Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Максим Бабко

г. Санкт-Петербург

БЛОКАДНИЦА

Рассказ


Я очень люблю писать. Вот окончу школу, обязательно пойду в литературный институт. А пока я написала такой трогательный рассказ про подводников, они уходили в плавание, прощались с семьей, с детьми и еще не знали, что видят их в последний раз.

Написала я это всё и понесла к Боре, чтоб он оценил. Боря – это у нас писатель местного масштаба. Встретил он меня в своём творческом беспорядке – с лохматой головой, в рваных кальсонах и в разных носках.

– Понимаешь, Маша...– многозначительно сказал он после прочтения рассказа. У меня все в груди сразу оборвалось. Терпеть не могу, когда он так начинает. Сказал бы прямо: “Ерунда!” Что тут понимать!

– Это, конечно, хорошо, – продолжал Боря, – по замыслу все правильно, но видишь ли: (тут он принялся меня цитировать) “Ваня спускается под воду с добрыми, лучистыми глазами, а капитан смотрел в перископ гордым непоколебимым взглядом...” Маша, – снова обратился он ко мне,– понимаешь, это всего лишь факты, обильно посыпанные сахаром, но, всё равно, факты, а нужна жизнь. Какие у твоих героев сомнения, стремления? Чем они дышат? – Боря бросил свой хабарик в чашку чая, который даже не допил. Сделал он это так грациозно и непринуждённо, из чего следовало, что чашки у него выполняют заодно и роль пепельниц. – Так вот, Маша, фраза про добрые лучистые глаза не раскрывает трагедии подводников. Хотелось бы побольше внутреннего конфликта, как складывались их и взаимоотношения?

– Как, как! Конечно, хорошо!

– Тогда надо было показать их жизнь не только у штурвала: “Левый ход! Правый ход! Машина стоп!” Маловато это для дружбы. Заглянула бы в кубрик к матросам, как один после вахты кошке брюхо чешет, другой читает письмо от Светки Петровой, а Светка на фотографии весёлая, курносая – матросы посмотрят, всем легко на душе станет, будто и в у него тоже где-то на большой земле своя Светка Петрова прыгает. А кто-то переберет струны на гитаре и запоет:


Прощайте скалистые горы!
На подвиг отчизна зовет!
Мы вышли в открытое море,
В суровый и дальний поход.

И все подпевают. Слова помнили не точно, но не в этом главное. Да, сбивались. Да, орали невпопад... Но душа была живая… Всем стало грустно, все вспомнили дом и все друг друга поняли. Выпили и расплакались.

Вот так-то, Маша! Жизнь нужна живая, а не “вахту сдал, вахту принял”. Люди, они, как сырые спички, их надо зажечь, если хочешь героев. И тогда загорится ярким пламенем твоя повесть, всем от неё станет светло и радостно. Только самой надо гореть обязательно, многое пережить и многое перечувствовать.

– По-твоему, чтоб писать про войну, надо обязательно в окопе сидеть?

– Не обязательно. Но слушая рассказы фронтовиков, надо чтоб тебе всю душу перетрясло и глаза слезами наполнились. Надо, чтобы ты задрожала, слушая про танк, который движется на твой окоп, а у тебя в руке последняя граната…

– А о чём мне писать тогда? У меня знакомых военных нет. Папа в банке работает, мама в фирме, кафель для ванной достала. В школе я учусь нормально, предки в экономический класс отправили. Ну, придумай мне тему, если такой умный! Только чтоб про подвиг, про подвиг, про подвиг...

Боря задумался.

– Блокадная тема тебя устроит?

– Что?

– Смотри. С завтрашнего дня прекращаешь есть. Суточная норма хлеба 400 грамм. А всем приятелям, родителям объяснишь, мол, хочу почувствовать как люди в блокаду жили. Короче, месяц не ешь. Каждый из твоих знакомых будет коситься на тебя всё больше и больше: кто пальцем покрутит, кто головой покачает, а старенькая бабушка, наверно, умилиться.

– Мама?

– Этого я не знаю. Ты, главное, не ешь. Людей узнаешь совсем с другой стороны. Так-то вы все одинаковые – бегаете, прыгаете, а тут блокадница у них настоящая появится.

– Да-а, это что ж, мне целый месяц не есть?

– Ну ты ж сама хотела подвига.

Я заколебалась. Мысль показалась мне интересной.

– А может, мне кушать потихоньку, пока никто не видит, а всем говорить, что на одном хлебе сижу?

– Нет, Маша, так ничего не получится. Не будет того эффекта. Вот когда ты по-настоящему начнешь в обморок падать от голода и шататься как флюгер на ветру, тут-то ты из людей и выжмешь те чувства, которые тебе нужны. Материал для работы у тебя появится, но для этого нужна искренность. Достоевский сказал: “Чтоб писать, страдать надо!”, а я от себя добавлю: “Не можешь страдать душевно, страдай физически!” И через месяц ты такое напишешь!

Мы долго еще говорили, и домой я ушла в раздумье

– Ужинать будешь? – спросила меня мама.

– Не буду!

– С чего это вдруг?

– А в блокаду люди, – начала я грозно, – 14 часов люди у станка стояли. И кушали один хлеб!

Мама сначала испугалась, но потом я ей объяснила, что это эксперимент, тогда она засмеялась:

– Ну давай, давай, блокадница ты наша!

Вечером пришел папа и принес конфеты “Рафаэлло”, а я их так люблю, поэтому, чтоб не соблазняться, ушла в свою комнату. Но стало почему-то скучно. Тут вошёл папа. Я его спрашиваю:

- Папа, а чего люди в блокаду делали, если конфет не 6ыло?

– Бомбы зажигательные на крыше тушили… Тебе не надоело ещё?

– Вообще-то надоедает. – Я заколебалась. – Ладно, конфеты я, пожалуй, съем, но с завтрашнего дня буду точно на одном хлебе и воде сидеть.

После конфет, я легла спать, а в четыре часа утра проснулась от того, что у меня дико бурлило в животе, так бурлило, что просто не уснуть! Бедные блокадники – это они ж так три года мучались! Пошла я на кухню, просто пошла, я ни о чём таком не думала, открыла холодильник, а в нём ветчина, карбонат, фрукты... Мой желудок не выдержал такого зрелища – он взбунтовался. Взяла я ветчину, карбонат, фрукты и всё съела. Утром папа с мамой начали хихикать:

– Ну, блокадница, как ты только ночью с голода не умерла?

– Смейтесь, смейтесь, – говорю, вы меня ещё узнаете.

В школе меня так и тянуло пойти в буфет, но я держалась. А вообще жизнь без еды становится какой-то обыденной, словно родное что-то уходит.

А вечером пошла я к Верещагиной. Она в честь того, что родители уехали в отпуск, натащила целый дом гостей. Еды наготовила, а сверху ещё и выпивка. Я сначала честно отказывалась:

– Мне кушать нельзя! Я эксперимент провожу! А они рассмеялись:

– Ладно поешь, тебе, как блокаднице, двойную порцию.

И так каждый день, не одно, так другое, то заставляют кушать, а когда не заставляют, оно само как-то кушается.

Пришла я через неделю снова к Боре:

– Не получается из меня блокадницы! Придумай что-нибудь другое!

– А что ты хочешь? – спросил Боря, пиная ногой валявшуюся на полу книжку.

– Я хочу нормально писать про добро и голодной при этом не сидеть!

– Это Маша, очень трудно: писать про добро и не сидеть голодной.

– Ну, предложи мне тему! – взмолилась я.

– Маша, я не знаю, что тебе предложить, – сказал Боря, ковыряя в носу. – Писатель же пишет то, что чувствует, что у него на душе, а слова только помогают.

– И что ты, интересно, чувствуешь в этом развале? – Квартира у него, кстати, это просто – “фашист пролетел” – полов не видно, только ворох бумаг и книг, мебель, несмотря на то, что она у него разваливается, ему она служит исправно, но стоит подойти чужому человеку, все! дверца у буфета отваливается, ножка в табуретке ломается, лучше и не подходить. Но главный шедевр – это низкая люстра с четырьмя (сейчас уже только с двумя) пыльными плафонами. На чём держалась эта люстра – я не знаю, свисала она очень низко и у неопытных гостей периодически оказывалась на голове – с проводами, со всеми плафонами, и я к этой люстре подходить боялась.

– Так что ж ты чувствуешь в этом развале, ты можешь ответить?! – вскипятилась я.

А Боря грустно, грустно на меня посмотрел и тихо ответил:

– Развал чувствую, полный развал.

– То-то у тебя все книжки нудные.

– Ладно, Маша, ты иди... Я потом сам тебе позвоню.

– Так ты мне не объяснил, а что я-то должна чувствовать?

– Ну, Маша, тут я тебе не помощник, это ты мне должна доверить свои чувства, а я попытаюсь подсказать тебе, как их переложить в литературную форму.

– Так ты мне чувства мои скажи, чтоб было, что перекладывать.

– Маша, прости, я устал, я не могу сейчас говорить...

Ушла я домой и стала думать: “Неужели я ничего не чувствую?” Дома раскидала у себя все в комнате – для лучшей чувствительности, а родители мне: “Свинья”. Вот и говори после этого с ними о высоких чувствах!

Ворочалась я поздно вечером в кровати, ворочалась, и никак не могла уснуть. О чем писать? Про любовь? Да я вроде никого и не любила. Про родину? Тут, вообще, неясно, что про неё писать и как её любить. Про инвалидов и бомжей? Про них и без меня пишут. А Верка вообще сказала, что про блокаду – это враньё. "А иначе, как же они жили? Я бы давно к немцам убежала". “И не стыдно”, – спрашиваю. “А что стыдного? Есть-то хочется!”

Поднялась я с постели и отправилась на кухню. Наделала себе бутербродов, выпила кофе. И чего ради мне голодной сидеть? Блокада прошла давно. Поступлю в финансово-экономический институт, там ничего придумывать не надо, папа его окончил – вон какой теперь крутой! В самом деле, зачем мне этот литературный? Суши целыми днями голову, чувствуй – не поймешь чего, а потом ещё сиди без денег. И как только я это решила, на душе сразу радостно стало! Такое ощущение покоя! Я прошла в свою комнату, легла в кровать и мгновенно уснула.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Максим Бабко

Родился в 1977 году в городе Николаеве (Украина). Работает преподавателем в школе. Публиковался в журнале «Нева», альманахе «Медвежьи песни». О себе говорит: «Я идеалист. Но свой идеал я не выдум�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СТРАННЫЕ ТАНЦЫ. (Проза), 94
БЛОКАДНИЦА. (Юмор), 87
И В ТРАМВАЯХ БЫВАЕТ ЖИЗНЬ. (Проза), 81
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru