Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Выпуск подготовлен при финансовой поддержке
Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств – участников СНГ

Вадим Волобуев

г. Москва

В КЛЕТКЕ

Рассказ


Сквозь толстое стекло очертания предметов кажутся слегка размытыми. Диван похож на звездолёт, стол смахивает на ворота, а кресла почти неотличимы от космических грузовиков. Если на мгновение отвлечься от реальности, то можно представить, будто находишься в огромном ангаре, полном кораблей и разных замысловатых конструкций. Впечатление ещё усиливается слабой гравитацией, которая позволяет нам, людям, подпрыгивать здесь на высоту человеческого роста. Местным такое и не снилось…

- Сегодня к Максиму подселят подружку, - говорю я жене, не оборачиваясь.

- О-ох, - стонет она, ворочаясь в постели: - Это он тебе сказал?

- Да. Слышал от хозяев.

- Трепло он. Вечно кичится своей наследственностью…

- Имеет право. Не каждый может похвастаться графской кровью.

- И это тоже он сказал? - усмехаясь, повторяет она.

- Хозяева сами трезвонят об этом на всех углах.

- Нашёл тоже авторитетов. Хозяева его - такие же болтуны, как он сам.

Я оборачиваюсь к супруге, смотрю в её большие круглые глаза. Подхожу ближе, дотрагиваюсь до вздутого живота, скрытого под тёплым зеленовато-жёлтым одеялом.

- У тебя плохое настроение?

- Не задавай глупых вопросов! У меня нормальное настроение.

Я приседаю рядом с кроватью, глажу жену по щеке. Лицо у неё бледное, помятое, мокрые волосы налипли на лоб и виски.

- Бедная. Может, тебе не стоит ходить сегодня на прогулку?

- Именно так я и поступлю, - с сарказмом отвечает она: - Скажу, что плохо себя чувствую, и останусь здесь.

- Не злись, - говорю я, целуя её в щёку: - Мы что-нибудь придумаем.

- Что? - всхлипывает она: - Что ты вообще можешь придумать?

Назревает скандал, но супругу вдруг скручивает спазм боли, и она издаёт новый стон, вдавливая затылок в подушку.

- Тебе что-нибудь принести? - с испугом спрашиваю я.

- О-ох! Ничего не надо. Уйди.

Я отступаю на несколько шагов, но потом всё же бегу к умывальнику и возвращаюсь со стаканом воды. Жена, ни слова не говоря, приподнимается на локте и выхватывает у меня воду. Пьёт, проливая капли на подбородок и ночнушку, быстро делает глоток за глотком и, обессиленная, снова падает на спину.

- Не волнуйся, - говорю я, держа в руке пустой стакан: - Я знаю, как принимать роды. Илюха мне объяснил.

- Много он знает, твой Илюха, - ворчит жена слабым голосом.

- Кое-что знает. Как-никак двое детей!

Я жду ответной реакции, но жена молчит. Она тяжело дышит и смотрит в потолок. Я отхожу к нагревайке, рассматриваю упаковки с полуфабрикатами, заботливо выложенные хозяевами.

- Тебе разогреть что-нибудь? - спрашиваю супругу.

Та лишь неопределённо мычит. Я вздыхаю, достаю нибурот - здешний деликатес из экзотических плодов, сдобренный какими-то соусами и разными приправами с труднопроизносимыми названиями. Заталкиваю пачку в нагревайку, дотрагиваюсь до сенсорной кнопки. Спустя несколько мгновений из устройства выдвигается металло-керамический лист, на котором дымится моё блюдо. Я беру его двумя пальцами, несу жене.

- Хочешь попробовать?

Она смотрит на меня страдальческим взглядом, качает головой.

- Тебе нужно есть, - настаиваю я: - Иначе ты ослабнешь и подорвёшь своё здоровье.

- Отстань, - кривит она губы: - Меня и так тошнит…

- Может, принести сок?

- Не надо. Просто оставь меня в покое.

Я сажусь за стол, беру вилку, нож, и принимаюсь жадно поглощать яство. Тем временем за стеклом начинается какое-то движение. Хозяева входят и выходят, обсуждают свои дела - я слышу их приглушённые голоса сквозь решётки вентиляции. Оборачиваюсь к жене.

- Милая, надо одеваться. Скоро на улицу. Тебе помочь?

Жена издаёт какой-то вздох, сбрасывает с себя одеяло. Тяжело спускает голые ноги на тёплый пол. Её растрёпанные волосы скрывают лицо, на шее виднеется красное пятно. Она трёт глаза длинными пальцами и долго сидит, разглядывая свои ступни.

- Помочь? - повторяю я.

- Не надо, - выдавливает она.

Затем, опершись о спинку кровати, поднимается и идёт в туалет. Я сочувственно смотрю ей вслед: с таким пузом лучше вообще не двигаться. Но хочешь - не хочешь, а вставать надо. Хозяева ждать не будут.

Высасывая сочную мякоть, я слышу, как в раковине плещется вода. Жена умывается долго и тщательно. Потом ещё столько же времени причёсывается. «Неужели и марафет будет наводить?» - размышляю я. Недавно дочка хозяев подарила ей какой-то удивительный набор косметики, на который теперь завидущими глазами пялятся все соседки. Жена и впрямь похорошела, но в её положении подобное кокетство выглядит неуместно. Пусть сначала родит, а потом красится. Так я считаю. Однако вслух этого не говорю. Супруге и без того тяжко. Зачем ей лишние огорчения?

Наконец, она выходит, садится к столу. В руке у неё стакан сока.

- Ну как, полегчало? - спрашиваю я.

- Немного.

С расчёсанными на пробор волосами она выглядит куда привлекательнее. Короткие лакированные ногти слегка переливаются, ловя рассеянный свет из окна, выщипанные брови теряются в бледноте лица.

- Вчера Максим рассказал смешной случай, - говорю я, улыбаясь: - Вот, послушай-ка…

Пока я рассказываю случай, она смотрит куда-то в стол, моргает, взмахивая белесыми ресницами, трёт нос. Кажется, ей скучно. Или настолько паршиво, что она не в силах сосредоточиться на моих словах. Закончив рассказ, я сообщаю:

- Хозяева волнуются за тебя. Вчера слышал, как они просили дочь не играть с тобой.

- Послушается она их, как же, - мрачно усмехается супруга.

Я протягиваю руку, хочу погладить её по волосам, но она отводит голову. Затем поднимается и говорит:

- Ладно, пойду собираться.

- Давай, - отвечаю я.

Она вперевалочку ковыляет в гардеробную, а я беру тарелку, стакан и иду к моечной машине. Короткое шипение, и сияющая чистотой посуда выплывает с другой стороны. Я ставлю её на полку, громко обращаюсь к своей благоверной:

- Если Максу в подруги дворянку пришлют, у них будут очень ценные дети, правда? На выставки, наверное, станут возить, показывать всем…

Жена не отвечает. Я слышу, как она стучит вешалками в шкафу, бормочет что-то под нос. Потом вытаскивает синее платье с оборками и досадливо произносит:

- В одном тряпье хожу. Одеть совсем нечего.

- Ну зачем ты так! - укоризненно говорю я: - Тебе же недавно подарили хороший костюм…

Она смотрит на меня как на идиота.

- Ты что, смеёшься?

Я опускаю глаза. Жена идёт с платьем к кровати, начинает переодеваться.

- Тебе помочь? - спрашиваю я, глядя, как она осторожно расстёгивает халат.

- Не надо. Лучше собирайся сам.

Я подхожу к шкафу, начинаю рыться там, выбирая одежду поприличнее.

- Ты не знаешь, будет ли сегодня дождь?

- Не знаю… Возьми на всякий случай зонт, - отвечает супруга.

Я извлекаю из шкафа рубашку и брюки, оборачиваюсь к жене.

- Как думаешь, это подойдёт?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

- Подойдёт. - И, помедлив, раздражённо добавляет: - Зачем нам вся эта архаика? Неужели не могут дать современную одежду?

- Они считают, что в этой нам удобнее, - отвечаю я, приближаясь к кровати.

- А нас они спросили? - тут же вскипает жена: - Может, мне как раз удобнее в цельнопластике!

Я пожимаю плечами. Что тут скажешь? Не мы устанавливаем правила.

Вдруг на нас ложится тень. Я оборачиваюсь: хозяйская дочка, прижав нос к стеклу, наблюдает за нами, улыбается щербатым ртом. Я машу ей рукой.

- Прикройся, - со злостью советует жена.

- Зачем? Что она меня, голым не видела?

- Всё равно. Должны быть элементарные приличия.

Я вздыхаю и, взяв одежду, скрываюсь за ширмой.

Спустя пятнадцать минут появляется хозяйка. Она несёт большую коробку с поднятой перегородкой. Сквозь входной проём мелькают красные войлочные стены. К хозяйке подскакивает дочка, кричит, прыгая от восторга:

- Можно я? Можно я?

- Нельзя, - строго отвечает мать: - Вот вырастешь, тогда будет можно.

Дочь обидчиво дует губки. Хозяйка ставит коробку вплотную к нашей клетке, поднимает заслонку. Мы покорно переходим в тесное войлочное помещение. У стен стоят два кресла, на потолке зияет окно. Через него на нас заворожено пялится хозяйская дочь.

Загородка опускается, закупоривая нас в коробке.

- Зонт забыли! - спохватывается жена. Она осуждающе смотрит на меня, я лишь беспомощно развожу руками: - Ни в чём на тебя нельзя положиться!

Мы садимся в кресла, тупо глядим друг на друга. Через мгновение коробка взмывает ввысь, пол начинает качаться из стороны в сторону. Я задираю голову, смотрю, как за окном проплывают длинные тонкие крепления, соединяющие потолочные секции комнаты. Перевожу взгляд на супругу, спрашиваю:

- Как ты?

- Нормально, - цедит она.

- Не тошнит?

- Нет.

Я озираюсь вокруг, затем опять поднимаю глаза к окну. Серовато-белый потолок сменяется чередой ярких белых ламп. Коробку ставят на пол. Я слышу голоса, доносящиеся снаружи. Иногда в окне мелькают головы и плечи хозяев.

Внезапно что-то с силой ударяет в стену, и мы едва не вылетаем из кресел.

- Осторожно, доченька! - слышу я голос хозяйки: - Не шали.

- Я не нарочно, - гундосит та.

Я с тревогой смотрю на жену, потом бросаю сквозь зубы:

- Идиоты…

Супруга держится за живот и кусает губы. Я срываюсь к ней, приседаю на корточки возле её ног.

- Тебе плохо?

- Нормально…

Но в глазах её стоит такая мука, что я не выдерживаю. Подняв голову, кричу:

- Эй вы, дебилы! Здесь женщина беременная! Совсем свихнулись?

Жена насмешливо смотрит на меня.

- Думаешь, они тебя услышат?

- Услышат, - бурчу я: - Не глухие.

Супруга ерошит мои волосы.

- Иди в кресло. Сейчас опять взлетим.

Я трусцой возвращаюсь на своё место. Наверху раздаются голоса, шорохи, короткий девичий смешок. Затем меня снова вжимает в кресло, за окном начинается мельтешение красок, и через несколько секунд появляется голубое небо, а лицо моё начинает овевать свежий ветер, врывающийся через вентиляционные щели.

Мы на улице. Я смотрю на жену. Она безучастно глядит в потолок, сложив руки на животе. Кажется, свежий ветер и на неё подействовал благотворно.

- Хорошо бы прогуляться где-нибудь возле сада, - говорю я ей.

- Сегодня третий день декады. В сад они пойдут завтра, - отвечает она: - И ты прекрасно об этом знаешь.

Да, знаю. Но почему бы не помечтать?

Минут через пять коробка приземляется на землю. Я подскакиваю к жене, помогаю ей встать. Загородка едет вверх, помещение озаряется ярким солнечным светом. Внутрь врываются пряные запахи и далёкие крики детворы.

Поддерживая жену под локоть, я вывожу её наружу. Над нами, умилённо сжав ладошки, возвышается хозяйская дочь. Рядом стоит мать, держа её за плечо. Под ногами шуршит мелкая крошка и сухая трава. Кругом простирается огромный зелёный луг, за которым виднеются иглообразные дома и ленты транспортных артерий. Над головами висит громадное красное солнце, а справа, едва высовываясь из-за горизонта, дрожит в жаркой дымке большая жёлтая звезда. На лугу кое-где стоят детские аттракционы, между ними, защищённые силовым полем от случайного вторжения, неспешно прогуливаются аборигены в сопровождении ручных людей и животных.

Трава достаёт нам до подбородка. Под ногами бегают какие-то насекомые, но мы не обращаем на них внимания - привыкли. Поначалу, когда нас только привезли сюда, было страшновато. На этой планете всё настолько огромное, что если бы не половинная гравитация, человека убило бы первой же упавшей веткой. К счастью, наша сила даёт нам преимущество. Мы неспешно продвигаемся в зелёных зарослях, пиная жуков и смахивая с травинок ленивых гусениц. Рядом, чуть загораживая солнце, бредут наши хозяева. Они здороваются с соседями и время от времени одёргивают дочь, которая в своём неуёмном любопытстве то и дело наклоняется над нами, чуть не тычась носом в наши головы.

- Может, присядешь? - спрашиваю я жену.

- Нет. Давай ещё немного пройдёмся. А то я всё лежу и лежу…

Мы идём дальше. Вдруг в траве мелькает чья-то фигура. Слышится шорох и громкое сопение. Я замираю. Жена крепче сжимает мой локоть. Стебли раздвигаются, и перед нами предстаёт некое человекоподобное существо в обносках, с нечесаными лохмами и донельзя грязное. Мы изумлённо созерцаем его, а существо в свою очередь разглядывает нас и при этом нахально скалится.

- Ну что, игрушки? - задорно вопрошает оно: - Не надоело ещё громил ублажать?

- Ч-что, простите? - спрашиваю я.

- Громил не надоело ублажать? Айда со мной.

- Куда?

- В наш посёлок. Здесь недалеко.

- В ваш посёлок?

- Ну да.

- Разве на этой планете есть посёлки?

- Вы что, новенькие?

- Мы здесь всего два месяца.

Существо усмехается.

- А я здесь - всю жизнь.

Мы обалдело пялимся на него, не зная, что сказать. Наконец, жена находится.

- Откуда вы знаете наш язык?

- Как это - откуда? Мы же с вами - один народ. Не видно, что ли?

Мы недоверчиво разглядываем соотечественника.

- Как вы оказались на этой планете? - спрашиваю я.

- Вот чудаки! Родили меня здесь. Разве непонятно?

- Но кто ваши хозяева?

- У меня нет хозяев, - гордо отвечает он, выпячивая грудь: - Я - свободный человек!

Свободный человек… Это звучит почти так же странно, как «беспризорный ребёнок».

- Тогда кто о вас заботится? Кто вас кормит, поит, одевает? - не унимаюсь я.

- Сам, кто же ещё?

Я опять умолкаю, не в силах понять, шутит он или говорит всерьёз.

- Нас здесь целая община, - продолжает незнакомец: - Кто не захотел жить в клетке и предпочёл свободу - все идут к нам.

- То есть вы живёте сами по себе, как дикари? - спрашивает жена с омерзением.

- Уж лучше так, чем быть домашними зверюшками у громил.

Оглушительный визг вдруг пронзает мои уши. Незнакомец поднимает голову и, изменившись в лице, стремглав бросается прочь. В то место, где он только что стоял, с глухим стуком ударяет ботинок хозяина.

- Р-расплодились, - рычит он: - Скоро в дом полезут. Пора уже взять за грудки санитарную службу. Куда они смотрят? Последняя дезинфекция была три года назад.

- Убей! Убей! - кричит дочка, прижав кулачки к подбородку.

- Он больше не появится, милая, - говорит мама, прижимая её к себе и целуя в макушку.

Дочь с испугом смотрит на траву. Её губки трясутся, из расширенных глаз вот-вот польются слёзы.

- Он ничего не сделает моим человечкам? - спрашивает она.

- Ничего, солнышко. - Мать оборачивается к супругу: - Может, привить их на всякий случай? Мало ли что…

- Они привиты.

- А вдруг он их укусил? Кто знает, какие болезни у этих людей.

- Не волнуйся, ничего им не будет.

- Ты уверен?

- Спроси их сама, - раздражённо отвечает хозяин.

Его жена поджимает губы. Я понимаю её: предложение обратиться к нам с вопросом выглядит глупой шуткой. И хоть люди понимают язык хозяев, никто не опускается до разговоров с нами. Только хозяйские дети иногда беседуют с людьми, но лишь для того, чтобы, нарядив нас в диковинные одежды, заставить изображать героев их фантазий. Удовольствия от такого общения мало.

Мы идём дальше и добираемся до посыпанной измельчённым гравием площадки. Здесь есть скамеечки под человеческий рост, беседки, маленькие фонтанчики и даже горки для детей. Жена утомлённо усаживается на скамейку, делает глубокий выдох.

- Устала? - спрашиваю я, заглядывая ей в глаза.

Она молча кивает.

Невдалеке бродят хозяева. Их ноги-колонны рассекают пространство; солнце то исчезает за ними, то появляется вновь. Мы стараемся не обращать на них внимания.

К нам подходит Юрий Андреевич - пожилой лысеющий мужчина с выпирающим брюшком, облачённый в старинный фетровый костюм и шляпу. Он - местный старожил, прибыл на эту планету тридцать пять лет назад. Редко кто из людей может протянуть здесь так долго - слишком сильная радиация, да и атмосфера чересчур насыщена водородом. Но Юрий Андреевич выжил, хотя неблагоприятные условия сказались и на нём. Останься он на Земле, выглядел бы сейчас лет на сорок, а так ему можно дать все шестьдесят. Впрочем, подобные проблемы заботят его куда меньше, чем новая жена. Прежняя умерла полгода назад, и теперь он с нетерпением ждал, когда же хозяева достанут ему очередную спутницу.

- Ну здравствуйте, соседушки, - говорит он, кланяясь: - Не разродились ещё?

- Как видите, - отвечает супруга с улыбкой.

- Ах, как я вам завидую! Дети, игрушки, люльки - это просто очаровательно. Когда у меня родился первый ребёнок, я был на седьмом небе от счастья.

- А сколько их у вас было? - спрашиваю я.

Он закатывает глаза к небу.

- Дай бог памяти… Двадцать, должно быть. От трёх жён.

Мы, улыбаясь, переглядываемся с супругой.

- Прямо бык-производитель, - усмехаюсь я.

- За то и ценят, милый мой. За то и ценят.

Я оборачиваюсь в сторону луга, смотрю на резвящихся хозяйских детей, затем спрашиваю:

- Не знаете, что за дикари шастают в округе?

- Дикари? - недоумённо поднимает брови Юрий Андреевич.

- Да. По пути сюда мы встретили какого-то странного человека. Он сказал, что живёт здесь без хозяев в обществе таких же бродяг.

- А-а, эти, - небрежно протягивает Юрий Андреевич: - Безмозглое отребье. Хозяева травят их, да всё без толку.

- Но откуда они взялись? Этот человек поведал нам, что родился здесь. Любопытно, кто же были его родители?

- Беглецы, очевидно, - пожимает плечами наш собеседник: - Хозяева и сами не рады, что завезли сюда людей. Эти паразиты расплодились сверх всякой меры и портят им урожаи.

- Значит, дикарей здесь много?

- Полно. Вся округа кишит ими.

- Странно. Неужели хозяева не могут справиться с какими-то вредителями?

Юрий Андреевич пожимает плечами.

- Мне кажется, дело тут не только во вредителях, но ещё и в нас. Вы ведь знаете, многие питают какую-то иррациональную неприязнь к хозяевам. Обвиняют их в том, что они разрушили земную цивилизацию, лишили людей свободы, превратили нашу планету в сырьевой придаток своего мира… ну и так далее. Белиберда, конечно, но есть дурачки, которые в это верят. Сумасшедшие всегда найдутся, вы же понимаете. И вот эти-то фанатики, попав сюда, пользуются всеми возможностями, чтобы сбежать. Если им удаётся осуществить своё желание, они начинают размножаться, и вот пожалуйста: готова целая колония паразитов. Раз в несколько лет хозяева проводят очистку местности, но что толку! Постоянный завоз людей приводит к тому, что беглецы быстро восполняют свою численность. Размножаясь, они нарушают экологический баланс планеты, а это, знаете ли, чревато. - Юрий Андреевич усмехнулся: - Отщепенцы говорят, что Земля таким образом мстит своим поработителям.

- В этом есть доля истины, - соглашаюсь я.

- Да бросьте! Неужто вы тоже поддались этим настроениям? Даже смешно. Какие поработители! Я вас умоляю. Если уж говорить начистоту, это мы властвуем над ними. Да-да, не смейтесь! Поглядите: человечество достигло всего, о чём мечтало. Мы можем больше не заботиться о хлебе насущном, за нас всё делают хозяева. Это же поистине «золотой век»! Разве могли наши предки вообразить такое? Они трудились, чтобы прокормить себя и своих детей, умирали от болезней и истощения, воевали, отнимая друг у друга скудные куски, которые дарила им цивилизация, а потом пришли хозяева и наделили нас всеми благами даром. Это ли не счастье?

- Вы, несомненно, правы, но ведь у человека имеются ещё и духовные запросы, - осторожно возражаю я.

- Какие, например?

- Искусство, наука…

- Наука нужна тем, кто не уверен в завтрашнем дне. Ради чего по-вашему люди познавали тайны природы? Чтобы утолить интеллектуальный голод? Как бы не так! Чтобы подчинить природу себе. Вот единственный мотив. Нам же, имеющим всё в готовом виде, подобные забавы ни к чему, - Юрий Андреевич снимает шляпу, машет ею перед лицом, вытирает платком пот со лба: - А что касается искусства, потребность в нём возникает лишь у сытых людей. Голодным некогда думать о возвышенном.

- Но мы же не страдаем от голода. Пришла пора обратиться к высокому.

- Вот и обращайтесь себе на здоровье. Кто вам запрещает?

- Да как-то, знаете ли, не приходит в голову думать о возвышенном, сидя в клетке.

- Это всё - предрассудки, - безапелляционно заявляет Юрий Андреевич: - Наши жилища, или, как вы их назвали, клетки благоустроены не хуже домов хозяев. При этом мы избавлены от многих забот, с которыми ежедневно сталкиваются местные. Например, нам не нужно убираться, готовить пищу, работать, в конце концов. Чего же больше? Сидите и медитируйте.

Я озадаченно чешу в затылке. Вроде бы всё логично, но имелся в этой логике какой-то изъян. Какой - я и сам не могу сказать. Но чувствовую, что мой собеседник лукавит.

Вскоре прогулка заканчивается. Хозяйская дочка сгребает нас в ладонь и запихивает в коробку.

- Осторожнее! - прикрикивает на неё мать: - Не раздави их.

- Я осторожно, - отвечает девочка.

Я поднимаюсь с пола, протягиваю руку жене.

- Больно?

- Косорукая дура, - бормочет она, держась за живот.

Мы опять усаживаемся в креслах. Коробка поднимается, начинает раскачиваться. Я смотрю на жену - она бледнее обычного; сидит, сжав зубы и уставившись в одну точку. У неё опять испортилось настроение. Так всегда бывает, когда мы возвращаемся с прогулки. А сегодня на это наслоилась ещё и детская неловкость хозяйской дочери. Я с тревогой предчувствую, что дома меня ждёт очередной скандал. Побыстрее бы она разродилась, что ли…

Это невысказанное желание, случайно промелькнувшее в моей голове, внезапно воплощается той же ночью. Господи, что это была за ночь! Полная криков, метаний, стонов и бестолковой суеты. Проснувшаяся дочь хозяев, перепуганная нашей суматохой, разбудила своих родителей, и те вызвали ветеринара. Он приехал, но к тому времени жена уже разрешилась от бремени. Она лежала, обессиленная, но счастливая, на разворошенной кровати, сжимая двух сморщенных краснолицых детей, завернутых мною в первые попавшиеся простыни. А рядом на стуле сидел я и, уронив голову, спал как убитый.

С утра же началось то, о чём с таким придыханием вспоминал Юрий Андреевич. Вопли младенцев, смена белья, кормление, стирка, потом опять вопли, новое кормление, и так по кругу. В кратких перерывах, пока новорождённые спали, мы успевали наскоро перекусить. Хорошо ещё, что хозяева заранее купили нам несколько гигиенических комплектов для детей и две маленькие кроватки, иначе пришлось бы совсем туго.

- Представляешь, - сказала мне вечером жена: - Ночью, когда явился ветеринар, хозяин стал требовать, чтобы он осмотрел моих крошек. Никакого такта! Хорошо, что врач попался деликатный, сказал, что лучше их пока не трогать. Если бы они запустили лапы к моим деткам, я не знаю, что сделала бы. Ути, мои маленькие! - она наклонилась к кроваткам и с умилением посмотрела на дремлющих младенцев.

Столько любви было в этом взгляде, столько заботливости, что я невольно ощутил приступ нежности к супруге. Трудно было поверить, что ещё вчера эта женщина рычала на меня, словно волчица, и по каждому поводу срывала злость.

- Как мы их назовём? - спросила она.

Честно говоря, я не подумал об этом. Куснув в смущении ноготь, я нерешительно произнёс:

- Аркадием и Мариной.

- Почему?

- Так звали моих родителей.

Жена удивленно воззрилась на меня.

- Ты помнишь своих родителей?

- Разве я тебе не говорил?

Супруга пожала плечами. Ей было всё равно.

- Хорошо, пусть будут Аркашей и Мариночкой. - Она чуть заметно улыбнулась, но тут же и потускнела: - Хотя всё это бессмысленно. Для хозяев они будут просто самцом и самкой. Может, их даже попытаются скрестить, негодяи…

- Перестань, - попросил я её: - К чему рассуждать? Ведь изменить что-то не в наших силах.

- Неужели тебе наплевать? Ведь это - твои дети.

- Нет, мне не наплевать. Я просто предлагаю разумно смотреть на вещи и не терзать себя понапрасну.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд, хотела огрызнуться, но сдержалась и отвернулась. Хороший знак! Вчера она поступила бы иначе.

Время полетело для нас со скоростью света. Целыми днями мы хлопотали над детьми и не замечали ничего вокруг. Декада сменялась декадой, младенцы подрастали, а хозяева то и дело приводили гостей любоваться на них. Жену это нервировало.

- Опять явились, - ворчала она, бросая мрачный взгляд на пялившиеся сверху лица: - И что ходят? Детей что ли не видели?

- Я думаю, что они выбирают, - отвечал я.

- Что выбирают?

- Человеческих детей. Ты же знаешь, крепкие дети всегда в цене.

Я видел, что жена старается не думать о таких вещах. Ведь это были её первенцы, и она не могла даже помыслить о расставании с ними. Впереди её ждал кризис, который пережили все матери, прибывшие на эту планету. Потеря ребёнка - обычное дело для домашних людей. Надо с этим смириться и жить дальше. Дети быстро расходятся - их забирают знакомые хозяев, их дарят по праздникам начальству или меняют на рынке. Если у ребёнка хорошая родословная, его холят и лелеют, чтобы потом показывать на выставках. Чувства родителей в расчёт не принимаются. Я давно свыкся с этим и воспринимал как что-то неизбежное, вроде смерти или зимнего похолодания. Супруга же, как видно, не могла с такой обречённостью взирать на своих малюток и тешила себя беспочвенными надеждами. Я пытался разубедить её, но всякий раз, когда я подходил к ней с этим, она отмахивалась. Мне было непонятно: то ли она настолько уверена в себе, что не хочет тратить время на беспредметную болтовню, то ли просто боится будущего и всячески пытается скрыться от него за плотной завесой бытовых проблем.

Как бы то ни было, неизбежное свершилось. Однажды потолок нашей клетки открылся, и сверху потянулись огромные жадные руки. Жена сорвалась с места, бросилась к малышам.

- Не дам! - заверещала она, пытаясь закрыть их своим телом: - Пошли прочь.

Но руки бесцеремонно отпихнули её и поддели обе люльки. Супруга подпрыгнула что есть силы, вцепилась зубами в огромное хозяйское запястье. Раздался оглушительный визг, руки убрались прочь, стряхнув жену на пол. Я изумлённо наблюдал за этой сценой, не двигаясь с места. На меня напал столбняк.

А за стеклом тем временем послышался плач, заметались гигантские фигуры, громыхнул голос хозяина. Потом в нашу клетку просунулась другая рука, более крупная, и обхватила мою супругу, сжав её в плотный кулак. Лицо жены побагровело, глаза полезли из орбит. Сверху донёсся голос:

- Бери детёнышей, пока опять не цапнула.

Юркие ладошки хозяйской дочери зачерпнули кроватки с нашими младенцами и унесли их прочь. Кулак разжался, полузадохнувшаяся жена скатилась на пол. Потолок вернулся на своё место, и всё затихло.

Я подошёл к супруге, опустился на корточки, положил ей руку на плечо.

- Как ты?

Она не отвечала. Подтянув ноги к подбородку и закрыв лицо руками, она лежала на полу и тихонько дрожала.

- Милая, как ты? - повторил я.

Она молчала.

- Милая…

- Отстань от меня! - взвизгнула она, резко отмахнувшись.

Я отпрянул. Её глаза были красными от слёз, перекошенное лицо пылало от ненависти.

- Но послушай… - начал было я.

- Отстань от меня! - проорала она так, что мне заложило уши.

Я опасливо взирал на неё, не зная, что делать. Никогда ещё мне не приходилось видеть жену в таком состоянии. Она опять свернулась калачиком, закрыла лицо ладонями. Я поднялся, прошёл к умывальнику, налил воды в стакан и вернулся к ней.

- Вот, выпей. Тебе надо прийти в себя.

Она не двигалась, и мне пришлось насильно усадить её, чтобы она взяла стакан. Вода действительно помогла ей. Трясущимися губами она пила и говорила сквозь слёзы:

- Подлецы, они всё-таки сделали это! Отняли у меня моих крошек. Как они смели, недоноски? Никогда не прощу. Никогда. Ради чего теперь жить? Ради чего? Что мне осталось? Полезть в петлю? Будь проклята эта чёртова планета! И будь прокляты её жители! И будь проклят ты! Почему ты не вступился за наших детей? Почему не спас их?

Рот её кривился от рыданий, конвульсии сотрясали тело. Я молча взял у неё стакан и прижал жену к себе. Она не сопротивлялась.

- Надо быть сильными, - говорил я, гладя её по спине: - Надо вытерпеть и жить дальше. Мы сможем, я знаю. У нас впереди ещё много счастливых лет. Надо только выдержать. Все выдержали, и мы сможем. Вот увидишь. Мы ещё встретимся с нашими детьми. Я уверен. Их наверняка отдали в хорошие руки. Новые хозяева будут кормить и одевать их, заботиться о них, а иногда приносить в наш дом. Так часто делают. Я знаю, я разговаривал с людьми. Поверь мне, всё будет хорошо…

Я говорил, и чувствовал - она внимает мне. Ей так важно было услышать эти слова, понять, что она не одна со своим горем. И она слушала меня, тихонько всхлипывая и постанывая сквозь зубы. А когда она немного успокоилась, я отнёс её в кровать и накрыл одеялом. Она повернулась на бок, вцепилась зубами в пододеяльник, уставилась стеклянными глазами в стену. Я решил больше не тревожить её. Пускай полежит, отойдёт немного. Может, вздремнёт. После сильного стресса людей часто тянет в сон.

Но она не засыпала. Просто лежала неподвижно и смотрела в стену. Я же, занимаясь разными пустяками, старался не нарушать её покой. Мне и самому было гадко на душе. Не слишком ли напористо действовали хозяева, отнимая у нас детей? Разве не могли они как-то подготовить нас к этому? Ведь и мы обладаем какими-то чувствами. Но им, видно, это невдомёк.

Мне вспомнился бродяга с луга. Что ж, возможно, он и прав в своей безудержной неприязни к хозяевам. Пусть он живёт как дикий зверь, не зная благ цивилизации, но зато ни от кого не зависит. Разве это не замечательно?

Подобные мысли взволновали меня, ибо свидетельствовали о какой-то внутренней борьбе, к которой я был пока не готов. И пусть борьба эта была во многом призрачной (ведь я не собирался уходить к дикарям), её наличие указывало на то, что потеря детей не прошла для меня бесследно. Я погрузился в пучину горечи.

Жена так ни разу и не встала до самой ночи. Ближе к вечеру я попытался растормошить её, пригласил на ужин, но она лишь вяло покачала головой и вновь ушла в себя. Я не настаивал.

Ложась спать, я пожелал супруге спокойной ночи и, обняв её, вскоре заснул. Обычно я засыпаю довольно долго, но в тот тяжёлый день сон окутал меня мгновенно. Веки сами сомкнулись, а когда я снова открыл их, жены рядом уже не было.

Стояло утро. Клетка была ярко освещена солнечными лучами. Я потянулся, с удовольствием хрустнув костями, издал блаженный стон. Горечь уже выветрилась, сменившись какой-то тупой злостью на хозяев. Я чувствовал себя в силах отомстить им за унижение. Инфантильные мечты о расплате, бродившие в моём сознании, при всей их невыполнимости приятно щекотали самолюбие. Я спустил ноги на пол, почесал живот. Позвал:

- Дорогая!

Ответа не последовало. Я потёр заспанные глаза, зевнул, и, быстро натянув штаны, позвал громче:

- Милая, где ты? В туалете?

Опять молчание. Нехорошее предчувствие кольнуло меня. Я прошлёпал в коридор, заглянул в уборную. Там никого не было. Тогда я открыл дверь в ванную, и ноги мои подкосились. Жена была мертва. Она лежала на дне заполненной ванны, и лишь рука её в предсмертной судороге цеплялась за эмалированный край. Я подступил ближе, прикоснулся к ледяной ладони, посмотрел на труп супруги, смотревший на меня сквозь воду. Она утопила себя - это было ясно. Теперь я остался один.

Веки мои защипало, горло забулькало в нервных спазмах. Я упал на колени и разрыдался. Начал извергать какие-то жалобы и обвинения; прислонившись лбом к холодному краю ванны, заливался слезами и осыпал поцелуями восковую руку покойницы. Потом, собравшись с духом, поднялся и стал вытаскивать труп из воды. Это было нелегко - тело скользило, вода плескалась на пол. Наконец, справившись с этим, я отнёс тело в комнату, положил на кровать и долго смотрел на него, чувствуя полное опустошение в душе. Разного рода сожаления начали донимать меня. Вспомнились наши скандалы и те огорчения, которые я причинял ей, запоздалое раскаяние проклюнулось во мне. Если б я знал, что всё так закончится. Если б я только знал…

А потом из моей груди вырвался крик, и я принялся остервенело колошматить по стеклу. Надсаживая горло, я обзывал хозяев сволочами и подонками, истребителями людей и безмозглыми громилами. Я перемешивал с грязью эту планету и её обитателей - точно так, как это совсем недавно делала моя жена.

Смутно помню дальнейшее. Кажется, по истечении какого-то времени я сполз на пол и потерял сознание. Не знаю, как долго я пролежал так. Может, час, а может, и день. В мозгу лишь отпечатались прикосновения огромных пальцев, тщетно пытавшихся пробудить меня к жизни. Затем кто-то перенёс меня на кровать, и я, открыв глаза, увидел громадное лицо, склонившееся надо мной. Оно щурилось и озабоченно цокало языком, а со стороны как из могучей трубы доносился голос:

- Что с ним, доктор?

- Ничего особенного. Обычная депрессия, - шевелило губами лицо, не отводя от меня взгляда.

- Он переживает смерть самки?

- Да. С людьми это бывает. Они - очень восприимчивые существа.

- Но как же нам быть?

- Есть одно эффективное средство…

Лицо исчезло, сменившись белым потолком, а голоса продолжали звучать, всё удаляясь:

- Так вы полагаете, оно поможет?

- Обычно помогает. Конечно, нельзя давать гарантию. Люди, знаете ли, тонкие натуры. Они чувствуют не хуже нас с вами. Да-да, не удивляйтесь!

- Честно говоря, я вообще не очень люблю людей. Да и прочую живность, если уж на то пошло. Но дочери нравиться с ними возиться. А чего не сделаешь ради ребёнка, верно?

- Понимаю вас. У самого двойня…

Наконец, голоса затихли, и я опять впал в забытье. Мне привиделось, будто жена за что-то отчитывает меня, я же огрызаюсь в ответ и в запале спора начинаю унижать её. Смерть этой женщины казалась мне чьей-то неуместной шуткой, я видел супругу перед собой, вот она, жива-живёхонька, стоит и орёт на меня, потрясая кулаками. Потом я хватаюсь за голову и запираюсь в ванной, чтобы не видеть её. Там я включаю воду, думаю о чём-то… и на этом сон прерывается.

Проснулся я от ощущения, будто кто-то смотрит на меня. Открыв глаза, я поводил зрачками туда-сюда, похлопал веками, фокусируя взгляд, и вдруг заметил в дальнем конце клетки человеческую фигуру. Радость всколыхнулась во мне, я выскочил из кровати, чтобы обнять её, сделал два шага, но вдруг остановился как вкопанный. Передо мной была незнакомая женщина. Сидя на стуле, она смотрела на меня и робко улыбалась. Кажется, её одолевало любопытство, но в то же время она опасалась подойти ко мне.

- Привет, - тихо произнесла она.

- Привет, - отозвался я.

- Меня доставили сюда четыре часа назад. Ты спал, и я решила тебя не будить.

В голове у меня что-то зазвенело, зубы сжались в приступе ненависти. Мерзавцы! Вот, значит, о каком средстве они говорили! Неужели они думают, будто могут так дёшево провести меня? Дудки!

Я подошёл к этой женщине, погладил её длинные светлые волосы. Она снова улыбнулась и положила свою руку на тыльную сторону моей ладони. Сердце моё заколотилось, грудь задышала глубоко и часто. Губы разомкнулись в неясном предвкушении, на языке выступила слюна. Женщина поднялась со стула, обняла меня за шею, прижалась всем телом. Я поцеловал её - горячо и страстно, как целовал одну лишь жену в первые недели нашей совместной жизни. И мгновенно печаль моя отступила, я снова был счастлив.

Нет, что ни говорите, а хозяева у меня замечательные. Всем бы таких!

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Вадим Волобуев

Родился в 1979 г. Кандидат исторических наук. Старший научный сотрудник Института славяноведения РАН. Публиковался в журнале «Искатель» (роман «Сказ о Гильгамеше»). Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

БУРЯ. (Проза), 172
ОШИБКА. (Проза), 151
ПЁС ГОСУДАРЕВ. (Проза), 128
X-Y. (Проза), 120
ОХОТНИК. (Проза), 117
ДОРОГУ ЖИЗНИ! (Проза), 116
ЗДЕСЬ БУДЕТ ГОРОД-САД… (Проза), 114
В КЛЕТКЕ. (Проза), 111
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru