Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Ольга Брейнингер

г. Швайнфурт (ФРГ)

КОГДА В МОДЕ БЫЛО РЕТРО

Рассказ

В детстве родители всегда заставляют делать то, чего не хочется вовсе. И, как я ни старалась заболеть, каждый понедельник, ровно в половине восьмого утра, я стучала в дверь своей учительницы английского языка.

Мне всегда хотелось спать, а она была грозна, идеально одета, накрашена и на каблуках. Я отвечала тему, а она красила ногти. Я делала ошибки в задании, а она ругала меня и не разрешала идти домой, пока я не исправлю их все. Иногда это продолжалось час, иногда два. До трех часов, к счастью, не доходило, но я знала, что другие ученики проводят у нее по полдня. Ходить на английский было страшно. Я очень боялась Лидию Фридриховну. Она была совершенно умна и невозмутима, но пятьдесят новых слов каждое занятие давались с таким трудом, с таким трудом! Иногда я плакала, когда особенно долго не получалось построить правильный вопрос, и потом мне становилось стыдно.

Она ставила оценки в специальную тетрадку – по оценке за каждое задание, всего десять или одиннадцать за урок. Я, круглая отличница в школе, получала у нее двойки и тройки, и только один раз - все пятерки.

Мама никогда не забывала спросить дневник, и недовольно качала головой. А однажды я, подходя к дому, придумала: дневник нужно спрятать! Свернула его аккуратненько и положила в большой карман кофты-кенгуру. Мама встретила меня с улыбкой.

- С балкона столько всего интересного видно, - протянула она. Я покраснела и достала дневник. Избавиться от него никак не получалось. Иногда я забывала ненавистную тетрадку, но моя учительница ставила оценки в другую.

Когда я перешла на восьмой год обучения, дневник был отменен. Я стала переводить газеты и готовиться к TOEFL, а еще как-то перестала бояться ее. Учиться стало интереснее. Лидия Фридриховна давала мне странные темы для сочинений, и мне казалось, что с каждым из них я как-то умнею, что-то приобретаю и учусь думать так, как не учат в школе. От этого особенно я стала проникаться благодарностью к ней.

Уже в то время я про себя стала называть ее Суперженщиной. Ей было за пятьдесят, сын и дочь, внук, она знала пять языков, играла в теннис, разбиралась в литературе и политике, а дом был заставлен книгами по истории искусств. Ее муж преподавал физику в нашем Политехническом институте, и когда в книгах мне попалась заметка про шкалу Кельвина, она попросила его найти мне статью в словаре про этого Кельвина.

Занималась она с шестью-семью учениками одновременно, и замечала все ошибки у всех сразу. Так проходили ее дни: в занятиях с половины восьмого до одиннадцати вечера, английский, французский, гул учеников, обязательно обувь на шпильке, и, возможно, постоянная усталость о которой никто не знал.

Их квартира казалась мне особенной – ни до, ни после своих одиннадцати лет занятий я такой квартиры не видела. Четыре комнаты умещались там незаметно и даже таинственно – одна за другой, когда, казалось, там уже и не может быть очередной комнаты. Но все же там были: маленькая прихожая, из нее – кухня и гостиная, комната для учеников, и еще две спальни – прилепленных архитектором в углы, и потому немного страшных. Стоя перед входной дверью, я часто думала, что захожу в пещеру Али-Бабы. Все положенное в сказке за дверью было: страшновато, награда и загадка.

Главной загадкой, конечно, была она сама. Став постарше, я пыталась понять, как и чем живет моя учительница. Невозмутимая, как олимпийские боги, в моих глазах она была им сродни. Я пыталась представить ее за завтраком, на природе, на танцах, в ресторане – не получалось. Только идеально выглядевшая, с поставленным голосом, без недостатков.

Впрочем, один раз мне все же удалось застать ее врасплох. Лидия Фридриховна никогда не отменяла занятий, даже по праздникам. Даже восьмого марта, не говоря о своем Дне рождения или двадцать третьем февраля. Поэтому я пришла к ней в половине восьмого утра тридцать первого декабря. Она открыла дверь, в домашнем платье, немного удивленная. Я была в ужасе. О, Боже! Что я натворила! Я извинилась тысячу раз и хотела было бежать домой со всех ног, но Лидия Фридриховна сказала:

- Проходи, раздевайся. Раз уж ты пришла, то надо провести урок, правда?

В качестве исключения мы занимались в зале. Она сидела на кресле, закинув ногу на ногу, а я старалась как можно скорее оттараторить свой урок. Через час с небольшим это запоминающееся событие кончилось. Она поздравила меня с Новым Годом и проводила до дверей.

Еще Лидия Фридриховна никогда никого не хвалила. Мне довелось услышать похвалу всего один раз, когда я закончила самый последний свой урок. От неожиданности я даже не знала, что и ответить.

- Ты очень способная и трудолюбивая девочка, - сказала она. – Продолжай в том же духе, и никогда не расслабляйся.

«Никогда не расслабляйся» - с ее помощью - постепенно превратилось в мое жизненное кредо. Она выражала свое нелестное удивление, узнав, что кто-то из учеников ничего не читал на каникулах, и выговаривала родителям детей, которые пропускали занятия без уважительной причины.

- Мозг – это мышца, которую надо качать, - сказала она как-то мне. – Заниматься нужно каждый день, никогда не позволяй себе расслабляться, никогда.

Я запомнила и не позволяла.

Так шли не дни – годы. Английский мой был уже весьма неплох, но я все же продолжала ходить к ней и оттачивать лексику, произношение, училась не говорить – думать по-английски. Полагаю, среди ее учеников я все же выделялась героическим непропусканием занятий и прилежанием – теперь не из страха, а по привычке, да и просто не хотелось разочаровывать Лидию Фридриховну. Но и мне все же один раз здорово попало от нее – в последний год занятий.

Я решила съездить на каникулы к сестре. Повод уважительный, ведь сестра уже год как работала и жила в другом городе, и я скучала по ней сильно. До выпускных экзаменов оставалось четыре месяца, время у меня было. Я сказала Лидии Фридриховне, что пропущу два занятия потому, что еду к Ленке. Последовала пауза. А потом… Потом я узнала, что это непростительное легкомыслие – позволять себе отдых, когда накануне экзамены. Что это непозволительно и невозможно. Что она не ожидала от меня такой незрелости поведения.

После чего мы спокойно и непринужденно перешли к разбору ошибок в переводе статьи о польской экономике накануне вступления в Евросоюз. К сестре я все-таки поехала.

Ну а потом все школьное кончилось, прощай, английский, прощай все, и теперь я уже заглядывала к Лидии Фридриховне только раз в год, приезжая на летние каникулы – в гости. Ходить в гости все-таки было совсем иначе. Гораздо приятнее.

В гостях я сидела не в ученической комнате, а в зале, и пока мы разговаривали, к Лидии Фридриховне постоянно подходили ученики со знакомым мне виноватым видом и с тетрадками. Она надевала очки, проглядывала, исправляла, и отсылала их на очередную отсидку. Потом продолжала говорить со мной.

С каждым визитом тон наших бесед менялся – на все более дружеский и равный. Я говорила о книгах, которые читала, об архитектуре, о городах, где побывала, о своих новых интересах. Она искренне была заинтересована. Рассказала мне о Брюгге и о Венской Опере, об отвратительной телепостановке «Белоснежка в негритянском гетто», которая ее возмутила и шокировала. Я узнала, что, оказывается, каждый месяц она выписывает из Москвы газеты и книги. Выписывает из Москвы газеты и книги! Я не знала никого, кто выписывал бы хоть что-нибудь, даже журнал «Мурзилка». Для нашего тихого городка, в котором теперь уже почти не осталось культуры – это было по-другому. Так не делали. Так не делали красивые и умные женщины пятидесяти с немногим лет, играющие в теннис и свободно владеющие пятью языками, не говоря уже о педагогике и собственных внуках. Это веяло старой интеллигенцией и старыми добрыми нравами; теперь я понимала, что значат эти выражения.

В последний раз, когда я была у нее, Лидия Фридриховна была заметно опечалена, я спросила, в чем дело.

Дочь уехала в Англию со внуками, пишет там докторскую по английской литературе, сын работает в Швейцарии, сказала она. Подошел ученик, оставленный на лето за долги по переводам, отчитался, Лидия Фридриховна отпустила его домой. Я решила перевести тему, сказала про Питер - что мне нравится его нерусскость и непохожесть на Москву. Она улыбнулась тепло: сама училась в Питере.

Потом я вспомнила Рим, римские воспоминания:

- Как должны жить и думать люди, если они каждый день видят вокруг себя не серые хрущевские пятиэтажки, а Колизей и мощеные сотни лет назад мостовые? – спросила я.

- Я не знаю, как думают эти люди, - ответила она, - но о Питере я помню одно: когда ты просыпаешься утром, и душа на самом деле поет, именно поет, и ты выходишь на улицу – вот тогда понимаешь, что такое счастье. Это когда то, что ты видишь на улице – пусть это Невский, Исаакиевский, Фонтанка, или Рим, Барселона, неважно – так вот, когда то, что ты видишь - соответствует красоте, которая у тебя в душе – это счастье.

Не знаю, почему, но я смутилась. Тонкость и неожиданность этого неявного откровения поразили меня – я не знала ее такую, не могла даже предположить… сама не знаю чего, я не могла понять, что за странное чувство загорелось внутри, но понимала, что это – важно. Стало тоскливо или, может, просто печально. Даже сейчас, когда я вспоминаю ее фразу, мне становится немного больно и по-особенному грустно. Может быть, это называется ностальгией. Но не хочу об этом думать. Просто храню то воспоминание как особенное, такое, что важно будет вспомнить через много лет.

Я попрощалась – как и всегда, на год, до следующих летних каникул. В то лето в моде было чудесное ретро, и я одевалась как барышня шестидесятых – платье с фонариками, малюсенькие туфли с круглым носом, большие очки и высокие перчатки. Ей понравилось.

А я вышла на улицу, представляя, что я – это она, тогда, неважно сколько лет назад, в Питере, Санкт-Петербурге, молодая, возвышенная, тонкая, чувствующая, не такая, как я, не такая, какие бывают сейчас. Я была на грани легкого счастья и непонятной тоски. Шла по улице, и не понимала – почему вокруг это, почему серый цвет, почему уродливые, покрашенные белой краской деревья? Мимо прожужжал троллейбус, резко затормозил, люди вышли на улицу, немолодой мужчина прокричал шоферу обидное. Я замедлила шаг, чтобы не слиться с ними. Сейчас мне хотелось быть одной.

Под одрихепберновскими большими очками оказались слезы, и я не знала точно, почему они, просто подумала, что так и должно быть.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ольга Брейнингер

Родилась в 1987 г. в Караганде (Казахстан). Окончила Литературный институт им. Горького (семинар прозы А.Рекемчука), аспирант Оксфордского университета. Работала журналистом и редактором печатн...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПРИЗМА. (Русское зарубежье), 138
КОГДА В МОДЕ БЫЛО РЕТРО (Русское зарубежье), 117
ЛЮБА ИЗ ОТЕЛЯ "КАЛИФОРНИЯ". (Русское зарубежье), 112
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru