Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Мария Маркова

г. Вологда

«ГОНЧИЕ ВРЕМЕНИ, МЁРТВЫЕ ПСЫ…»

ВЕТКА НЕГИБКАЯ

Если помнишь, из детства, листва то сольётся в одно
торопливое облако, то распадётся, мельчая,
и зелёная гибкая ветка ударит в окно.
Из буфета достанут шербет, позовут тебя к чаю.

Удаляясь в родительский сумрак, за пазуху лет,
в пряный запах травы, что с жарой и с июлем срастётся,
видишь явственно завтра и дерева светлый скелет,
или дерева нет, только дворик заполненный солнцем.
Предстоящее завтра и суше, и строже, чем мать,
но, по-прежнему, музыка – та же – рассыпана мелко,
чтобы было за что зацепиться, запомнить, поймать,
уцелеть в перестрелке.

Ясноглазая память, мальчишка, катись колесо.
Занавеска шевелится. Ветер играет тенями.
Муравей, поднимаясь по ложечке, видит песок,
белый сахар, пустыню, лежащую там между нами.
Всё достойно быть сказанным – слово ценней тишины,
продлевая во времени нас. Повторю, замечая
муравья у коричневой лужицы, края волны
потемневшего моря, пролитого крепкого чая:
всё достойно быть сказанным.

Спутник твой, тот муравей,
проживает тридцатую жизнь, воплощаясь в собратьях,
и ещё за столом навсегда – повернуться левей –
твоя строгая мать в плиссированном синеньком платье.

И сейчас это ты, моя ветка негибкая, ты,
сухостой, пустоцвет, поскребёшься в стекло, вызывая
муравья на свиданье из самой глухой темноты,
из такой темноты, где душа не бывала живая.


ГОНЧИЕ ВРЕМЕНИ

Гончие времени, мёртвые псы,
дичь ваша тёплая – белый подшёрсток –
носит в нагрудном кармане часы,
но забывает о них, как подросток.

Есть доказательство – снимок в альбом.
К ужину было никак не дозваться.
Детство моё с исцарапанным лбом,
птичий дискант, земляничные пальцы.

Есть доказательство небытия.
Птичка обещана, вспышка случилась.
Местный пейзажик, полнеба и я –
вышла из кадра, опять учудила.

Да. Не люблю, не хочу, не могу.
Документально изъятие света.
Пусть остаётся на том берегу
только моё чёрно-белое лето.

Пусть остаётся. А я побегу.


МЕДОБЛАКО

Тоне

Чего ему над облаком не спать,
чего ему медоблако не встретить.
Прикрутят к полу тумбу и кровать.
Соседи смотрят, нежные, как дети,
вытягивая шеи, кто идёт.
И мама говорила «идиот»,
и цыкала сквозь зубы тётя Клава,
а это время всё ещё поёт,
в листве деревьев всё ещё поёт,
и радостных уносит самолёт
в лиловые и голубые травы.

«Поговори со мною, логопед,
небесная волнительная Тонья.
Я – мальчик Коля, двадцать семь два лет,
небрит и холост, насморк, недоед,
вот-вот утонет.

Поговори за ночь и немоту.
Моя прекрасна речь – не оторваться.
Изык мой детский прячется во рту –
до носа дотянусь и проведу –
айда смеяться.»


Кто говорил, что облака нема?
Идёт по коридору облакиня –
такая белая – зима, зима.
Спаси его, лиши его ума
незрелого и доноси, как сына.
И видишь – там, над вами – самолёт?
То белый спутник твой, листок тетрадный.

«…и то ещё мне, господи, отрадно,
что каждый день цветную карамель
она мне, чуть не плача, подаёт».



УЧЕНИЧЕСТВО

Ночами взяла за привычку смотреть в потолок,
разглядывать люстру разбитую, думать о малом,
как с вечера детские вещи на смену искала,
носки подбирала по цвету, достала платок.

По всем мелочам пробежишься, поставишь их в ряд,
и сразу заметишь болезненно, нежно, ревниво,
что это не ты, а они тут с тобой говорят,
как птицы и дети, смешно, вразнобой, торопливо.

О чём повествует открытая книга стола,
о чём рассыпается сахар и спичка сгорает?
О кухонном боге и непрезентабельном рае
с потёртой клеёнкой и дырочкой возле угла.

Всегда ли нас так накрывают мирские дела,
что время бежит параллельно и тихо ветшает?
Как мама сказала, вот завтра проснёшься большая,
что мне не проснуться теперь, и тогда – не могла.

А всё, что вокруг – это заповедь. Не пожелай
иного себе. Красноречие вещи известно.
Мы все прорастаем всем телом в знакомое место,
а я прорастаю в открытую книгу стола.

И дом мне – не дом, а название, буквы, петит.
Цитируешь вечность, а пишешь о хлебе и марте,
мусолишь слова и склоняешься низко над партой –
всегда ученик – нелегки прописные пути.

Свидетельствуй, комната. Дверь, отворяйся вовне.
Готовься, еда, на огне прометеевом тая,
и заповедь жизни спокойной, такая простая,
в своём совершенстве божественном явится мне.


ЭРРОЛЛ ГАРНЕР

Времени тонкая плоть, белая шерсть.
Ночью не спать, а ложиться лишь утром – в шесть.
Чашечку кофе внесёт на подносе в сон
мальчик-garcon.

Эй! Эй!..
Лишь шевельнёшь ногой –
выгнется пол дугой,
грянет оркестр – медные, контрабас –
джаз! Джаз!..

Духовники твои –
лёгкие, как меха –
сами сосуды музыки и греха.
Что им расскажешь, не попадая в ритм?
Выдохни – и умри.

Пусть заступают ангелы – пианист
чёрен лицом, безумен, горяч и чист.

Что там кричат за его спиной? Что?..

Человек с сорока пальцами на руках!
Человек с сорока пальцами на руках!
Билли Холидэй от рояля!..


* * *

«Здравствуй, мой брат Тынэн. Наше с тобой родство:
я – сердцевина дерева, ты – его ствол.
Это со мной сливается жизни горячий сок.
Я с твоей кровью стучусь иногда в висок.

Ветром с Охотского моря весточку принесло,
что у Хозяина Неба пропало одно весло.
Это, Тынэн, судьба. С птицами наравне
будешь служить Хозяину, думая обо мне:

вот у Тынэна душа была – и ушла,
нет сердцевины больше – одна зола…»


Так говорила первая.
Имя ей – тень.
Это она с телом всего за миг
может расстаться. Был человек-тюлень,
стал – человек-камень, розовый сердолик.


ЭПИСТОЛА МАРТА

(М.М. К.К. salutem)

Достойный римлянин с приветствия обычно
все письма начинал, и в переписке личной
то тут, то там мы видим "Деций Менас
Нумерию Сисенне говорит
привет", – и это было неизменно,
как ход планид.

Ну, здравствуй, Катерина.
Как написал когда-то Гераклит,
"всё движется", и стиль латинских писем
сейчас уже, увы, полузабыт.



Легчайшее тебе – моё. У нас
пустынный март и копьеносец Марс,
изгнание зимы и чай английский.
Не верится, что скоро снег сойдёт,
а по ручьям и лужам детский флот
отправится к харибдам в путь неблизкий.

Ловлю себя на мысли, что к окну
всё чаще подхожу – в слезах, в тумане
я вижу двор и улицу одну,
и небо, небо, сжатое домами.
Мне не хватает скудности такой,
когда двором в рабочий понедельник
лишь тополя идут на водопой,
и мальчик с вичкой мается бездельем.

Март, Катерина, холоден и строг,
он ляжет снегом поздним между строк,
наедине со временем оставит,
и вина станут уксусом, пока
болезненно вскрывается река,
ломая над собою переправу.

И тот же март окликнет, подзовёт
и остановит время, обещая
власть даровать над смертными вещами,
источник радости и жизнь вперёд.

Март, Катерина, месяц нищеты
и щедрости. На подоконник в банке
поставишь луковицу – первые цветы –
как в детстве, или вынесешь приманку
для птиц – немного хлеба со стола,
а кажется, что сердце отдала,
чтобы любили долгую минуту
легко и кротко, словно ты – вода.


...я всё на свете вычеркну, забуду,
и только это, это – навсегда.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Мария Маркова

Родилась в 1982 г. в Магаданской области. Студентка филологического факультета ВГПУ. Публиковалась в «Дружбе народов», «Сибирских огнях», «Детях Ра», «Литературной газете». Финалист «Ильи-прем...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"ЗАВОДНАЯ КУКУШКА СЛОМАЛАСЬ…" (Поэзия), 162
У ОКНА ПРОВОЖУ ВЕСЬ ДЕНЬ… (Поэзия), 136
ГОНЧИЕ ВРЕМЕНИ, МЁРТВЫЕ ПСЫ… (Поэзия), 95
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru