ею требует ощутимых усилий. Окурки, чеки, целло-фановые обрывки липнут к асфальту, цепляются за березовые ветви метле. Это раздражает и не дает думать о чем-то другом - все вни-мание на самом процессе подметания.

Да и люди еще. Шныряют туда-сюда, то и дело при-ходится сбиваться с ритма, пережидать, пока пройдут, чтоб не задеть метлой, не испачкать их чистой одежды... И вдобавок (но это уж проблема самого Игоря) - промокает левый ботинок. Подошва вот вро-де толстая, надежная, а взяла и треснула до самой стельки... Нес-колько раз пытался заклеить "Моментом", но бесполезно. Хм, мог ли представить пару лет назад, что будет нуждаться в обуви? Было вре-мя, менял ее чуть ли не каждый месяц.

- Аккуратнее можно? - выбивает из мыслей сердитый голос.

Перед Игорем высокая, сухая старуха в голубом плаще, синем шерстяном берете. Смотрит так, точно враг перед ней. Смотрит и ждет, когда он уступит дорогу. А может спокойно обойти хоть с одной стороны, хоть с другой...

Игорь подтягивает метлу, кладет черенок на плечо. Последнее желание работать пропало.

Старуха плетется мимо и теперь ясно, что каждый шаг для нее - подвиг... Какая-нибудь блокадница или покорительница Заполярья. Привыкла быть сильной, активной, бесстрашной, теперь же, став немощ-ной, злится.

Площадь вокруг метро уставлена теремками-ларьками, палатками, забитыми всевозможной едой и цветами. Справа от выхода из метро рыночек - компактный и шумный - несколько прилавков, где до позднего вечера кипит торговля. С этим рыночком у Игоря и его на-парника Сереги Шурупа больше всего мороки - следи - не следи, вечно горы мусора... В киоске "Видео-аудио" включен магнитофон, людей целый день развлекают и раздражают модные песенки. Возле пивного ларька толкутся хмурые, возвращающиеся со смены мужички; вливают в себя кружку, другую, пытаясь расслабиться и сбросить с лиц гримасы уныния. Мужички молчат, пьют самоуглубленно, глядя на дно кружек, за-то пяток подростков рядом шумят и за себя и за них, не подозревая, что, скорей всего, каждый лет через семь-десять станет таким же хмурым, измотанным работягой... Нет, наверняка предчувствуют, потому так и шумят, веселятся.

Игорь встряхнул метлу, продолжил гнать мусор к контейнерам. Истертые прутья швыркают о мокрый асфальт. А мысли снова ищут от-влечения от тупой работы... Что, не так уж он и безвыходно одинок, если подумать. Есть, например, девушка в том кафе, где обедает, вроде официантки. Каждый день ее видит, даже здороваться стали... Доволь-но долго Игорь почти не замечал ее, она была словно одно из состав-ляющих обстановки его ежедневных обедов, но постепенно стала пре-вращаться в живую, довольно миловидную и, кажется, одинокую (по край-ней мере без постоянного парня) девушку. Хм, а если взять и пойти к десяти часам, к закрытию, встретить ее? Как бы случайно. Постоять где-нибудь поблизости, посмотреть... Сразу понятно будет, как она домой направится - если торопливо, бодро, то у нее наверняка есть, к кому торопиться, а если равнодушно, неспеша, то... Или просто будет ее уже поджидать друг какой-нибудь, тогда это моментом все объяс-нит, и не надо больше забивать голову...

- Денис, ты идешь или нет? - снова отвлекает его женский го-лос. - Сколько можно?!

На этот раз женщина молодая, утомленная тяжелым днем и ка-призами ребенка. Она тянет мальчугана за руку, а тот упирается.

- Пойдем, а, сынок, - просит женщина. - Сейчас "Спокойной ночи" на-чнется, на кухне конфетки есть. Чего ты?.. Пойдем, Дениса, пойдем скорей!

Игорь невольно, под настроение, прибавляет к матери и ребенку себя - как бы он подхватил этого Денису, сказал бы ему бодро: "Ус-тал, брат? Ничего-о, сейчас ужин порубаем, силенок прибавится. Силь-ным станешь - ух!" И мальчуган закивал бы: "Сильний, сильний!" - Ну, а как же!" Игорь, смеясь, звонко чмокает сына в пухлую щеку. Жена улыбается счастливо. Идут домой... М-да, двадцать восемь лет - что-то в мозгах смещается. Еще недавно вид ребенка вызывал у него бре-згливость, презрительную осторожность, будто при встрече с малень-ким, не особо опасным, но заразным зверьком, Даже и представить не мог, что у самого вот может появиться потребность иметь сына или дочку... А теперь внутри что-то забеспокоилось, стало тянуть, пока-лывать: найди, найди женщину, создай свой дом, семью, начни нормальную жизнь... У одних это раньше происходит, у других позже, - у него вот началось в двадцать восемь...

- Игорек! - позвали из тонара с фруктами. - Игорек, коробочки вы-несешь?

- Сейчас, - закивал он, - только тут закончу.

- И поломай их, а то нас штрафуют.

- Хорошо, хорошо...

Подработать никогда не мешает. Подработки составляют ощутимую добавку к зарплате, да еще частенько мелковатой картошки дают, не слишком товарного вида яблоки, лук, морковку. Жить можно.

Да, жить можно. Еще бы в душе покой восстановить, и совсем не-плохо. Только вот беда, что человеку периодически чего-нибудь ста-новится надо, до помешательства необходимо, - вроде удобно дремлешь себе, все хорошо, никаких встрясок, а нет - тянет встать, продрать глаза, что-то искать. Приключений на свою задницу.

Домел кое-как, загнал мусор на подборную лопату. Сбросил в ут-робу контейнера. Понес инструменты в неприметную жестяную будку рядом с вагончиком администрации рынка.

Будка тесная, забита метлами, лопатами, ломиками, ящиками с гни-ющими овощами. Игорь в ней почти не бывает. В ней днюет и ночует Серега Шуруп, маленький, хромой бомж. Ни возраста, ни национальности разобрать невозможно. Рожа в буграх вся, каких-то шишках, голос хри-плый, невнятный; выползает из будки изредка, чтоб добыть пойла. Вы-жрет и снова по полсуток валяется здесь. У Игоря с ним разные учас-тки уборки, так что ему все равно - датый Шуруп или более-менее соображает, работает, но лучше б его не было. И почему-то его не вы-гоняют, привыкли, наверно - он тут, рассказывают, лет пятнадцать как обитает...

Сегодня Шуруп снова в отрубе. Лежит, постанывает, пытаясь ус-троить на топчане из ящиков правую хромую ногу, она же то и дело съезжает, падает на пол... Специально назло напарнику производя шум, Игорь составил инструменты к стене; старался не вдыхать терп-кую вонь превратившихся в гнилую жижу помидоров. Захотелось выва-лить их Шурупу на морду.

- Э-э, чего, Игорек, уже всё? - хрипнул тот, приоткрыв мутные, с вы-цветшими зрачками глаза.

Игорь, не отвечая, выходит из будки. Ясно представилось, что и сам запросто может стать таким же Шурупом. Еще год, другой подрем-лет, иногда сонно тоскуя, а потом сорвется... Нужна та, что сможет помочь зажить по другому. Хотя... хотя... Всё, хватит об этом. Все эти мысли о доме, о семье - простая тяга к женщине. Давно ее не бы-ло, вот он и бесится. Инстинкт, как говорится. А что беситься, на самом-то деле? Неужели он не может позволить себе?.. Как-то, помнит-ся, они запросто звонили по объявлениям из раздела "досуг" и зака-зывали. Это было с Борисом, но сейчас он может позвонить и один. Три-четыре сотни - час. У него вот скоплено шестьсот, за комнату платить через неделю, а зарплата - через две. Хозяйка может вполне подождать (он до этого всегда платил вовремя, вдобавок и овощами ее угощает). Значит, все нормально, все очень просто. Немного урежет расходы, а то ведь вон как разошелся: обеды в кафе, каждый день пара бутылок пивка... Дома полмешка картошки портится - готовить лень. Вот, попитается ей, ничего страшного.

И, пока не закрылся газетный киоск, Игорь купил "Шанс", загля-нул на предпоследнюю страницу. Отлично - сотенка коротких, но за-манчивых объявлений, предлагающих отличный досуг. "Недорого", "круглосуточно", "любой район", "выезд", "апартаменты", "темные феи". Свернул газету в трубку, сунул в глубокий внутренний карман "пи-лота" и пошел рвать коробки.

3

Скоро десять. Наконец-то кончается. Но обычно это самое ожив-ленное время в кафе. Заваливают компании полупьяных парней, берут водки и устраиваются как на всю ночь. Частенько именно в этот час появляются тихие пары - немолодой мужчина и такая же немолодая женщина, - садятся где-нибудь в уголке, взяв бутылку сухого вина, и медленно пьют, молча и грустно смотрят друг на друга... Марина га-дает, кто эти люди. Наверняка - любовники с многолетним стажем. И у него, и у нее семьи, взрослые дети, устоявшаяся жизнь, и вот раза два-три в месяц они встречаются, гуляют подальше от районов, где находятся их дома, а перед расставанием заходят сюда, пьют вино и любуются друг другом, мечтая быть вместе всегда и понимая, что это несбыточно...

У Аллы Георгиевны и Марины давно продуман процесс выпроваживания засидевшихся клиентов. За полчаса до закрытия начальница бе-рется то и дело напоминать, что кафе кончает обслуживать; водку от-пускает неохотно, демонстративно глядя на часы, предупреждая: "Боль-ше прошу не подходить!" Без десяти десять Марина начинает мыть пол, а Алла Георгиевна закрывает кассу и ледяной глыбой встает у двери, не пуская хотящих войти и уже без стеснения подгоняет тяну-щих с уходом.

Чуть не каждый вечер бывают проблемы, и после них начальница неизменно вздыхает: "Мужика нам надо, вышибалу. - Но сама тут же объ-ясняет нереальность такого желания: - А сколько ему платить тогда? И так прибыли ни черта не даем, в черном списке... Ладно, сами как-нибудь..."

Сегодня удалось закрыть кафе почти вовремя. В самом начале одиннадцатого Марина, Тоська и Алла Георгиевна уже шагали по ули-це. У каждой в руках по пакету с продуктами, непригодными для про-дажи - сморщенные кусочки селедки, вареные яйца с потемневшим жел-тком, подсохший вареный рис, говяжья обрезь... А оливье пришлось вы-бросить. Долго перед тем определяли, нюхали, сомневались и все-таки решили - прокис. Тоська расстроилась: "Не буду больше его готовить! Крошила старалась, а теперь полкастрюли свиньям..." Ее не успока-ивали.

Седова пуста и безжизненна, не по городскому тиха. От этого на душе как-то тревожно, любой прохожий представляется кровожадным маньяком... Блестит мокрый асфальт, отражая огни фонарей, окон, светофоров. Вдалеке гул машин, но это на других улицах, там жизнь еще не замерла.

Дошли до перекрестка Седова и Полярников. Теперь Тоське к ме-тро. Ей, бедняге, сейчас ехать до "Пролетарки", там еще надо пешком, а завтра к девяти утра - снова сюда. Да, какая уж тут музыка ей, какие песни...

Марина и Алла Георгиевна живут от "Забавы" неподалеку, но тоже надоедает, шесть раз в неделю. Только что делать - не они одни так. А им кое-кто и завидует, что есть работа, что они рядом с продукта-ми; у некоторых и в рот, бывает, нечего кинуть. Что ж, надо держаться.

- Ну, до завтра, Мариш, - говорит Алла Георгиевна, пожимая ей ло-коть, и по своему обыкновению протяжно вздыхает: - О-ох, сейчас дойду как-нибудь и - в кровать. Голова раскалывается.

- Я тоже... спать, - отвечает Марина, с трудом ворочая языком; вот вроде ничего особенного не делала, просидела весь день, а тело ло-мит, кости не на своем месте. Словно бы какое-то существо в ней на-ружу выбраться захотело и теперь разрывает ее. И голова тоже бо-лит...

Большой восьмиэтажный дом буквой "П". Внутри "П" - уютный дворик с детской площадкой, старыми кривыми кленами, несколькими скамейками. Если во дворе никого, Марина садится на одну из скаме-ек, медленно и с удовольствием выкуривает сигарету, На это время как бы отключается, старается освободиться от шлака прожитого дня. Иногда получается, иногда не очень.

Лифт старый, с двумя рядами дверец. Сначала нужно закрыть ре-шетчатые, потом - деревянные, тогда уж можно нажать на кнопку. Мед-ленно, будто из последних сил, лифт ползет вверх, его потряхивает, скрипят и пощелкивают тросы. Каждую секунду ожидаешь: сейчас что-нибудь заклинит или, наоборот, оборвется, и кабина полетит вниз. И испугаться, наверное, не успеешь. И дальше - чёрное ни-чего...

Толчок, кнопка "6" щелкнула на панели, лифт остановился. Ее этаж. Марина открывает деревянные дверцы, потом решетчатые, вынимая из кармана ключи, направляется к своей квартире.

- Марина? Марин! - полушепот сверху.

Она невольно поморщилась, рука с ключом опустилась... Это со-сед с седьмого этажа, Антон. Шлепает к ней.

- Добрый вечер, Марина. - Голос у него вкрадчивый, но всегда буд-то испуганный; ему лет двадцать пять, выглядит взрослым, мускулистым мужчиной, а голос и глаза - как у ребенка, провинившегося в чем-то.

Марина вяло, совсем без радости кивнула ему:

- Привет. - И снова подняла руку, чтоб вставить ключ в замок.

- Подожди, Марин! Я вот предложить хотел...

- Нет, Антоша, не надо. - Она знает, какое у него предложение. - Ус-тала очень, голова болит.

- Марин, ну пожалуйста! Я два часа здесь, тебя всё ждал, - жалоб-но рассказывает сосед. - Специально джин с тоником тебе приготовил, конфетки. Джин с тоником хорошо помогает ведь от головы!.. Ну, Мариш, пожалуйста! - Он легонько, боязливо проводит кончиками пальцев ей по руке. - Полчасика? Преды на даче, а я один... А?

- Не могу...

Тут, смягченный дверью, слышится женский визг и вслед за ним - рычание. Понятно, опять сестра со своим муженьком грызутся. Это у них на полночи... А сосед продолжает ныть-уговаривать.

- Ну, пойдем, - соглашается Марина; наблюдать ссору ей совершен-но не хочется.

Антон захихикал от радости, он ведет ее наверх, словно кавалер знатную даму по широкой лестнице в бальную залу.

Он вообще-то хороший, Антон, жалко только, что слегка ненормаль-ный (его и от армии из-за этого освободили). А может - наоборот, может, их общая удача, что он такой. С ним легко и неопасно, и он, на-верное, способен любить по-настоящему. Но быть с ним каждый день невозможно - достанет ежесекундной заботой, вниманием, своими глаз-ками детскими. Так, иногда, можно.

Дверь распахнул широко, пригласил счастливым голосом:

- Вот, пожалуйста! Я так тебя ждал...

Через коридор, заваленный лишними, давящими со всех сторон ве-щами, прошли в его комнату. Она просторная, светлая. Антон мирится с захламлением других комнат, коридора, кухни, в своей же не терпит не-нужных ему предметов. И это главная и непременная тема, чтоб себя похвалить:

- Всё выкидываю, всё-всё! Мать тут корзину с тряпками приво-локла, я их обратно: "Нельзя!" Она орать: "Некуда больше! Пускай хоть до стирки..."

- Перестань, - перебивает Марина и садится на край мягкой тахты.

Антон подрагивающими от волнения руками трогает на журналь-ном столике тарелку с сыром, мандарины, початую бутылку портвейна, жестянки с джин-тоником, конфеты.

- Хорошо у меня? - спрашивает.

- Так, ничего. - Особо поддерживать Антона не надо, а то снова начнется бесконечный рассказ о борьбе за чистоту и уют. - Неплохо...

Парень наливает Марине джин-тоник в хрустальный бокальчик. Себе - портвейна. И праздничным голосом объявляет:

- У меня тост!

- Может, лучше так?

- Ну, - его голос мгновенно тускнеет, - давай так... Марина делает пару глотков из бокальчика, съедает конфету. Ан-тон прямо и слегка удивленно глядит на нее чистыми, почти прозрач-ными глазками. Сейчас в них нет виноватости, зато удивление и ра-дость, что она здесь, рядом с ним, эта симпатичная девушка, что он может вдоволь смотреть на нее, может даже дотронуться... И он про-тягивает руку, кладет ей на колено. Шепчет:

- Ты такая... такая красивая...

- Да? - Марина коротко улыбается, еще отпивает джин-тоника. - Включи музыку.

Он вскакивает:

- Какую?

- Да без разницы... Только не тяжелое. У Антона маленький магнитофон "Шарп", на стене - аккуратная полочка с кассетами. Их штук двести. Он перечисляет:

- Ветлицкую можно... новый альбом Кузьмина...

- А, включи радио.

- Какую станцию?

- Господи, да любую! - Марина начинает раздражаться. Щелкает рычажок переключателя. Из магнитофона мягко вытолкнулось: "Ты меня не зови, я страдать и плакать не буду..."

- Оставить?

- Оставь.

Антон садится напротив нее и снова жжет этими радостными, ожи-дающими глазами.

- Пей.

- Ах, да! - И, выпив, подождав с полминуты, говорит: - Преды вот на даче, хотели и меня взять, чтоб я там картошку копал... Не могу, сказал, дела. Поругались даже... Я с тобой хочу быть, - он тянет к ней большую белую руку, - с тобой, Марина...

- Не надо. Давай помолчим. Голова болит.

- У-у, - кивает он сочувственно и по-детски искренне. Молчат. Марина не спеша, по глотку, осушает свой бокальчик. Антон все смотрит на нее, во взгляде вопрос: "Еще нельзя?.. Еще болит?" Он явно тяготится молчанием, страдает. Марину забавляет это, глаза парня словно бы плавят какой-то тяжеленный камень в ней, рассасы-вают боль... И алкоголь потихоньку начинает действовать; вместо усталости появилась приятная, сладковатая томность. Хочется лечь...

Домой пойти? Но там ругачка сестры с мужем. Да и Антон так просто ее теперь не отпустит... Она покачивает пустым бокальчиком.

- Да, да, конечно! - Антон наполняет его джин-тоником, начинает и говорить: - Марин, ты все там же?

- В смысле?

- Н-ну, работаешь?

- А где ж еще...

- Я бы, - голос парня задрожал, - я бы тебе такой дворец сделал!..

- Хм, с чего это мне дворец?

- Ты - красивая.

- Да уж, принцесса.

- Принцесса, - уверенно подтверждает Антон, - самая настоящая! У тебя в роду наверняка дворяне были, князья.

- Хватит чушь молоть. Какие в Кондопоге князья? Две улицы, один светофор...

- Сослали, может, или в гражданскую войну там... Нет, Марин, по-верь, ты - настоящая!..

На ее колене его ладонь, мягкая и горячая.

- Перестань, Антоша, не надо, - она поставила бокальчик, глянула на часы. - Что ж, спасибо. Надо идти.

Говорит это специально, чтобы скорее сделать то, зачем они ока-зались здесь вдвоем. Когда встретила его в парадном, никакого жела-ния не было, а теперь... То ли алкоголь, то ли сам хозяин уютной комнаты, его крепкое тело под тонким спортивным костюмом, сильные, но нежные руки... Да и знает ведь она - с Антоном это будет при-ятно...

И Антон верно понял ее слова. Шагнул к ней, обнял.

- Не уходи, - шепчет, - будь со мной всегда. Пожалуйста... Он собирается уговаривать дальше, Марина прикрывает ему рот ладонью и пятится к тахте.

Да, с ним хорошо, только лучше не видеть сейчас эти наивные детские глазки, не слышать глупых, тоже словно бы детских слов... Закрыть глаза и отдаться большому, красивому телу; и Ма-рина готова растворить себя в забытьи блаженства, но острыми крюч-ками вытягивает обратно идиотская мысль: "Колготки!.." Антон торо-пливо, неловко стягивает их. Вот-вот порвет.

- Погоди, я сама...

Тогда - в марте прошлого года - Марина сама, первой, захотела быть с ним. Возвращалась с работы в боевом настроении (выпи-ли перед уходом с Тоськой и Аллой Георгиевной - у начальницы день рождения) и увидела его во дворе. Антон грустно наблюдал, как падают с крыши подтаявшие сосульки. Поздоровались, Марина спросила, отчего он грустит. Ну и... Для самочувствия это неплохо, говорят, даже полезно; главное - чтоб не перешагнуть ту грань, когда прият-ное перерастает в ежедневность и перестает быть приятным... Если бы он был нормальным, можно и о серьезных отношениях подумать. Боль-шая квартира, родители пожилые и небедные, Антон - единственный их ребенок. Хотя вряд ли было бы тогда вот так просто и хорошо...

Верка, сестра, сидит на кухне и курит. Курит явно не первую си-гарету - от дыма не продохнуть. В комнате, где у нее с муженьком спальня, громыхает музыка.

- Опять погрызлись? - спрашивает Марина, садясь напротив сестры.

- Да пошел он, идиот несчастный... - Верка морщится и нервно да-вит в переполненной пепельнице окурок. - Вечно всё испоганит. - А ты что так долго?

- На работе задержали. - Говорить об Антоне, конечно, не стоит. - Опять алкашей выгонять пришлось, потом убирались, о жизни думали.

- Что ж о ней думать?

Марина вытряхивает сигарету из пачки, разминает, катая между ладоней. На этот раз говорит не ложь и не правду:

- Закрывать ведь нас собираются.

- У-у... Ну пойдешь ко мне в пошивочный. Там люди нужны. Верка работает на швейной фабрике, халатики шьет. С понедель-ника до пятницы по восемь часов строчит на машинке за тысячу двес-ти рублей. И вокруг еще полсотни таких же со своими машинками...

- Нет, - Марина усмехается. - Поищу другое что-нибудь.

- Что ж, поищи, поищи.

По-хозяйски развалисто вошел сестрин муженек - Андрей - ко-ренастый, щетинистый, в затасканной, штопанной-перештопанной тель-няшке. Служил на Ладожском озере в береговой охране, то же самое, что пограничник, только три года. Даже на катере, кажется, как следует не покатался, но моряком себя считает настоящим, без тельника любимого уснуть не может... Моряк не моряк, зато псих он чистой воды. Как Верка с ним сошлась, пять лет почти прожить умудрилась - загадка. Грызутся чуть не каждый вечер, а в выходные просто с утра до ночи. Хотя, чему удивляться - люди еще и не так живут.

- А, совещаемся, - кривится Андрей, оглядывая сестер. - Давайте, да-вайте.

- Иди, спи, - отзывается Верка.

- Я сам знаю, когда мне спать, а... а когда не спать!

Берет кружку, наливает из крана воды. С минуту ждет, когда вода сменит белый цвет на прозрачность, затем, громко глотая, пьет... Только бы Верка не ляпнула чего-нибудь, а то опять ругачки на два часа.

- Ну, чего молчите-то? - напившись, язвительно подзадоривает Ан-дрей. - Травить собрались? Кади... Как его? Кадилином! У?.. Мать уработали, из больниц не вылазит, теперь можно и за меня...

- Из-за кого она не вылазит?! - послушно завелась Верка. - Из-за твоих же идиотизмов. Лечиться тебе надо, понятно!

- Я тебе полечусь, лимита карельская! В-вот нашел на свою голо-ву тварь... Говорила мать: надо из своих брать, из питерских, а эти... Вам одно надо - квартиру эту...

- Ты, что ли, питерский?! - перебивает Верка, голос у нее стано-вится визглявым. - Питерец, ха-ха! Лапоть рязанский!

Марина закатила глаза, подула на челку. Пойти бы к себе, лечь, но как тут Верку бросишь...

- Заткнись, гадина! - Андрей распаляется все сильней. - Я здесь, мои родители - все здесь родились. Это вы присосались!

- Да ладно, привезли в скотных вагонах, чтоб на заводах пахали, а теперь тоже - коренные!

Андрей, бледный, щетинистый, сжимает кулаки, трясется, кричит:

- Заткнись, тебе говорят! Не смей!.. Щ-щас ведь схлопочешь!

- Давай! - вскакивает Верка со стула, - давай, ударь! На пять лет посажу. Давай, ну! - Она бесстрашно идет на мужа.

- Паскуда! - тот хватает с холодильника пустую трехлитровую банку и бабахает об пол; выбегает из кухни, рыча опрокидывает что-то и в коридоре.

Через минуту снова грохочет музыка.

- Из-за чего вы? - без интереса, но чтоб показать участие, спра-шивает Марина.

- Да ну его, кретин... - Сестра бросает крупные стекла в мусор-ное ведро, берется за веник и тут же прислоняет обратно к стене, садится, с отвращением закуривает. - Решила провести вечер по-чело-вечески. Бутылку "Изабеллы" купила, шоколадку, сыра двести грамм. Прихожу, он увидал и давай: "На крупу денег нет, а она - шоколад с вином! Богатенькой стала?" "Посидим, - говорю, - иногда-то можно". Он что-то начал, начал буровить, и понеслось. Бутылку в стену, скотина, швырнул, полчаса оттирала... А-а, - Верка сморщилась и махнула ру-кой, - чего с него взять, с идиота... Сам втихушку "Сникерсы" жрет. Тут под кровать полезла за заколкой - куча этих оберток от "Сникерса". Хоть бы Димке когда принес, урод...

- Димка-то спит?

- Я его в садике оставила. Думала, посидим вот спокойно, немнож-ко хоть отдохнем...

Некоторое время молчат, через силу затягиваются сигаретами, жму-рясь от дыма... В Марине ничего не осталось от недавней близости с Антоном, от той легкости и свободы. И теперь кажется, что это было давно, давным-давно, в другой жизни. Да и то не так, как теперь вспоминается.

Теперь хочется одного - уснуть. Глубоко и надолго уснуть. Верка (ей двадцать семь, на три года старше Марины) выгля-дит сейчас измотанной, слишком рано потерявшей всякую привлека-тельность теткой. А ведь как увивались за ней там, дома, эти турис-ты-романтики из южных краев, тем более - местные парни: наперебой приглашали на яхтах кататься, на любой дискотеке она была короле-вой. Нет, нашла себе психопата питерского с квартирой, теперь расплачивается… Но в последнее время стало вроде бы легче, а вот когда Дим-ка был совсем маленьким, болел без конца, и денег на хлеб и рис еле хватало, Андрей из запоев не выбирался, тогда было действительно невыносимо. Теперь же сын в садике, на трехразовом питании, Верка работает, Андрей тоже, в авто-мойке за полторы тысячи, и пьет реже, зато чаще психует и находит поводы для ссор…

Марина тушит сигарету и поднимается.

- Ладно, пойду спать.

- Погоди! - хватает ее руку сестра. - Погоди, давай поговорим.

- О чем?

- Ну, как дальше. Как... Что нам делать вообще? - У Верки в голо-се слезы. - Я, Марин, понимаешь, я уже не могу... не могу больше так...

Марине и самой часто кажется, что она тоже больше не может, но дни идут, перетекают в месяцы, и вот за спиной почти пять лет здесь, в этой мрачной квартире, в этом неласковом, вечно насупленном горо-де... После школы два пустых года дома - маленькая, скучная Кондопога, где единственное развлечение - в озере покупаться, позаго-рать, на яхте, если пригласят, покататься, да и то это удовольствие только летом, а в основном, дожди, холод, скука. А здесь... Здесь тоже не очень-то весело, но греет чувство, что праздник совсем рядом, вот он, за стеклом блестящей машины, за дверью бара, ночного клуба, и он, праздник, в любую секунду может закружить тебя в своем танце. И зна-чит - есть смысл терпеть и ждать. Надеяться.

Да, почти пять лет (через три месяца после того, как Верка вы-шла замуж за своего Андрея)... Наблюдает ссоры, слушает ворчание Андреевой матери, полумертвой, озлобленной вечной бедностью и бо-лезнью женщины; она, правда, часто и подолгу лежит в онкологии, зато когда дома - все мозги успевает прогрызть. И чуть не каждое утро кажется, что больше не можешь идти на работу, терпеть приставания пьяных, грубых парней, следить за остановившимися в часах стрелка-ми. Но нет, дни идут, перетекают в месяцы, собираются в годы. И сгора-ют, сгорают безвозвратно там, за спиной.

- Ну давай уедем, - не веря, что это реально и не хотя этого, предлагает Марина, - вернемся. Или я одна...

Верка разжала пальцы, слегка оттолкнула ее:

- Брось ты-то хоть!.. Куда там? Что? Ничего не переделать. Так... так и будет до какой-нибудь точки... Ладно, пойдем, я с тобой лягу, не могу с этим... да он и все равно не откроет...

Ночует Марина в большой комнате, где телевизор, овальный обе-денный стол, старинный буфет. За шкафом у нее кровать, тумбочка с личными вещичками - почти отдельное гнездышко. Нормально, в общем-то.

- Блин, подушку надо у этого взять, - морщится Верка, разбирая постель. - Как мы на одной...

- Как-нибудь. Не надо... Опять начнете.

- Да-а, теперь он долго не успокоится.

"И ты тоже", - про себя добавляет Марина.

В комнате Андрея все гремит его музыка. Кто-то безголосо тя-нет под аккомпанемент баяна и гитар: "Грозный, страшный и могучий, ты гоняешь в небе тучи..."

Только легли, прижавшись друг к другу на тесной кровати, - звонок в дверь. Верка устало встает, бормоча тащится в коридор. Ту-да же выходит и Андрей. Они тут же сцепляются.

- К тебе опять твоя алкашня, - первой начинает Верка. "Дура! - посылает ей мысленно Марина. - Зачем?.."

- Это мой дом! - со злой веселинкой вскрикивает Андрей. - И лю-бой желающий может прийти сюда в любое время!

- Ага, если в блевотине своей не валяешься.

- Заткни дуло, тварь!

Скрипит дверь. Чей-то виноватый, невнятный бубнеж.

- Спасибо! - заглушает его Верка. - Заработалась, видно, бедняга. Спасибо!

Марина вспоминает, что забыла у Антона пакет с продуктами, но не чувствует ни волнения, ни досады. Вряд ли Верка может догадать-ся, да и все равно...

Снова скрип. Щелчок захлопнувшегося замка.

- Ну что, манда, съела? - торжествует Андрей.

- Всё, иди спи.

- Сама иди!..

Перепалка стихает. Сестра что-то делает на кухне, кажется, под-метает. Марина пытается успеть уснуть до ее возвращения.

Нет, не успела. Вот вошла Верка, зашуршала халатом, села на кро-вать. Сказала как-то по доброму, как в детстве:

- Маряша-растеряша.

- Что там?

- Пакет в подъезде оставила. Антон, ну сосед, занес сейчас, увидел. Дверь, наверно, открывала, и оставила... Продукты я в холодильник убрала.

- Уху, - специально сонным голосом отзывается Марина, чтоб сест-ра не продолжала разговор.

И та молча легла, повернулась набок, замерла. Музыка у Андрея больше не играет, и Марину быстро и заботливо начинает укутывать сон.

- Неплохой, кажется, парень этот Антон, - выталкивает обратно в реальность голос сестры. - Добрый.

- Все они добрые поначалу, - раздраженно, неожиданно обжигаясь ревностью то ли к сестре, то ли к Антону, отвечает Марина. - Добрые, а потом вон готовы прикончить друг друга.

Верка в ответ вздыхает-стонет, ворочается, не находя удобного положения. Марина ожидает от нее каких-то слов, неприятных, но силь-ных и поучительных - убедительных слов старшей сестры. Но Верка молчит, и вскоре слышится ее ровное, уютное посапывание. Уснула.

4

Телефон на кухне, а там почти все время торчит хозяйка. Зака-зывать при ней проститутку - даже не опасно, а просто глупо. Услы-шит и стопроцентно начнет скандалить, наверняка и съехать потребует. И так брюзжит все время, по любому поводу жильцам выговоры устра-ивает. Игорь старается пореже с ней сталкиваться, поэтому отношения у них более-менее. И портить не хочется.

В квартире - бывшей коммуналке - пять комнат, выходящих в длинный и узкий коридор. Каким-то образом все они собственность старухи, и три комнаты она сдает. В одной Игорь, по соседству - холо-стой лейтенант, нервный и безбоязненно ругающийся с хозяйкой. (Ко-мнату ему снимает воинская часть, где он служит, и поэтому лейте-нант не боится остаться без крыши над головой.) В третьей комна-те - Свиридовы - семейная пара, муж и жена, лет тридцати пяти, без-детные. С ними у старухи чаще всего происходят скандалы. Из-за не-мытой посуды, из-за волос в ванне, стирки не в свой день, а чаще всего вроде бы совсем без повода.

Четвертую комнату занимает сама хозяйка, а пятая от пола до потолка забита старой, изломанной мебелью, какими-то чемоданами, ба-улами, короче говоря, всевозможным барахлом, копившемся в квартире с полсотни лет.

Попадая в старые питерские квартиры, Игорь всегда испытывал желание распахнуть окна и выкинуть все подряд прочь без разбора и сожаления. Все в них лишнее, все давит, все пропахло плесенью и уду-шливой пылью. Сам, кажется, начинаешь превращаться в пыльный, набитый рваным тряпьем, никому не нужный мешок...

Сейчас Игорь лежит на кровати, прислушиваясь к звукам кварти-ры. Несколько раз выходил, смотрел, не освободилась ли кухня, и ло-жился обратно. То старуха что-то там копается, то Свиридова... Нет бы поставить телефон в коридоре... Игорь усмехается, - два года ему было все равно абсолютно, есть ли вообще телефон, а теперь вот приспичило. Ладно, потерпит. Часов в одиннадцать они угомонятся, тогда и можно.

А пока что валяется поверх покрывала, курит. Томясь до галлю-цинаций острым ощущением скорой близости с женщиной, изучает в газете раздел "Досуг". Около сотни объявлений, коротких, в два-три слова, но каждое обещает необыкновенное удовольствие, каждое зовет, просит, в нетерпении ждет звонка; даже просто за номером и этим - "досуг" - так много... Игорь отмечает наиболее заманчивые призы-вы, чтоб потом, добравшись до телефона, уже не мешкать.

На столе пакет с бутылкой портвейна, яблоками-голден, шоколад-кой. Тянет выпить немного вина. Нет, попозже, когда позвонит.

Будильник неторопливо и мягко отщелкивает секунды, постепенно начинает давить сонливость, и уже хочется бросить затею с девоч-кой. Завтра ведь подъем в шесть утра, опять работа. Надо набраться сил, выспаться... Он рывком садится на кровати, впечатывает кулак в углубление подушки, где только что была его голова. Выспаться!.. Поднимает с пола пачку тонких пестрых журнальчиков "Вот так!", "Интим-калейдоскоп", листает их, с раздражением и надеждой разгля-дывая голых и полуголых девушек, блестящих глянцем хорошей бумаги. И они в ответ смотрят на него, смотрят приветливо и обещающе... Но они обманут, они обманывали уже столько раз... Игорь бросает жур-налы, запихивает под кровать. Вынимает из газеты "Шанс" нужный лист, сворачивает его в компактный прямоугольник и идет на кухню.

Старухи нет, зато есть Свиридова, полная, мясистая женщина в махровом, линялом халате. Вращает ложкой в кастрюле. На сковородке жарится что-то. Готовит Свиридова еду на завтрашний день.

- Добрый вечер! - бодро произносит Игорь.

Соседка отвечает невнятным, неприветливым бормотком. Под писк телефонной трубки Игорь выдумывает подходящие сло-ва, такие, чтоб Свиридова не поняла, куда он звонит, о чем договари-вается. Неудобно, да и вполне может хозяйке передать при очередной ссоре. "Вы, дескать, лучше на этого посмотрите. Он к вам сюда прос-титуток таскает, а мне за тарелку какую-то жить не даете". Только какие слова? Как?.. А-а, черт с ними со всеми!.. Набирает номер, где обещают "недорого бурный отдых", жадно ловит размеренные гуд-ки. Наконец:

- Алло?

- Здравствуйте! - деловито объявляет Игорь.

- Слушаю вас. - Голос женский, молодой и приятный, тоже деловой.

- М-м, - Игорь взглянул на Свиридову, та как раз дует на макаро-нину, чтоб попробовать сварилась та или нет, - м-м, в какую цену у вас услуги?

- Час - четыреста рублей, два - шестьсот.

- Н-так, ясно. А как вообще... - Сказать "девочки", значит рас-крыться перед соседкой, и Игорь мычит вместо этого слова, - м-м, ни-чего?

- Девушки у нас на уровне, - как надо понимает мычание диспетчерша.

- Честно?

- Честнее некуда. Ваш адрес, пожалуйста, если желаете сделать заказ.

Хм, это-то самое трудное. Соседка и так навострила уши, а если услышит, что он дал кому-то номер их дома, номер квартиры - всю ночь пробеспокоится, глаз не сомкнет. Будет ждать бандитов или еще чего хуже. Здесь не принято принимать гостей... Секунду, другую Игорь колеблется, ждет чуда - вдруг Свиридова возьмет и выйдет, а потом внятно, уверенным голосом диктует адрес. Ему же в ответ - убийст-венное:

- Извините, ваш район мы не обслуживаем. Обратитесь в другое место. - И безжалостно-торопливое, щекочущее ухо - пи, пи, пи...

- Йя-асненько, - расстроенно вздыхает в это пиканье Игорь, - н-та-ак…

Кладет трубку, вычеркивает "недорого бурный отдых". Бормочет как бы самому себе, но чтобы услышала соседка:

- Что ж такое, негде и магнитофон починить.

Пусть думает что угодно... Ремонт магнитофона в одиннадцать вечера - самому смешно... Находит другое объявление, менее привле-кательное - "круглосуточно, дешево", - зато номер начинается с тех же трех цифр, что и этот, в квартире.

Крутит диск. Свиридова выключила конфорку, сливает кипяток из кастрюли, поругиваясь, что несколько макаронин упали в раковину. В сковородке громко и сухо щелкает, начинает попахивать подгоревшим.

- Да, да! Говорите пожалуйста! - Снова приятный, даже нежный, ла-скающий голосок.

"Ей бы в сексе по телефону работать", - мелькает у Игоря в го-лове, а вслух он грубовато спрашивает:

- По какой цене услуги?

- Четыреста час, за два - шестьсот.

- Отлично. - Игорь уже не обращает внимания на соседку, говорит почти открыто: - А персонал как у вас, на уровне?

- Девочки - замечательные! Гарантируем, что получите прекрас-ное обслуживание, - поет в ответ голосок. - Все виды досуга...

- Да? Все виды? - переходит Игорь на игривый тон и думает в тот же момент: "Вот бы тебя мне на пару часиков!" - Ну, если гарантируете, я согласен. Адрес говорить?

- А как же? Хи-хи! Как же мы сможем вас обслужить?

Он называет улицу, дом, квартиру. Свиридова, обернувшись, смотрит на него, в глазах какое-то непонятное выражение; Игорю нет времени разгадывать ее взгляд...

- Всё, записала. Ждите! - голосок подвел итог их беседы.

- Э, а во сколько ждать-то?

Соседка, раздраженно двигая лопатками, продолжает возиться у плиты...

- Сейчас у нас двадцать два тридцать, - голосок в трубке стал еще милее, когда в нем появилась нотка умственного напряжения, - значит, минут через сорок они будут у вас. Девушек будет две, оцени-те, кто по вкусу. Или обе.

- Хорошо, - не смог не улыбнуться Игорь. - Жду с нетерпением!

- Счастливого отдыха!

На этот раз гудки радостные, они торопят, гонят секунды, при-ближая праздник. Конечно, не обе, но одна из них сегодня будет его...

Игорь положил трубку на рычажки, пальцем стер выступившие под носом капельки пота. Пометил то объявление, по которому сделал за-каз (если понравится, будет звонить и в дальнейшем время от време-ни). Вскочил и пошагал к себе в комнату, бубня какой-то модный мотивчик; за спиной, на кухне, зазвенела, упав на пол, крышка сковоро-ды.

Белье... белье не ахти, конечно. Хозяйка обещала менять раз в две недели, но то сама забывает, то Игорю лень перестилать постель. Получается, что спит на одном и том же месяца по полтора-два. В об-щем-то не замечает, а сейчас стало как-то неловко перед чужим че-ловеком, перед той, что очень скоро ляжет на эту кровать... Надо бы-ло заранее у хозяйки свежее взять... Хе-хе! Нашел тоже, перед кем стесняться, - она наверняка и не в таких условиях привыкла рабо-тать... Завтра, как раз после всего - сменит.

Прибраться все-таки надо. Хоть для себя самого... Бросает в шкаф грязные носки, дальше под кровать прячет журналы. Плотнее што-рой задернул зафанеренное окно... А, все нормально.

Сел за стол, достал из пакета портвейн. Срезал ножом пластмас-совую крышечку. Граммов сто в чашку, для поднятия тонуса. Надо бы бокалы. На кухне стоят такие, не бокалы, а стаканы из тонкого стекла. Свиридова закончит свою готовку - тогда сходит.

Портвейн теплый, сладко-терпкий аж до мурашек по коже... Да, давно ничего не пил, кроме четырехградусного "ЗЕНИТ - чемпион". Не то, чтобы денег жалко, а почему-то очень быстро и нехорошо пьяне-ет в последние годы. Еще с Борисом когда работал, заметил - с пол-бутылки водки так развозило, что готов уснуть хоть в кабаке, хоть на улице, хоть в гостях. Что говорить - заливал тогда дай бог, с ут-ра начинал потихоньку, а к ночи уже на автопилоте был. Потом и ав-топилот стал отказывать. Проспиртовался... Борис, помнится, ругал его, сам он пил мало, больше налегал на минералку; когда нужно было повеселиться - глотал экстази, а для расслабления покупал гашиш. Игорь же по-сибирски и на все случаи - водкой.

Но скорей всего из-за Шурупа, напарника по дворницкой работе, перестало тянуть. Ничего не стоит в такую же скотину грязную пре-вратиться... Сегодня же, сегодня бутылка портвейна не помешает.

Игорь давит волнение, пытается внушить себе, что впереди ни-чего особенного не ожидается... Волнение только рас-тет, глаза то и дело находят будильник, ладони потеют и мерзнут, сигареты курятся одна за другой, даже и не замечаешь, как куришь... Накатывает непреодолимое, до боли в паху, возбуждение, и хочется по привычке снять его при помощи фотографий из журналов. "Да-а, - уко-ряет Игорь себя, - как пятнадцатилетний! Дожи-ылся..." Слух напря-жен, ждет, ищет каких-то звуков. Нет, везде тихо, Свиридова, кажется, убралась из кухни. Игорь крадется туда, берет стаканы и так же по-звериному тихо возвращается.

Самое начало двенадцатого. Если верить телефонному голоску, то осталось каких-то десять-пятнадцать минут. Скоро, это совсем скоро.

Стаканы мутные, покрыты липковатой кухонной пылью. Зря не спо-лоснул... Ничего... Наливает в один портвейна, смотрит на свет, лю-буется рыжеватой жидкостью. Пьет. Теплая, сладкая струйка упала в живот, оттуда бодрящими токами растеклась по всему телу. Пока до-статочно... Закурил. В пачке всего две сигареты. Прячет ее в карман "пилота", кладет на стол новую. Переставляет стаканы, бутылку, обтирает полотенцем яблоки. Снова на глаза попалась сигаретная пачка. Надо открыть. Сдирает прозрачную, хрустящую обертку, вынимает блестяшку изнутри. Бросил в мусорное ведро. Туда же - окурки из пепель-ницы. Ведро почти полное. Накрыл его "Шансом" - эта толстенная га-зета уже ни к чему... Прошелся по комнате. Восемь минут двенадца-того на часах. Теперь точно - вот-вот. Да нет, как без опозданий? К тому же, если искать просто по адресу, не зная района, можно и во-обще не найти. У них тут такой муравейник... Зря не сказал, что ря-дом большой салон "Автозапчасти", отделение связи... Ч-черт!

Игорь наливает еще на пару глотков. Выпив и не почувствовав вкуса вина, слепо смотрит на циферблат будильника. Красная тонкая стрелка равномерно отщелкивает секунды. Другая тонкая - желтая - замерла на цифре "шесть". В шесть утра будильник заворкует, совсем негромко, но раздражающе, и будет ворковать, пока Игорь не встанет с кровати, не подойдет к столу, не переключит на "off" вместо "on". Потом оденется, умоет лицо, глотнет кофе и - подметать площадь во-круг "Ломоносовской". И послезавтра так будет, и дальше...

На его глазах начнет оживать город, откроются ларьки и тонары, нагрузятся всякой всячиной прилавки рыночка. На станцию потя-нутся ручьи заспанных, несвежих людей, и из станции наружу ручьи таких же, нет, немного, может, бодрее, успевших проснуться за время поездки в метро, подъема по эскалатору. А он, Игорь, будет шёркать метлой по асфальту, гнать к контейнерам окурки, обрывки, обертки, а за спиной тут же появится новый, никогда не иссякающий мусор...

Зачем-то (может быть, чтобы разбить это однообразие невесе-лых мыслей) вспомнилось, как в последний раз ехал в метро. Недели три назад, еще в сентябре... Убрал участок, помялся возле рынка, ожидая, что позовут что-нибудь помочь, и, не дождавшись, зашел в фойе станции, купил два жетона, один тут же сунул в щель турникета... Долго гулял по центру, прошел Невский от Площади Восстания до Ад-миралтейства и почти так же обратно, разглядывая рыхлые, обесцве-тившие от пыли, зато щедро украшенные рекламными щитами дворцы. По-том хлынул дождь, Игорь заскочил на "Маяковскую" и поехал домой. Поезд был один из последних, почти без пассажиров. Машинист гнал во всю мочь, вагон трясся, болтался, колеса бешено, оглушительно колоти-лись о рельсы. Напротив Игоря сидел мужчина с девочкой на коленях. Девочке лет пять-шесть, тоненькая, миниатюрная, а лицо по-детски пухлощекое. Раскрыла книжку и громко, с выражением, перекрывая гро-хот колес, стала читать: "Эй, не стойте слишком близко! Я - тигренок, не киска!" А мужчина смотрел ей в макушку и лицо у него было умиленно-грустное и нежное, словно он вот-вот завсхлипывает, сож-мет девочку в объятиях до хруста костей... Разведенный отец ве-зет дочку матери, своей бывшей жене, после отведенного на общение с ребенком дня.

На "Елизаровской" вошла женщина. Полная, немолодая, коротконо-гая, с жидкими, завитыми в колечки волосами. Очень пьяная, но одета хорошо, и видно, что выпивать не привычна. Отворачивалась от людей, прятала лицо, глядя в стекло дверей. В руке, головками вниз, букет из трех розочек, а колготки по внутренним сторонам ног - сырые... Игорь тут же нарисовал и ее историю, и тоже не благостную. Вот отме-чала день своего рождения в кругу сослуживиц, перепила сухого вина или шампанского, неприятность случилась... не дотерпела до дому. Сейчас ей тошно и стыдно, она противна себе... Какой это у нее та-кой день рождения? Вряд ли первый и тем более вряд ли последний. И еще так долго до старости, до горькой, страшной и все же с нетер-пением и непонятной надеждой ожидаемой пенсии.

Пенсия, пенсия... А ведь она реальность. И ему, Игорю, тоже ког-да-нибудь начислят ее, четыре-пять сотенок в месяц. Интересно, ее теперь носят по квартирам или где-то надо самому получать?.. Да и начислят ли вообще? Хм, у него и трудовой книжки нет до сих пор. Когда куда-нибудь устраивался работать, даже на завод ЖБИ, ее не тре-бовали, а он и не задумывался, чтоб завести. Теперь же вот вдруг ис-пугался - ведь нужен стаж, какая-то непрерывность, еще разное там... Далеко, далеко, а протечет жизнь и будешь у метро сидеть, каждому кланяться, чтоб мелочишки кинул в коробочку... Надо хотя бы у ад-министраторши поинтересоваться, где вот сейчас работает, как за-вести книжку...

Что, сколько? Двадцать минут двенадцатого. Ох, столько в башку поналазит, когда ждешь... Двадцать минут, девочки нет... Глаза сли-паются, сладкий, теплый портвейн укачивает сознание, наполняет тело приятной, какой-то густой, вязкой тяжестью. Мозг тоже устал, эти мыс-ли о пенсии, о метро, они были как сны. Ложиться, что ли...

Игорь встряхнулся, наполнил стакан. Резко, словно плохую водку, швырнул портвейн в себя, шумно выдохнул. Несколько раз прошел по комнате от двери до окна. Остановился над кроватью. Она тянула к себе, обещая отдых. От чего отдых? И не будет ведь никакого отдыха, будет очередное разлепление глаз под воркотню будильника, кряхтение, зевание, матюгание шепотом... Как избитый каждое утро...

Отвернулся от кровати, ткнулся глазами в стол. Надо бутылку закупорить, отнести стаканы. И, черт с ним, ложиться. Обманула диспетчерша с ласкающим голоском... Хе-хе, ну а что ты хотел! Или много заказов, или действительно не нашли, а скорей всего - это знак, что и дальше будет вот так, вот так, как всё это последнее время. Одиночество, работа, убогая комнатенка, а в остальном - обло-мы.

Но все же звонок! Игорь кинулся в коридор, не спрашивая "кто?" отпер дверь. Распахнул. На пороге две девушки, за ними - худощавый, с лицом прилежного студента-физматовца, высокий парень. Он спраши-вает, глянув в блокнотик:

- Заказ вы делали?

- Да, я. - Игорь не почувствовал ни волнения, ни радости, что нако-нец-то приехали, скорее, кольнула досада. - "Перегорел, что ли?"

- Выбирайте. - Парень качнулся к стоящим перед ним девушкам. Обе невысокие, плотненькие, не скажешь, что симпатичные, зато молодые - лет по восемнадцать-девятнадцать. Справа от Игоря - с короткими, крашеными в желтый цвет волосами, слегка прыщеватая, ква-дратная какая-то, но в глазах веселый, озорной огонек, они будто кричат: бери, не соскучишься!.. А слева спокойная, равнодушная да-же, волосы каштановые, до плеч, в кожаной коричневой куртке. И стран-ное это ее равнодушие, то ли есть в ней что-то нетронутое, запря-танное, то ли наоборот - совсем все потеряно.

- Что там, а? - заскрипел голос старухи-хозяйки из глубины кори-дора. - Кто?

- Это ко мне! - не оборачиваясь отвечает Игорь.

- Что по ночам-то? Дня нет...

- Сейчас закончим. - Пытаясь загородить собой девушек и парня, Игорь продолжает переводить глаза с озорной на равнодушную.

- Ну, берешь? - торопит парень.

- Да. - Игорь обернулся, старухи уже нет. - Да, вот эту, - и про себя добавил: "Каштанку".

Выбранная покривила губы - опять непонятно - расстроенно или презрительно усмехнулась, или с инстинктивным удовлетворением, что она вот лучше второй...

- Ты как, один? - спрашивает парень.

- Один. Это коммуналка... живу один.

- На сколько берешь?

- На час... на час.

- Значит, - парень смотрит на часы, - в ноль сорок я возвращаюсь.

- Сейчас, погоди. - Игорь заскочил к себе в комнату, сверил время по будильнику. Да, сейчас без двадцати двенадцать... Достал из кар-мана четыре сотни, вышел в коридор.

- Только не раньше. Через час...

- Добро. - Парень пересчитал деньги, кивнул: - Счастливо!

- Угу.

Девушка с каштановыми волосами проходит в квартиру. Игорь за-хлопнул дверь.

- Вот сюда. - Оказались в комнате. - Снимай куртку, садись. Сняла куртку, осталась в белой полупрозрачной блузке. Хм, даже с кружевами какими-то. Села на стул.

- Вина будешь?

- Чуть-чуть, если можно...

Игорь плеснул в стаканы. Тоже сел. Взял сигарету.

- Куришь?

- Нет, спасибо.

Проклятое ледяное спокойствие. Даже не чувствуется, что в ко-мнате посторонний человек, девушка. Он неторопливо рассматривает ее, она похожа на большую, одетую в человеческую одежду, куклу. Луч-ше бы ту, озорную. Или нет?..

- Пей, - говорит Игорь.

Выпила. Вернула стакан на стол мягко, до странности беззвучно. Подняла глаза на Игоря, ими спросила: "Что, начнем? Время идет..." Он тоже осушил стакан, взглянул на будильник. Почти десять минут пролетело. И заводя себя, распаляя, он командует:

- Давай раздевайся.

Девушка встает и начинает расстегивать блузку. Спокойно и де-ловито. Игорь, отвалившись на спинку стула следит, как обнажаются ее плечи, грудь, живот.

- Презервативы у вас есть?

- А? - пугается и мгновенно холодеет Игорь - ведь о них, о самом главном, он совсем позабыл.

Опять ее непонятная, странная усмешка... Желто-розовая рука лезет в карман куртки, выкладывает на стол маленький цветастый па-кетик. А глаза подбадривают презрительно и самодовольно, словно какого-то затравленного идиотика: "Не комплексуй, снимай штаны. Всё хорошо будет, я всё пойму, всю твою убогость и недоделанность".

Игорь быстро затыкал окурок в пепельнице, закрыл дверь на ключ. Стал стаскивать с себя одежду.

5

Холодный, злой дождь. Мечется, бьется о стены ветер; он, как ос-лепленный, заблудившийся великан, не знает, куда ему деться, он кружит по улицам, время от времени бросая в окна пригоршни крупных, крепких, будто они не вода, а камни, капель.

- Ох, что делается, - вздыхает Алла Георгиевна, отрываясь от кни-ги, и ждет, что сейчас капли пробьют стекло, ветер ворвется в кафе.

Марина пишет на листе картона синим маркером: "Господа! Пожа-луйста, закрывайте двери!" Дядя Витя слишком ослабил пружину, - лучше б уж хлопала эта чертова дверь, чем оставалась открытой, пус-кая холод и сырость.

Пусто, тихо в кафе, даже несмотря на яркий свет ламп кажется, что здесь сумрак. Магнитофон выключен, не хочется сейчас никакой музыки. Развеселые песенки только подбавят тоски.

- Написала, - объявляет Марина. - Кнопки-то есть?

- Где-т были. - Алла Георгиевна выдвинула ящик под стойкой. - Где-т были...

Марина тем временем закурила. Хотела взглянуть на часы, но пе-редумала, решила - попозже.

- Уж я этому Витьке! - не находя кнопок, ворчит начальница. - Поработал тоже... Еще и выпить дала... Тряпкой надо за такую рабо-ту. - Ящик с шумом закрылся. - Нет, нету!

Марина пожала плечами - нет, значит нет. Алла Георгиевна вздохну-ла и взялась за книгу.

Пепел с сигареты упал Марине на фартук, она сбросила его даль-ше, на пол. Слюнявя палец, уничтожает сероватые пятнышки на малино-вом синтетическом шелке кафешной санодежды.

Из кухни выходит Тоська.

- Никого? - удивляется.

Марина хмыкает в ответ:

- Нет, полный зал!

- Чего те всё злишься? - Повариха спрашивает таким тоном, словно тоже ищет повод позлиться.

- Слышь, Тось, - зовет начальница, - у тебя там кнопки есть?

- Откуда…

- Ну, что-то, может, пришпилено? Надо вон на дверь объявленье пове-сить, чтоб закрывали. Витька сделал, хуже только...

- Какой-то календарь старый висит, - вспомнила повариха, - сейчас. Марина тушит окурок, смотрит на часики. Десять минут первого. За все утро было трое клиентов. Мужички похмелялись. Глотали по сотне граммов "Пшеничной" и убегали. Хороша прибыль...

- Закро-оют нас, - будто отзывается на мысли Марины Алла Геор-гиевна. - Ох, закроют...

По окнам похлестывает дождь. Тысячи пулек стучат в стекло. Вот ветер сменился и капли хлипко замолотили по асфальту.

- О-ё-ё-ёй, - шепчет начальница.

Вернулась Тоська. На ладони несколько черных, покрытых запы-ленным жиром кнопок.

- Отодрала.

- Во, скорей приколите, - Алла Георгиевна слегка оживает. - Сейчас обед, хоть кто-то должен... И закрывай за ними.

Стоя на пороге, ежась от холода, Марина пытается прикрепить картонку на внешнюю сторону двери. Старые кнопки не входят в дере-во, гнутся. Кое-как зацепила одной, остальные пришлось выправлять ножом... Нет, бесполезно - жала кнопок ломаются. Марина бросает нож.

- Ни фига!..

- Давай я попробую, - подгребает кнопки к себе Алла Георгиевна. У нее не получается тоже.

- Да, новые надо. А лучше - гвоздиками... И гвоздиков нету... Ладно, Витька придет, пускай делает, обормот.

- Хм, опять сделает, чтоб хлопала.

- Пускай уж лучше хлопает.

Марина заняла свое место на просиженном, шатком стуле. Размы-шляет теперь, закурить ли новую сигарету или же подождать. А чего ждать? Когда куришь, чем-то вроде как занята, и время ползет немно-го быстрее. Но курить не хочется, и так во рту - как черемухи зеле-ной объелась... Чем бы заняться?..

- Слушай, Марин! - так неожиданно радостен голос начальницы, что Марина вздрагивает. - Слушай, можно ведь жевательной резинкой при-клеить! Нажуй вот, а потом приклеишь.

Пожевать, это неплохо. Марина поднялась, подошла к стойке.

- Лучше "Дирол", - сказала, когда начальница протянула "Орбит".

- Ага, он на полтора рубля дороже! Жуй эту.

Снова садится, распечатывает плотную, прямоугольную упаковочку, бросает в рот две подушечки. Залежалые, пересохшие. Крошит их зубами. Во рту появился освежающий холодок, язык приятно защипало, слюна стала сладкой, вкусной, даже глотать ее не хочется... Вот ку-сочки соединились в мягкий, послушный колобок. Марина гоняет его по зубам, то раздавливая, то собирая, жмурится от удовольствия.

Убрав кое-как площадь вокруг "Ломоносовской", по быстрому пе-ретаскав из "Москвича"-пикапа в тонар ящики с мандаринами и зара-ботав двадцатник, Игорь забежал в ближайший пункт обмена валюты.

Курс вроде бы как и повсюду в округе, а искать, где вдруг по-выше, не хочется - пять рублей ничего не решат.

Достал из кармана "пилота" паспорт, из паспорта - сто долла-ров. Несколько секунд медлил, глядя на лицо длинноволосого челове-ка на бело-черно-зеленой бумажке; человек напомнил актера Борисова в роли пирата Сильвера из "Острова сокровищ". И он тоже вот, ка-жется, обещает, загадочно так улыбаясь: "Меня-ай! Давай меняй и ус-троим!.."

- Половину, пожалуйста. - Игорь сунул деньги в лопатку под око-шечком.

Молодая, ухоженная женщина с гладко зачесанными назад, в тол-стый хвост, волосами, не переспрашивая подтянула лопатку к себе, уверенно отсчитала из пачек по сто и десять рублей нужную сумму, сверху подсыпала мелочи. Отправила лопатку обратно Игорю.

- Спасибо!

Повернулся спиной к окошечку, проверил сумму. Правильно вроде бы... Конечно, жалко разбивать неприкосновенную сотню. Все утро со-мневался, мел этот дурацкий асфальт и отговаривал себя, вразумлял; потом за жалкий двадцатник разгружал мандарины. А получил его, по-крутил в руках две мятых бумажки и - решился...

На углу Бабушкина и Матюшко толпятся тетки-домохозяйки. В ру-ках набитые продуктами сумки, пакеты. Им дождь нипочем - разгляды-вают висящие на дереве фотографии диванов, кресел, стенок, кухонь, громко и возбужденно спорят, обсуждают, что бы предпочтительнее приобрести для своих квартир. Рядом скучает парень, который должен советовать, объяснять, давать адрес салона, - он не суетится, он зна-ет, что от этих теток кроме болтовни ждать нечего.

Вчерашняя проститутка только раздразнила, разбудила оконча-тельно и исчезла, оставив тоску, непроходящий зуд неудовлетворения. Ну и за это спасибо... И теперь он удивляется, как мог он так дол-го быть один, каждый день выполнять одну и ту же отупляющую рабо-ту, терпеть рядом с собой этого скота Серегу Шурупа и не замечать, точнее - стараться не замечать, как вокруг бурлит сладкая, неповто-римая жизнь. Каждая минута может быть счастьем, но он прячется, он торчит в холодном, заплесневелом подвале, зажмурив глаза...

Теперь - очнулся, выполз, решился поймать хоть несколько ми-нут, неповторимых, чудесных минут. Настоящих и ослепительных. Как тог-да, с Борисом. А потом, потом пусть сядет в поезд, пусть уедет в ма-ленький, безрадостный городишко. Отвоюет у родителей и брата угол, устроится куда-нибудь. Да хоть в милицию...

Парикмахерская. Здесь два раза в год он подстригается под ка-надку за сорок рублей. А какую стрижку сделать сегодня?.. Ладно, там разберется.

Парикмахерская пуста. Лишь две девушки в светло-синих хала-тах сидят за столиком и курят, листают журналы. На Игоря взглянули без интереса. А он спрашивает весело, заранее снимая "пилот":

- Как насчет подстричься?

- Да, конечно...

Одна из девушек, круглоглазая, с сухими, рыжими волосами-прово-лочками, поднялась, потянулась лениво и направилась к креслу перед большим зеркалом. Взяла накидку, встряхнула:

- Садитесь.

Игорь смотрит на свое отражение. Да, эти подметания, прислужи-вание торгашам отпечатались на лице. Сразу видно, кто он такой, чего от него можно ждать... И снова вспомнился Борис, и сам, и то времеч-ко, когда они жили на всю катушку, когда из каждого дня выжимали радость, веселье. И люди сразу признавали в них сильных ребят, де-вушки сами шли к ним, надеясь, что Борис и Игорь позовут их на празд-ник. А теперь... Кто он для парикмахерш? Для девушки из "Забавы"? Для вчерашней каштановой проститутки? Грязный, зачуханый дворник, убогий поедатель дешевых пельменей, нищий квартирант в коммуналке.

- Как будем стричься? - сонно спрашивает парикмахерша.

- Для начала помоем голову, - отвечает Игорь, делая лицо слегка брезгливым и сытым.

- Гм, да?.. Тогда сюда пересядьте.

Девушка грубовато наклоняет его голову над раковиной и мочит волосы из маленького душа. Вода холодноватая.

- Прибавьте горячей, - велит Игорь. - Надо, кстати, самим пробо-вать перед тем как на человека лить!

Парикмахерша, крутнув краник с красным кружочком, осведомляет-ся, не скрывая своего раздражения:

- Так?

- Слушай, - Игорь готов вскочить с кресла, - слушай, я деньги пла-чу не за то, чтоб ты мне тут!.. Давай мой голову, а потом подстригай. Ясно, нет?

Парикмахерша цокнула языком, но движения ее стали бережнее, вода потекла в меру теплая.

Через полчаса Игорь вышел на улицу. На голове прическа за сто семьдесят рублей, от волос густо пахнет дорогим одеколоном... Он шагает бодро, стараясь не сутулиться, смотреть на окружающее откры-то и смело. Идет домой. Сейчас почистит джинсы, ботинки, а потом - в "Забаву".

Красная пластмассовая полоска путешествует по шкале настрой-ки, минует цифры "96", "100", "108" и возвращается на них. Из динами-ка при каждом движении полоски слышатся разные звуки. То шипение, то обрывок песни, то треск. Шипение и треск, правда, редки - эфир плотно забит радиостанциями. Развлекательными радиостанциями на FM-диапазоне. Станций десятка три, а почему-то послушать нечего - всё не то.

- Вот, вот! - вскрикивает Тоська. - Оставь эту! Оста-авь!

Марина убирает палец с валика, кафе тут же наполнилось гус-тым, словно бы заспанным, слегка хрипловатым женским голосом и очень красивой мелодией. Женщина поет по-английски; Марине не нра-вятся песни на иностранном, она не любит не понимать слов. Может, Джо Дассен только, ну и "Модерн токинг" - как воспоминание о дет-стве... А Тоська, блаженно прикрыв глаза, распустив губы, как может помогает песне из радио. Пританцовывает. Смотреть и смешно и до-садно. Обидно за нее, да и за все вообще... Хочется обнять подру-гу, зацеловать или наоборот - больно, со всей силы ударить... Мари-на гонит красную полоску дальше.

- Ну заче-ем! - повариха очнулась, бросилась к магнитоле. - Это же из фильма про Бонда!..

Марина не дает ей поправить волну. Рассвирепев, Тоська больно отпихнула Марину.

- Э, вы еще подеритесь, подеритесь! - встревожилась Алла Георги-евна. - Еще драки нам не хватало!

Повариха долго выуживает из лабиринта станций потерянную песню. Марина села на свой стул и закурила.

Вошел высокий, крупный, но стройный молодой человек. (Таких парнями называть язык не поворачивается, именно уважительно - мо-лодой человек.) В тонком, до пят плаще, коротко стриженый, с подков-кой густой щетины на подбородке. На запястье левой руки болтается пузатая сумочка... Подобные люди нечастые гости в "Забаве", а этот и вчера заходил.

Вошел, огляделся. Дверь осталась нараспашку, конечно. Потянуло сырым холодом. Оказавшаяся рядом Тоська закрыла ее и скорей убра-лась к плите и кастрюлям. Алла Георгиевна приглушила громкость магнитолы, преданными глазами впилась в клиента.

- Бутылку светлого "Бочкарева" и вот эти чипсы, с беконом, - внятно сказал молодой человек, взглянув на полки, и, повернувшись к Марине, открыто-оценивающе оглядел ее.

- Пиво здесь будете или с собой? - поинтересовалась почтительно Алла Георгиевна.

- Здесь.

Звякнула упавшая на стойку крышка с бутылки. Молодой человек взял пиво, шуршащий пакет с чипсами, опустился за ближайший столик. Отпил "Бочкарева", чуть поморщившись, точно не доверяя вкусу, посмо-трел на этикетку, затем, снова откровенно, с головы до ног, стал изу-чать Марину. А она ловила его взгляд с непонятной ей самой трево-гой и готовностью. Вообще-то она уже догадалась, зачем он сегодня здесь появился. Не пива же выпить... Она сидела на своем шатком стуле, докуривала "Союз-Аполлон", нога закинута на ногу. И ей прия-тен хозяйский, оценивающий взгляд; он делает ее безвольной и дос-тупной этому человеку и вместе с тем поднимает ее в собственных глазах, ведь это не простой чувак с улицы, нужно еще заслужить, чтоб такой человек так смотрел... И она старается выглядеть лучше и соблазнительней, она расправила плечи, напрягла пальцы, держащие си-гарету, приподняла голову; она знает, что юбка и фартук слегка за-гнулись, видно ее бедро, "ватерлиния" на колготках, но поправить одежду она не решается, да и не хочет...

Молодой человек порвал фольгу, вынул два золотистых кругляшка-чипса, бросил в рот, похрустел. Запил "Бочкарезым". Достал сига-реты "Парламент", зажигалку. Закурил, с удовольствием выпустил изо рта плотный столбик синеватого дыма. И поманил Марину.

- Присядь, - сказал, когда она подошла. - Пива хочешь?

- Нет, спасибо... не люблю.

- А что любишь?

Марина пожала плечами. Промолчала. Молодой человек усмехнулся, почти приказал:

- Джин-тоник.

- Да...

- Иди возьми.

Алла Георгиевна уже протягивала ей жестяную баночку и бокал. Ободряюще подморгнула... Что предстоящая ночь будет безопасной и праздничной, Марина уверена. И что поедет с ним, если он позовет - уверена тоже. А он за этим и здесь.

Снова рядом с молодым человеком. Он откупорил баночку, плеснул ей в бокал прозрачную жидкость, и, откинувшись на спинку стула, по-куривая, смотрел ей в лицо.

- И до скольких здесь? - спросил как-то слегка насмешливо, когда Марина отпила джин-тоника.

- До десяти вообще-то.

- И как, нравится?

- Работа? Да так, - она старается говорить медленно и раздель-но, чтоб ее ужасная дикция не резала слух, - нормальная работа...

- Развеяться хочешь?

Марина подняла глаза от бокала, уперлась в спокойный, уверен-ный взгляд. Человека с таким взглядом бояться нечего, - она нужна ему на несколько часов. Провести время, обновить впечатления. Уже бывало так раза три, и все заканчивалось хорошо. Сначала в клуб, там танцы, коктейли, бильярд, серые, напоминающие батарейки для электрон-ных часов, маленькие таблетки, после которых становится небывало весело и легко; потом - бешеная гонка по ночным проспектам, ярост-ный, похожий на драку, секс, минуты сна. И - утро, приятная усталость и опустошенность, "деньги на машину", снова помрачневший, посуро-вевший после короткой улыбки город... А если повезет... Да нет, и не надо, чтобы везло. Именно так - вечер, ночь, утро. А там пусть сно-ва эта "Забава", Антон, Верка, псих Андрей месяц, другой...

- Ну? - молодой человек хлебнул пива. - В "Клео" была? Неплохой клуб на самом деле. Развелся слегка, обстановочку сменим.

Марина пожала плечами.

- Нет, ты решай, - подтолкнул начавший терять терпение голос, - да, нет. Заезжать к десяти?

Отказаться - запросто найдет другую. И другой перепадет ее порция веселья. Марина находит уверенные глаза, спрашивает своими: "Правда, просто развеяться, на ночь?" - получает в ответ усмешку: "А чего ты еще хочешь?" - и, успокоившись, поверив, соглашается.

Молодой человек кладет руку ей на плечо, чуть сжимает; во взгляде приятное удивление: "Хм, тонкая, а крепенькая!" Он встает:

- Значит, забили - в десять часов.

- Хорошо... да...

Проходя мимо стойки, он небрежно, как бы случайно кидает на блюдце для денег пятьдесят рублей. Открыл дверь, исчез. Дверь по-ползла за ним следом, но на полпути остановилась, замерла. Марина скорей закрывает ее, а Алла Георгиевна шепотом радуется:

- Вот бы все такие, господи, все бы, а... И сдачи не взял... во-семь рублей подарил...

В коридоре столкнулся с хозяйкой, та моментально, точно того и ждала всю первую половину дня, принялась ворчать, не пуская Игоря пройти к себе:

- Что там ночью было такое? У меня головные боли, сердце... и не поспать. Звонки, хождения...

Игорь, взвинченный своим настроением, отвечает резко, почти криком:

- Ко мне могут приходить знакомые. Мы не договаривались, что я не должен никого принимать. Так?

- Н-но!.. Но не в два часа ночи! - с готовностью перешла на по-вышенный тон и старуха. - До одиннадцати положено...

- Можно пройти? У меня дела!

Он двинулся на старуху, та отшатнулась и уже в спину ему ста-ла бросать:

- Если так... Вот как раз срок подходит... Собирайте вещи и после первого!.. Знаю, кто эти знакомые!..

Игорь захлопнул дверь, хозяйка умолкла и он тут же о ней за-был... Так, надо хорошенько побриться. Лучше б, конечно, станком, но лезвий нет, а электрическая "Агидель" еле работает, и решетки поистерлись - больше царапает, чем бреет... Да, джинсы почистить как следует, ботинки. Крем где-то должен валяться, щетка... Ногти подстричь, сменить носки... Запустил себя, да, запустил... почти Серега Шуруп. Еще "пилот" порвать, бланш под глаз - и вылитый ханыга получится...

Ветер, с утра боровшийся с дождем, все-таки победил, расколол тяжелый свинцовый шатер на небе, и там теперь, как гигантские кус-ки смятой серой бумаги, низкие тучи. Ветер куда-то гонит их, вытал-кивает за горизонт, приносит на их место другие. Порывы беспорядоч-ны, они колотятся о стены, закручиваются в спираль, мчатся вдоль улицы, взмывают вверх, пробуя на прочность железо крыш, водосточные трубы... Солнце, выскочив из-за тучи, сразу же становится ослепи-тельным и горячим, за минуту успевает согреть воздух, и в эту мину-ту кажется, что сейчас лето. Но вот очередной серый ком закрывает солнце - и снова холод, сумрак, ледяной, бесящийся ветер...

Игорь шагает по мокрому тротуару, не пряча от ветра лицо, ста-раясь не обращать внимания, что левый ботинок еще сильнее располз-ся и угрожающе чвакает, - ничего, завтра купит что-нибудь. Дешевое, но добротное... Впервые за долгое время, будто действительно толь-ко что проснувшись, он с интересом разглядывает людей, отмечает, где какой магазин, учреждение; он видит деревья, машины, фонари. И деревья сейчас не просто источник палой листвы, которую нужно собирать с асфальта, а люди не те раздражающие существа, из которых постоянно сыплется мусор... Сейчас он свободен, с него свалилась дрема и тяжесть какого-то одурения, он ничего не боится. Пускай уволят с работы, из комнаты выгонят, но это завтра, сейчас же, сейчас - празд-ник. Господи, как же он мог так долго не хотеть праздника?!

Вот оно, вот уже и кафе. Через полминуты увидит симпатичную, почти знакомую девушку. Это не вчерашняя затасканная тварь, обма-нувшая на четыре сотни, эта - не обманет. Но с чего начать, что ска-зать?.. Ладно, закажет водки, сразу сто пятьдесят граммов, выпьет, и тогда придумается само...

Дверь приоткрыта, невысокий, кругленький дядя с румяным, само-довольным лицом прикручивает пружину.

- Как, работает? - от волнения хрипловато спрашивает Игорь.

- Рабо-отает, пока что работает.

Девушка на том же стуле, что и обычно. В глазах всегдашнее равнодушие и скука. Так же скучно оглядела и его, очередного посе-тителя, сделающего сейчас убогий заказ.

Игорь кривовато, подчеркнуто свысока улыбнулся ей. Хорош кор-чить из себя убогого. Повернулся к стойке, стал изучать меню. Сразу нашел подходящее - тефтели за двадцать рублей.

- Тефтели, значит, с картофелем-фри, - сказал вслух, продолжая взглядом бегать по листку. - Салат оливье... сто пятьдесят водки, "Сибирской"...

Полная, немолодая продавщица оживилась, стала бойко стучать по клавишам кассы. Касса с готовностью затрещала.

- Что еще? - в голосе продавщицы уверенность - клиент заказал не все, что ему необходимо для полноценного обеда.

- Еще? - Игорь увидел внизу листка "мороженое". - Вот еще мороже-ного.

- С наполнителем?

- Конечно.

Касса потрещала.

- Хлеб?

- Да, три кусочка. Всё.

Расплатившись, взяв рюмку с водкой, салат и хлеб, Игорь сел за столик у окна. Выложил пачку "Бонда" и зажигалку. Расстегнул "пи-лот". В это время продавщица крикнула:

- Мариш! Порцию тефтелей и фри!

Дразня Игоря своей фигуркой, стройными длинными ножками, де-вушка прошла к двери с наклейкой "Объект охраняется вневедомст-венной охраной. Милиция". Скрылась.

Так что ей сказать, когда принесет эти тефтели? Надо сразу что-то сильное, точное, как-то с первой же фразы расположить к себе... Пивнул водки, подавился до слез, полез за платком... Не так надо, это не четырехградусный "ЗЕНИТ - чемпион"... Продышался, за-кусил салатом, огляделся.

За одним столом частенько здесь встречающийся Игорю старик. Пихает в рот плоский кусок жареного мяса, громко, почти со стоном сопит. Кроме старика еще двое невеселых парней лет тридцати. Сидят друг напротив друга, приглушенно, короткими фразами переговаривариваются. Между ними бутылка "Пшеничной" и сок в стакане.

Вернулась девушка, заняла привычное место. Оправила малиновый фартук. Наткнувшись на взгляд Игоря сделала лицо еще скучнее. Вот, вот, явно показывает, как ей здесь тошно! Сама вызывается...

Второй глоток - лучше. Водка ворвалась внутрь раскаленной рекой, сразу же начав тормошить душу, звать, тянуть куда-то. Короткий момент, когда все по плечу... Хм, всё-не всё, но уж с девушкой по-знакомиться... Игорь заерзал на стуле, преодолевая желание громко спросить, когда ж подадут... когда же она подойдет...

- Готово, - объявил пузатый дядя и закрыл дверь. - Хлопать осо-бенно не должна - я вот резинку тут прибил. Всё помягче...

- Спасибо, Вить, а то измучились, - отвечает жалобно продавщи-ца. - Что, налить?

- Да уж само бы собой...

Со стороны кухни невнятный, но по интонации зовущий голос. Де-вушка поднялась и ушла.

"Надо выпить еще!" - решил Игорь. Вскочил, достал деньги, нашел. десятку.

- Еще сто "Сибирской".

Продавщица не торопится реагировать - она занята обслужива-нием дяди. Игорь мнется у стойки, боясь, что сейчас вернется де-вушка, поставит на стол тарелку и сядет на свой стул. И как тогда?..

Нет, успел. Успел даже выпить половину, настроиться. Фразу пер-вую вот только никак... Красивые руки опускают перед ним тефтели с брусками жареной картошки, обложенные какой-то травкой. И заучен-ная, неискренняя улыбка:

- Приятного аппетита!

- Спасибо, - отвечает Игорь ласковым голосом. - Извините, вы не могли бы... пять минут...

- Что?

- Присядьте! Вот мороженое - вам.

Заученная улыбка сменилась растерянной. Девушка не села, но и не уходила.

- Ну сядьте, а... Пожалуйста! - еще раз, вкладывая в голос всю теплоту, попросил Игорь. - Очень-очень важно!..

Положила поднос на соседний стол и присела. Взгляд в окно, по-том - короткий - на Игоря и снова в окно... Что сказать? На языке тысячи слов и все не те, ни одно не склеить с другим...

Дядя, выпив, громко и злорадно доказывает продавщице:

- Не-ет, Алка, сочтены ваши денечки. Прикроют! Сделают приличный погребок, там вон сценку поставят, стриптиз, хе-хе, все дела.

- Перестанешь ты каркать когда-нибудь? - перебивает продавщица плачущим голосом.

- Ну, тут каркай не каркай...

Старик дергает зажатый челюстями бифштекс. Парни разливают остатки "Пшеничной"...

- Пойдемте сегодня куда-нибудь, - каким-то противным себе само-му полушепотом предлагает Игорь. - У меня деньги есть... много... Куда-нибудь, куда хотите.

Девушка удивленно посмотрела на Игоря, на мороженое.

- Ешьте мороженое, Марина. Не ошибаюсь? Марина? - Он подвинул ей металлическую вазочку с тремя белыми шариками, политыми чем-то бордовым.

- Да забей ты, Юрок! - оглушительно воскликнул один из парней и хлопнул соседа по плечу. - Не грузись, их на каждом углу по сто штук.

- Пойдемте, а, - тихо и горячо говорил Игорь, - хоть в кино, хоть, в клуб. У? У меня... у меня день рожденья сегодня. И, понимаете, я один. Я... - тут его понесло, - я - скрываюсь. Была фирма, свой торговый дом, все остальное, но подставили. Пришлось прятаться. - "Тем более не пойдет, - опомнился, - испугается. Идиот!" Он торопливо стал поправ-ляться: - Нет, нет, теперь это в прошлом! Вчера получил факс: положе-ние наладилось, все в порядке. Завтра уезжаю обратно в Москву... Эх, пойду первым делом в "Луксор", это где "Метрополь", гостиница, знаешь? - Мелькнул в памяти "Луксор", куда они однажды забрели с Бо-рисом, египтянин-швейцар, полу голые смуглые женщины, вращающие живо-том, красивые, предупредительные официанты. Игорь плеснул остатки водки в себя и, не закусывая, уверенно и довольно громко продолжил рассказывать: - Надо вот отметить мое, м-м, возвращение. Я, знаешь, дав-но тебя замечаю... Я тебя не забуду. Когда снова разверну дело, приеду. Понимаешь? А сегодня давай в "Планетарий" поедем, отличный клуб. Бывала?

Лицо у девушки сделалось растерянным и туповатым, словно ее заставили решать какое-то сложнейшее, совершенно ей неизвестное уравнение.

Игорь положил руку на ее пальцы, чуть-чуть сжал и спросил не-терпеливо, понимая, что надо решать прямо сейчас:

- Да, поедем? Или как?

- Сегодня я занята, - сказала девушка медленно, вытягивая паль-цы из-под его ладони. - Не могу.

- Н-но... но у меня, у меня такой день! Я... ждал! - Вот оно, вот оно, счастье, оно рядом, и оно ускользает. Удержать, надо его удержать.

- Я два года ждал этого дня, понимаешь ты, нет?! Два года...

- Ну, если я занята сегодня, у меня дела, - быстро, почти неразборчиво ответила девушка, поднялась. - Приятного аппетита!

Игорь схватил ее за руку, потянул обратно на стул. Его пальцы врезались в мягкую, теплую кожу, почувствовали близкую, какую-то плосковатую кость; девушка взвизгнула и сильно дернулась. Игорь, увлека-емый ею, пихнул грудью столик, вазочка с мороженым упала, со звуком консервной банки ударилась о плитки пола. Что-то непонятной ско-роговоркой закричала девушка, ее крик перекрыло мощное, принадле-жащее продавщице:

- Эт-то еще что такое!

Девушка дергалась, и вырывалась, глядя округлившимися глазами на Игоря. А он стоял рядом, пальцы прикипели к ее запястью. И весь он оторопел. В голове стучал кровяной молоточек: "Не получилось... дурак, кретин... не получилось..." Потом он увидел идущих на него тех двух парней. Отпустил, толкнул девушку прочь. Парни явно хотели подраться. Игорь повернулся и побежал к двери, на ходу замахива-ясь на стоящего у стойки пузатого дядю.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Роман Сенчин

Родился в 1971 году в г. Кызыле (Тува). Учился в Кызылском педагогическом университете, служил в пограничных войсках. В 2001 году закончил Литературный институт имени А.М.Горького (семина...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

В АВТОРСКОЙ КОЛЕЕ. (Критика), 37
СТО СЕМЬ СТРАНИЦ КОШМАРА, ИЛИ СЕКРЕТ АКТИВНОЙ СТАРОСТИ. (Критика), 37
ОСТРОВА НА ЗЕМЛЕ. (Критика), 37
ДВА ВАРИАНТА ВОЗМОЖНОГО ЗАВТРА. (Критика), 33
С КОГО ДЕЛАТЬ ЖИЗНЬ. (Критика), 33
ПОСЛАНИЕ В НИКУДА. (Критика), 29
ОБРАТНО В СРЕДНИЕ ВЕКА. (Критика), 29
ПОЭТИЧНОСТЬ ОБЫДЕННОСТИ. (Критика), 29
ПЕРЕД СНЕГОМ (Проза), 13
О ФОРУМЕ МОЛОДЫХ ПИСАТЕЛЕЙ. (Публицистика), 3
ОДИН ПЛЮС ОДИН. (Проза), 2
Новый реализм - направление нового века. (Публицистика), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru