Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Григорий Аросев

г. Москва

ВОИНЫ ИЗ-ЗА ХОЛМА

Рассказ


1.

...На улице было нестерпимо жарко. Лёва бежал на интервью. Он не опаздывал, но идти на интервью уже было нельзя – надо было бежать. Дурацкая итальянская мелодия, со вчерашнего вечера застрявшая в голове, мешала двигаться в нужном темпе. Вокруг шумел, грохотал, ворчал, бибикал и разгорался апеннинский вечер. Лёва, посекундно отирая пот со лба и лица, всё равно радовался и предстоящей беседе, и самому факту нахождения в интересной, новой для себя стране – Италии. Его ждал главный тренер местного футбольного клуба. Точнее, это Лёве полагалось его ждать. Но автомобильная пробка скорректировала план Лёвы – в лучшем случае никто никого ждать не будет. В худшем – интервью сорвётся. Но этого не должно было случиться.

Лёва вбежал в нужный офис с языком на плече, но категорически вовремя – часы показывали три часа и пятнадцать минут, а ещё через пять минут г-н (или же синьор) Джанкарло Барберини, не очень-то и похожий на итальянца – почти блондин, некрашеный, довольно тихий и спокойный, – приветливо протянул Лёве руку и бойко выговорил по-русски: «Drasvuite, ia Giancarlo». Лёва очень смутился, но обрадовался и тут же поспешил выказать своё владение итальянским – разумеется, интервью планировалось на родном языке хозяина, а не журналиста.

Это было уже третье интервью, которое Лёва взял за последние сутки. Ритм работы был бешенным. Он летал из одного города в другой, из Ареццо в Перуджу, из Перуджи в Анкону, благо они были недалеко друг от друга. После непосредственно беседы – расшифровка, редактура, передача материала... Лёва был журналистом в самом высоком смысле слова. Он уважал собеседников, умел их слушать, выцепить из их речей, порой не очень связных, самое главное, наладить связный рассказ... А кроме того, Лёва прекрасно владел русским, английским и итальянским языками, был неплохим стилистом, да и просто хорошим парнем. Его уважали, хотя любили не все. Он слишком много работал. Странно, но это качество в его профессии не всегда было положительным. Лёвы было слишком много – он один, по секретному признанию главного бухгалтера их газеты, «съедал» до восьмидесяти процентов гонорарного фонда. Кому это могло понравиться, помимо тех, кто на гонорары не претендовал?..

Закончив править интервью и передав его в редакцию, Лёва решил немного расслабиться – с самого утра хотелось искупнуться в бассейне. Разбег, толчок... Ух, холодная вода...



2.

Ночь. Тёмная, глухая ночь. Непроглядная, непролазная тьма. Да. Италия была всего лишь полтора года назад. И с Италии всё началось. Простуда. Воспаление среднего уха. Осложнения. И – катастрофа! – потеря слуха. Мучительная, необратимая и очень медленная. Вначале просто нужно было переспрашивать – иногда. Потом – часто. Потом – постоянно, и ухо совать практически в рот собеседнику. А потом – как на концерте, когда уходишь посреди выступления. Закрываешь за собой дверь – и что-то ещё слышно. Но с каждым шагом всё меньше и хуже.

Для Лёвы лишиться слуха было страшнее, чем зрения. Ослепни он – пришлось бы освоить новый способ чтения, но он-то как раз и был производителем текстов, а на способность сочинять слепота не влияла бы... А без слуха кто он? Как он может писать о событиях, которые он не слышит? Интервью? Пресс-конференции? Репортажи со всяких митингов, выставок? Вот разве что спорт – его, чаще всего, надо смотреть, а не слушать... Но Лёва никогда не специализировался на спорте, и не очень-то его любил.

На работе к несчастью Лёвы относились понимающе, но было видно, что его уже просто терпят. Очевидно было и другое: за его спиной, безусловно, раздавались неприятные шутки и просто высказывания в его адрес, но как это обнаружишь, как? Читать по губам он не научился, да и не учился, если честно. Ловить за руку? Кого и как? Но однажды он увидел, как его коллега, говоря по телефону, совершенно чётко произнёс: «Наш совершенно глухой Лёва». Что было до и после этих слов – не имело значения. Лёва, убитый, выскочил курить на лестницу. Он больше не журналист, не хроникёр, не знаменитый московский Фигаро. Его основная, главная, единственная черта – глухота. И язык глухих не выучить – у Лёвы не хватало духа признать себя неизлечимым и приступить к освоению этого безнадёжного средства общения с себе подобными...

Разумеется, он уже не ходил на пресс-конференции и интервью. Его всё чаще привлекали к редакторской деятельности. Он копался в чужих текстах, исправлял ошибки и опечатки. Конечно, это тоже занятие, и он уважал тех, кто таким образом работал с его материалами. Но Лёва привык полноценно сочинять, а не быть «их совершенно глухим Лёвой», которому из милости дают поискать недочёты в «блестящих» работах его коллег, которые вместе не могли сравниться с ним одним – по уровню ли мастерства, по энергии ли...


3.

Лёва много молчал – а как иначе-то? Он молчал на работе, он молчал дома. Он постепенно немел, потому что практиковать разговор было бесполезно. Он не слышал собеседника, а что он мог сам ему сказать в таком случае? Единственное, что его немного спасало – музыка. Лёва слушал музыку. Хотя, точнее сказать – он её смотрел. Он включал видеомагнитофон, ставил кассету или диск с любимыми исполнителями и, не отрываясь от экрана, следил за губами поющего, и повторял за ним, вслух и максимально громко, как только мог. Как мог – да, а вот как получалось – он не знал. А иногда он брал концерт какого-нибудь оркестра и пытался на память воспроизвести музыку в голове. «Время, вперёд». Вот пианист мощно бьёт по своим клавишам. Пальцы разбегаются в разные стороны. А вот начинают подниматься смычки скрипок, как воины из-за холма. Вдруг неожиданно возникает труба со своим коротким, известным на всю страну соло. И снова фортепиано. И скрипки – поразительное единение движений. Не говоря о гармонии звуков. Звуки, звуки... Он же их знает, он же их чувствует, он же их слышит...


4.

Лёва жил в трёхкомнатной квартире на «Фрунзенской», и вместе с ним проживали трое людей, имевших к нему самое разнообразное отношение. Брюзга Матвей Владимирович, семидесятилетний папа. Инна – многолетняя подруга, никак не желавшая становиться его женой. И Макс – сын Инны, только-только достигший формального совершеннолетия. Отцом Макса был не Лёва, а непонятный ещё один Макс, которого Инна в последний раз видела лет десять назад. Сам Лёва его вообще никогда не видел (и не страдал от этого). С Максом они уживались мирно, потому что у мальчика хватало ума требовать у мамы и Лёвы полной самостоятельности, взамен не причиняя им никакого осязаемого дискомфорта. Макс так ловко манипулировал своей бытовой деликатностью, что пользовался неограниченной свободой.

Три человека, помимо Лёвы. А пересекался он редко с кем. Он приходил с работы около полуночи. Папа всегда ложился спать в девять – многолетняя привычка. Макс, чаще всего, приходил не раньше трёх. Инна, конечно, старалась его дождаться, но не всегда была в силах. Поэтому нередко Лёва, приходя, инспектировал квартиру: так, папа спит, как обычно, Макса нет, тоже неудивительно, а что Инна? А Инна сидела на кухне и спала, привалившись головой к холодильнику. Милая Инна. Он её будил поцелуем. Она улыбалась и открывала глаза: «Ой, а я только что задремала. Так спать хочу. Вот смотри – в кастрюле...» – и начинались вечные объяснения, что из еды где лежит, как будто Лёва не мог бы сам разобраться. После чего Инна уходила в их комнату и засыпала на кровати, не раздевшись. Лёва, когда бы сам ни ложился, снимал с неё футболку, домашние брюки, бельё и укрывал одеялом. Инна сонно бормотала благодарности.

Но он всегда изо всех сил стремился с ними общаться, при первой же возможности затевая разговоры о том–о сём. Лёве нравилось слушать отца, его негромкий, хрипловатый голос, редко когда высказывающий сходную с кем-либо точку зрения, но обычно настроенный вполне доброжелательно. Лёва любил спорить с Максом – тот был умным парнем, хоть и не в меру наглым. А Инна – ну что тут сказать ещё, если он её выбрал единожды и представить не мог себя без неё? Сам Лёва, как мыслящий человек, не мог жить с неинтересным человеком.

Лёва был главной частью своей странной консистенции семьи. А когда с Лёвой случилось несчастье, семья стала увядать. Папа сильно сдал. Он теперь редко выходил из своей комнаты. Макс вообще куда-то испарился. А Инна как будто стыдилась его, того, что между ними возникла непонятная преграда, в которой, вроде, никто и не повинен, но уж Инна-то сама точно ни при чём. Поэтому она механически рассказывала ему, где взять какую еду, не особо заботясь, понимает ли её Лёва, а в других случаях просто молчала. И моменты их близости, и так имевшие место редко, сейчас почти вовсе исчезли. Лёва предполагал, что Инна просто брезгует им, но он ни за что бы её не спросил впрямую, а она ни за что бы не призналась.


5.

А ещё Лёва очень ценил Мориса Равеля. Но «Болеро» не особо уважал – слишком популярное произведение, все его знают, надоело. А вот концерт № 1 обожал, особенно первую часть. Чудом, несколько лет назад, Лёва достал видеозапись – играл Цимермен. Едва кассета начинала воспроизводиться, как тут же – смешное топтанье на месте флейты и фортепиано. Потом, через легчайшую какофонию прорывается духовой лейтмотив. Лёгкая задумчивость. Неземная гармония. Космическое сочетание звуков – звуков! Как же можно быть глухим, если самое прекрасное, что существует – музыка – неподвластна капризам организма!


6.

Однажды, около одиннадцати вечера, Лёва шёл домой с работы. Он был погружен в свои мысли, тёмные и неотличимые от дуновений мрачного ноябрьского ветра. Дорога вела по Гоголевскому бульвару, к метро. Погода была хоть и мерзкая, но не холодная, и Лёва решил присесть на скамейку, подымить сигареткой. На другом конце чернела фигура непонятной принадлежности. Мужчина? Женщина? Лёва не очень заинтересовался. Но вдруг фигура начала двигаться. «Она может двигать собой», - беззвучно спел Лёва и вытянул руку вбок, чтобы стряхнуть пепел. Вдруг фигура повернулась и Лёва увидел, что это – женщина. Точнее, фигура – женская и... Обнажённая! А лицо... Лицо – кошачье. Статичное, неподвижное, почти безэмоциональное, лишь немного ехидное лицо. «Привет, Лев Матвеевич», - сказала фигура. «Привет», - ответил Лёва. – «А как я тебя слышу? Я же глухой». «Ну, какой же ты глухой. Ты просто слышишь не то, что хочется окружающим». «Ты права. Ты же женщина? Значит, ты права?» «Неважно, кто я. Говори, как тебе удобнее». «А что тебе от меня нужно?» «Я хочу, чтобы ты услышал себя. Ты изболелся, измучился, ты весь во тьме. Но если ты не слышишь Инну, которая, кстати, в эту секунду обдумывает, как бы поделикатнее тебе намекнуть, что ты со своими проблемами ей надоел, то это ещё не повод утопать во мгле. Возьми», - сказала фигура и у Лёвы в руке оказалась ракушка, обычная морская ракушка. «Приложи к уху. Там море. Слышишь?» «Слышу», - пробормотал Лёва, действительно, как в детстве, разобрав шум волн. «А музыку ты слышишь?» «Да, я включаю кассеты и смотрю, как играют...» «Да, я знаю. Я спрашиваю, чтобы ты это подтвердил. Ну, так если ты слышишь море, музыку... Как ты можешь считать себя глухим?» «Но ведь я не слышу, что мне говорит папа... На работе смеются надо мной...» «Они неправильно поступают?» «Конечно...» «Да. Но если ты реагируешь так, как реагируешь сейчас, то ты этого заслуживаешь. Это пыль. Это капли дождя. Сбрось их с себя», - прошелестела фигура и поманила Лёву. Лёва повиновался. Фигура взяла его за руку и перенесла к окну его квартиры на Фрунзенской. Папа и Инна сидели за столом и о чём-то говорили. О чём – Лёва так и не услышал. Но папа выглядел очень сердитым, а Инна – напуганной. Потом ещё секунда – и он очутился у больницы, где провёл столько безрадостных дней. И третий визит – почему-то на кладбище, на могилу мамы. А после этого фигура закружила его, как юлу, и бросила вперёд и вниз. И очнулся Лёва на той же скамейке, и рука была так же вытянута в сторону, и пепел так же серел на кончике сигареты.

Лёва докурил, сел в метро, проехал две дежурные остановки и зашагал домой.


7.

«Аранхуэз». Великий испанец Родриго, проживший 98 лет, но, по странному капризу судьбы, не заставший ни 19-го века, ни 21-го. Гитара, напоминающая детство. И снова – своими звукам. Звуками! Не внешним же видом. Лёва следил за виртуозным исполнением Никола де Ангелиса и переживал то, что он слышал, гораздо резче и чётче, чем тогда, давно-давно-давно. И эти мгновения, заново переживаемые, были для Лёвы мгновениями настоящей жизни, которой он доселе не знал.


8.

А Инна в самом деле бросила Лёву. Между ними состоялся тяжёлый разговор, первый разговор за год. Инна одновременно швыряла обвинения и сама просила прощения. Лёва кивал, но в ответ почти ничего не говорил. Инна была удивлена, она полагала, что Лёва будет умолять её остаться, но он был, как будто, даже рад. «Ты – это капли дождя», - обронил Лёва напоследок, когда она уже стояла в прихожей, обуваясь. «Что ты имеешь в виду?» – переспросила она. «Пыль», - неопределённо пояснил Лёва. – «Пепел». Палец Инны самопроизвольно дёрнулся к виску, но она удержалась. «Пока, Лёва», - сказала она. «Чао, рагацца», - ответил он.

Декабрьское небо было полностью усыпано спутниками.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Григорий Аросев

Родился в 1979 г. в Москве. Окончил театроведческий факультет ГИТИСа, Работает на телеканале "Культура" и в информагентстве ИТАР-ТАСС. Публикует стихи, прозу и критику в московских и региональн�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СМЕРТЬ В КРАСНОВОДСКЕ. (Проза), 141
ЧЕМ ЗАНИМАЮТСЯ МОИ РОДИТЕЛИ. (Проза), 133
ТЁМНО-СИНЯЯ СТРЕЛА (Проза), 117
СТРАХ ФЕЛИКСА ДУНКЕВАЛЬДА. (Проза), 113
ЗИМА ВЕЗДЕ ПО-РАЗНОМУ ТЕЧЁТ… (Поэзия), 111
ВОИНЫ ИЗ-ЗА ХОЛМА. (Проза), 90
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru