Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Юрий Андреев

г. Москва

БИОГРАФИЯ МЕЖДУ СТРОК

Повесть
(Продолжение. Начало 2012-06-18 )

VIII

Отгремели июньские грозы, июль навалился на город неимоверной духотой. А недели мелькают – одна напряжённей другой … Компьютер из польских рук следовало отладить до отпуска, запустить новые программы, блин за блином! Формально Антон заведовал сектором, и не его эти заботы с высот зав. сектором академического НИИ. Но в реалиях можно было рассчитывать только на себя с другом Виктором, который всегда на подхвате, да ещё на энтузиазм Виталика. Сотрудники же группировались, как железные стружки подле магнита, непосредственно вокруг Олега Степаныча – «папика». Выйдя из среды учёных зачехлённого послевоенного поколения, он имел колоритную внешность, в исследованиях больше полагался на здравый смысл, интуитивно совокупляемый со словоблудием на пальцах. Будучи как бы из молодых, «папик» в группе исследователей стал ещё и ранним: лауреатом Госпремии СССР, не то при Никите, не то в осень его отставки, когда один вождь цепляется за власть, а другой заискивает перед инертной элитой. Вкупе с партбилетом та премия испекла докторскую диссертацию и отдел в институте. «Раньше были времена», – говаривал шеф, ибо далее карьера застопорилась: дважды в неделю читал лекции в престижном вузе, интриговал около академических кругов и – всё!

На новенькое у «папика» был феноменальный нюх, но как-то и почему-то с нюхом он и остался. Углядев в Антоне недюжинный талант, сочетающийся с истовостью кладоискателя, профессор по-отечески закрыл глаза на некие вольности в его общественном облике. В обход «микрошефа», своего же выкормыша, «папик» неожиданно продвинул в печать первую статью молодого учёного и дал «зелёный свет» диссертации. Обиженный ученик, впав в амбицию, взял и обвинил Антона в покушении на этичность….

Не сносить новоиспечённому вольтерьянцу головы, но тут вмешался его величество случай в лице родного комсомола. Виктор дохаживал срок в освобождённых секретарях и пребывал в поиске: к кому бы прислониться? Лаборатории как болотной тиной тогда затягивало мелкотемьем. Бывшие ученики, слегка оперившись, к сорока годам разбрелись по проблемкам.… Он сделал ставку на Антона и неожиданно получил поддержку в лице Олега Степаныча. Глас народа – глас божий! Устроив бывшему выкормышу публичную «порку», «папик» показал, кто в отделе хозяин, и на волне преобразований выделил новоявленных соратников в научную группку. А там, глянь, и Виктор, приблизившись к таинствам, положил на стол «кирпич» исследования. В дальнейшем шеф отечески опекал обоих, но обрастать сотрудниками и заниматься долго одной тематикой, ни-ни, не позволял.

Антону импонировали логичность и революционаризм Олега Степаныча, да и въевшаяся чуть ли не в печёнки благодарность по гроб жизни к учителю удерживали от выяснения отношений напрямую: что тебе, а что мне. Но сам-то он тоже далеко не мальчик – лето в разгаре, а вынужден вкалывать вроде папы Карло. Чего ради? Чтоб за убогие командировочные выудить поездку в Восточную Германию? Вряд ли, Збышек произвёл впечатление серьёзного человека, и в Польше состоялись смотрины, вопрос только в гонораре. Неужто Степаныча так припёрло, что решился использовать его втёмную в своих околонаучных играх? И наживка хороша – разом закрыть квартирный вопрос. Но, вернуться-то можно к разбитому корыту, тогда всё по новой начинать.…

Туки-тук, туки-тук – молоточками по натянутым нервам, в отпуск пора! Бурелом перелесков за мелькающими столбами, сразу видать – не Европа, Подмосковье родное. Лопасню проскочили, Серпухов скоро. Ребята обещали программы прямо на вокзал подвезти, чтоб самому в Протвино не тащиться. Вдруг перегаром за спиной:

– Только раз бывает в жизни встреча, только раз судьбою рвётся нить…

Антон, невольно вздрогнув, обернулся. У лица протянутая для подаяния рука, за ней дед в выцветшем тельнике, светлой кепке и потёртом коричневом пиджаке, словно восставший из небытия Руси 30-х. Портвейном за версту разит, левый рукав пуст и заправлен в карман пиджака, на лацкане среди медалей побрякивает эмалевый георгиевский крестик. Казалось, в его облике пласт за пластом сошлись смутные времена, спрессовавшись в единый комок из крови и грязи. Нащупав в брюках трёшку, Антон, молча, вложил её в загорелую морщинистую ладонь. Старик икнул в знак благодарности и, покачиваясь, направился дальше, топая порыжелыми сапогами по вагону, словно по черноте бездорожья. И тут, непонятно откуда, в памяти всплыл рассказ варшавского бармена…

Стоически деля со своими мужчинами тяготы научных будней, Ира совершенно забыла: необходимо дорешить вопросы с пропиской Виталика. Константин вскоре проявился сам звонком на работу:

– Где мой сын? Уехал отдыхать или ты его прячешь?

– Привезли новый компьютер из-за границы, Виталик срочно его налаживает, домой приходит очень поздно. Ещё есть вопросы?

– Успеет наработаться, – заметил Константин назидательно и, помолчав, добавил, между прочим, – хочешь, забери бумагу сама, давай встретимся хоть завтра на Китай-городе.

На фоне потемневшего от худых времён памятника героям Плевны стародавний муж выглядел колоритно – этакий бонвиван, холёный барин. По надменному взгляду Ира поняла, её недавний визит в дом истолкован как желание уступить, забыв о давнишней неприязни.

– Извини, на 40 дней не приду, через неделю уезжаем, – сразу отрезала она.

– А Виталик?

– Будет с мамой в городе, его сейчас от компьютера не оторвать.

– Что за история с дипломной практикой летом? – недовольно протянул Константин. – Где, собственно, всё происходит, в вузе?

– Антон привёз компьютер из Польши. Виталик работает у него в лаборатории, – стараясь оставаться спокойной, ответила Ира и подумала про себя: «Сейчас его понесёт!»

– С пропиской я вопрос решил, и дальше о своём сыне позабочусь сам, а тебе советовал бы заниматься им побольше, – с пафосом изрёк, кто? Костя, тот Константиныч, как прозвала она его лет тыщу назад. Неужели время всё переиначивает? Или для него, после развода, оно застыло, раз и навсегда?

Ирина на мгновенье ощутила провал под ногами, будто асфальт площадки перед памятником гренадёрам разверзся. Но тотчас выровнялся, скинув волны колебания в сторону Старой площади. А Константин продолжал напыщенно бубнить:

– Масса знакомых среди начальства в серьёзных закрытых институтах. Говорить будем на уровне не ниже замдиректора. Диплом напишет, а там и об аспирантуре подумаем. Нечего ему делать у этого…

– Ты хотел сказать – моего мужа, – не выдержав, жёстко прервала его Ира. – Смени тон, не с домработницей ремонт квартиры обсуждаешь. Сначала с собой определись, а то привык всю жизнь за спиной отца, с партбилетом на тёплой должности. И мой тебе совет, если хочешь сохранить остатки уважения сына, оставь всё, как есть.

– Ну, извини, – растерянно усмехнулся бывший муженёк, явно не ожидавший такого отпора, – хотел как лучше.

– Давай лучше решим с твоей пропиской, – взяв себя в руки, уже спокойным тоном предложила Ирина.

«Сейчас она заявит, что выпишет меня через суд. Пока не поздно, надо пригрозить в ответ, что разделю счета, повешу на свою комнату замок и буду водить, кого и когда захочу,…нет, тогда уж точно Виталик меня возненавидит. Судя по всему, он этому примаку смотрит в рот, при живом-то отце. Спасибо жёнушке, постаралась! Лучше открыть ей глаза на Антона, его тайные козни с пропиской»…– Я-то – однолюб! Не как некоторые, – кокетничая сам с собой, начал было очередную словопрю Константин…

– Не о тебе разговор. Осенью, Антон должен снова поехать за границу, – прервала Ирина. В её голосе слышались нотки гордости. – И тогда…

– Знаем мы эти командировки через дочек шефа.

– И тогда разберёмся! Не все же, как ты, однолюбы, – оглядев с усмешкой остолбеневшего Константина, она развернулась и, нарочито поцокивая каблучками, с трещинкой где-то под сердцем, пошла к метро.


IX

Прежде Антон не то чтобы жил начерно, скорее, не успевал задуматься, привыкши вне науки руководствоваться обстоятельствами и логикой одного дня. Да и перестроечные годы столько выплеснули на рядового обывателя – успевай только переваривать. На себя, правда, трудно примерить эти откровения в «толстых» журналах, хотя и глотаешь взахлёб. А тут встреча в электричке пахнула чем-то давно забытым из голодного детства.… И наитие, иначе не скажешь, с неведомой доселе силой повлекло в окрестности Волочка, к земле предков варшавского бармена.

Дом отдыха расположился под плотиной в живописной низине речки Мсты. И название местечка под стать: Мстино. Левый берег сплошь зарос осокой, на правом – песчаный плёс, подпираемый лесной опушкой. На нём двумя рядами выстроились одноэтажные дощатые домики. Дальше – асфальт тропинки и корпуса из силикатного кирпича. А наверху – волок озёр и причудливые летние дачки Академии художеств, возведённые при участии самого Репина.

– Почему передвижники выбрали именно эти места? Осели бы где-нибудь в Крыму, меж прибоя и магнолий, – недоумевал Антон, примостившись в заплетённой изумрудными косами беседке. Ниже, у самой воды, покрякивая, копошилась в камышах стайка диких уток.

– Думаю, здесь солнце другое, более русское, что ли,…свет ненавязчивый, поэтому видно далеко-далеко, – покусывая стебелёк, задумчиво поделилась Ира. – Пейзаж не будоражит абсентной иллюзорностью, он скорее настоян на лёгкой горчинке зверобоя. Часами вдыхаешь и пресытиться нельзя, раз от разу новый оттенок ощущаешь.

– Тебе под стать, – вдруг посерьёзнел Антон, привлекая к себе жену.

Август стоял жаркий, заросли зверобоя колыхались повсюду у опушек. Местным жителям крошечные нежно-жёлтые цветочки на тонких стебельках служили чуть ли не культовой травой. Её засушивали пучками и заваривали вместо чая. Антон с Ирой уютно устроились в одном из домиков на плёсе. По утрам они окунались в будоражащую теплынь речки, быстро завтракали и спешили в лес. Возвращались за полдень с охапками, тут же раскладывали и сушили в тени. Вяжущий горьковатый дух сохнущей травы волнами ходил по домику, и они сутками напролёт купались в нём. А по вечерам Ира пристрастилась пить свежий отвар зверобоя. Так улетела неделя, за ней – другая. Потом небо стало хмуриться, и жена предложила для разнообразия наведаться в город.

Помнить-то Антон помнил, что в этих краях жил до ухода на фронт дед бармена. Но откуда начать поиски? Для очистки совести посетить местную горсправку? Там их улыбчиво выслушали и посоветовали обратиться к известному любителю старины, в прошлом учителю истории. На счастье, старичок оказался дома, хотя гостей встретил без особой охоты.

«Очередные потомки старинного дворянского рода? Сколько ж их развелось за последние годы?! – ворчал он про себя с раздражением. – Опять попросят восстанавливать генеалогическое древо».

– Скажите, фамилия Водопьянинов о чём-нибудь говорит? Недавно в Варшаве я встретил его потомка, – неожиданно спросил Антон.

– Что-то знакомое, – задумался неприветливый старик.

– Я физик, был в командировке в Польше, – пояснил Антон.

Старичок переменился в лице: «Учёные из Москвы, серьёзные люди, а я их на крыльце держу!»

– Пойдёмте, расскажете всё подробно, – предложил он, чуть ли не силой таща их в дом.

Большая, светлая горница выглядела захламленной. Стены сплошь со старинными фотографиями в потёртых деревянных рамках. Кое-где вкрапления – неброские акварели, чередующиеся с этюдными зарисовками маслом. Ниже – самодельные стеллажи с кипами дореволюционных газет. Усадив гостей за стол, учитель долго всматривался в потёртый кондуит.

– Пожалуйте пока чайку с нашим брусничным вареньем, я скоро, – вдруг заявил он и удалился.

Тем временем за окнами собралась из залесья и разгулялась гроза. От заволокших небо туч в горнице незаметно стемнело. Важно смотревшие со стен купцы в сюртуках и франты в цилиндрах остались равнодушными к хлёстким порывам дождя и дальним перекатам грома, а у Антона с Ириной возникло ощущение, будто они среди теней прошлого, такого давнего, что бог весть.

…Вспышка у самой фрамуги, хлопок, будто удар хлыстом, и навалившийся гул. Снова удар молнии, отозвавшийся на этот раз дробью щелчков. Ире вдруг почудилось одинокое письмецо с засохшей фиалкой на исчерченном мелками ломберном сукне, бешеная скачка под дождём по ночному бездорожью, спешащий перестук каблуков по паркету, звяканье шпор, распахнутые двери будуара…

– Антон, стал бы ты из-за меня стреляться на дуэли? – вся в грёзах, с задумчивостью интересовалась жена.

– Как мечтать хорошо вам, в гамаке камышовом, над мистическим оком, над бестинным прудом, – но окончить тираду он не успел. Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату влетел хозяин дома.

– Нашёл! – радостно воскликнул он и потряс стопкой исписанных от руки листков. – Вы только послушайте: в самом конце девятнадцатого века проживала в Волочке девочка Даша, единственная дочка небогатого чиновника. По соседству стоял дом купцов Водопьяниновых. Было у них два сына – старший Пётр и почти ровесник Даши – Павел. Петра смолоду определили на мануфактуру по коммерческой части, а Павла, проявлявшего склонность к наукам, отец прочил в инженеры. Именно с Павлом у Даши случилась в ранней юности сердечная привязанность. И поклялись они друг другу на высоком береге Цны в вечной любви, а если выйдет разлука, ждать всю жизнь.

Вскоре Павел уехал учиться в Санкт-Петербург и как в воду канул. Видимо закрутила столица всерьёз. Прошло года два. К Даше несколько раз сватался старший Пётр. Наконец, под давлением обстоятельств согласие на брак было получено. А в следующем, 97-м году у них родился сын – Николай Петрович Водопьянинов, о чём имеется соответствующая запись в метрической книге. Но здесь история только начинается. Ещё через год объявился Павел. За участие в беспорядках он был исключён из инженерного училища и выслан под полицейский надзор в родной город. Увидев Дашу с Петром, Павел проклял обоих и от отчаяния хотел наложить на себя руки. Но сделанного не воротишь! Помыкавшись несколько месяцев в отчем доме, он не без помощи отца и брата отбыл заграницу.

Больше десяти лет о нём не было ни слуху, ни духу. Много воды утекло за это время. Ушли один за другим в мир иной свёкор и отец Даши. Управление семейным делом перешло к Петру. На стороне у него появилась зазноба. Свекровь в их жизнь не вмешивалась, привечала только внука Колю, да днями напролёт молилась о младшем сыне.

Объявился Павел снова весной 1912-го. Пётр тогда оказался в отъезде. Поздним вечером Дашу разбудила служанка, шепнув, что её спрашивает какой-то господин. В сенях темень – хоть глаз выколи. Подняв над головой керосиновую лампу, Даша обомлела. Словно из прошлого смотрели на неё родные глаза. Боль и отчаяние струились из них. Павел сказал, что стал революционером, и уже несколько лет проживает в России по подложному паспорту. Сегодня его чуть не арестовали в поезде, удалось бежать. Надо где-то отсидеться, а там – он сумеет вырваться за границу. Даша по старой памяти отвела его к матери, благо дома стояли рядом. Вернулась назад с рассветом.

Узнав о появлении брата, Пётр скривил губы, но голос ли крови взял верх или умысел, трудно судить, только через пару дней, когда Павел покинул дом, на выезде из города его арестовали. По Волочку прошёлся слушок – брат из-за жены предал брата, Каин! Как не божился Пётр, ему не поверила даже родная мать, а Даша, забрав сына, ушла восвояси под материнское крылышко, где, вот чудо необъяснимое, именно в канун 300-летия дома Романовых и родила дочь. Малышку крестили Катериной, записав на Дашину девичью фамилию; свекровь со словами «Господь простит меня» назначила им денежное содержание и перевела на внучку долю Павла в семейном деле.

Вскоре грянула великая война. Окончивший гимназию, добрый и нежно любящий мать и маленькую сестрёнку Коля выступил на фронт вольноопределяющимся. Весной 17-го Даше пришло извещение, что он без вести пропал где-то в землях, что ныне под немцами.…

Ну, а вначале 18-го с грудным младенцем на руках с каторги вернулся Павел. Звали его теперь – товарищ Минин. Был ли он отцом ребёнка, или какой другой коммунар, не знал никто. Кто его мать? Разумелось, политкаторжанка, померла в дороге от сыпного тифа. Даша приняла мальчика, чуть ли не на коленях умоляя Павла не ворошить прошлое. Но подогреваемый соратниками он жаждал мщения; Петра забрали в ЧК и вскорости расстреляли. Прямо днями, без промедления какие-то личности в кожанках и с кобурами на ляжках, убив служанку и престарелую мать, ограбили и подожгли родовое гнездо братьев Водопьяниновых….

Заговорил я вас? – отняв бумажные листки от очков, обвёл взглядом Ирину с Антоном старик. – Отдохните! Минута молчания, как теперь говорят.

Он принялся подливать в остывший чай настой из медного чайника. Воцарилась тягостная пауза.

– Вы, будто пряха опытная! – вдруг заметила Ира. – Из спутанной кудельки прошлого незаметные простому глазу ниточки вытягиваете! И вытыкаете так тонко, что на полотне историческом не только сами вехи, но и узоры вокруг можно разглядеть!

Старичок ожил:

– Между прочим, по слухам, расстрельщик этот ещё до войны со служанкой купеческой сожительствовал. А по приезде Павла та испугалась, и меж них разлад вышел. Его самого быстро поставили к стенке: он признался в ограблении и убийствах и выдал сообщников. Именем революции всех приговорили к расстрелу. Дело подробно освещалось в местной прессе. – Старик сделал паузу и поднял глаза. – Лет десять назад я изучал революционное движение в Волочке и наткнулся на эту историю в подшивках старых газет. Поспрашивал старожилов. Многие хорошо помнили эту семью.

– А дальше? – воскликнули Ира с Антоном в один голос.

– Видимо, после убийства брата и матери соратниками в Павле что-то сломалось. Он не занимал высоких постов, женился на Даше, и они тихо жили с двумя детьми в доме, где когда-то провели ночь. Кто изломал жизнь? Вот и мальчика назвали по-революционному – Дамир, а не помогло: вскорости Павел умер от чахотки. Девочка, крещённая Катей, с братом покинули Волочок. Сначала она вышла замуж за красного командира, Дамир уехал следом в военное училище. Говорили, после войны он в Москве дослужился до больших чинов. Похоронив мать, Даша осталась одна и всё ждала, что вернётся старший сын, что от Петра – Коля…

Гроза давно откочевала, но небо не светлело, погода испортилась, надолго ли? Однако, пора и честь знать.

– Теперь ищите в Москве Дамира Павловича Минина. Ему сейчас 70. Должен быть ещё жив.

«Что-то давнее, знакомое, – мелькнуло у Антона. – Обязательно надо вспомнить».

Поблагодарив старика, они поспешили к автобусу. После двух недель жары на улице заметно похолодало.

– Надо к нему ещё заглянуть и поблагодарить потолковее, неказённо, – произнесла Ира, прижимаясь к мужу. Её дрожь передалась Антону.

– Конечно. А сейчас давай что-нибудь возьмем для сугрева? – предложил он. – В душе холодрыга, а на улицах, вообрази, – туман с сосульками! Где мой вполне приличный коньяк?

Под утро Ира проснулась от тянущей боли и, вставая, на мгновенье потеряла сознание. Пришлось срочно будить мужа. Пока он разыскивал местного лекаря, жене немножко полегчало:

– Я потерплю до дому. Давай, лучше вернёмся в Москву?


X

По приезде её сразу уложили в больницу. Едва ли не впервые за двенадцать лет Антон ощутил беспредел одиночества. Квартира, и даже комнатушка, где лелеялось довольно долго это одиночество, теперь казались чужими. Голова от мрачных мыслей ходила ходуном…

Ире пришлось тоже не сладко: говоришь своим мужчинам, что застудилась, ничего страшного, поколют и пройдёт, но сама-то как врач понимаешь – может, это звонок и дальше всё окажется ох! как не просто. Наконец, через пень-колоду, но её выписали. И надо же! Дома – неприятный сюрприз: с виноватым видом Виталик сообщил, что отец убедил делать диплом в закрытом НИИ, связанном с космосом. Собеседование – формальное, допуск важней всего. И Виталик заколебался.

– Не будем вмешиваться, – предложил Антон. – Он уже взрослый, и лучше нас разберётся, чего хочет?

– Константин просто морочит сыну голову, а заодно и нам готов досадить, – зная подоплёку происходящего, возразила мать. Ей было страсть как обидно за Антона. – Если сейчас этот финт пройдёт, дальше нас оба ни в грош не будут ставить.

«Она права, – думал Антон, – отреагировать необходимо, но так, чтобы не выглядело банальным сведением счётов».

Начинался сентябрь. Москва кипела после отпусков; молодая новая кровь провинциалок с загорелыми коленками пялилась в глаза. Подошла пора решать с поездкой в Германию. Летом с «папиком» толком поговорить не удалось, а предложение Збышека, как ни крути, всё-таки смущало. С Олегом Степанычем они столкнулись неожиданно в столовой института. Тот, как всегда, был в курсе последних новостей отдела и повёл Антона к себе.

– Вы что, повздорили с Виталиком? – спросил он, плотно закрыв дверь кабинета.

– Это инициатива его отца, – нехотя ответил Антон и, перехватив недоумённый взгляд, коротко посвятил шефа в события.

– Мне после беседы с Виталиком звонил начальник отдела того института, – откровенностью на откровенность ответил Олег Степаныч. – Конечно, он найдёт причину для отказа, но лучше ситуацию спустить на тормозах. Давай, я поговорю с Виталиком сам. Постараюсь объяснить, что получив допуск, он на много лет станет «невыездным», а в наше время это большая глупость.

«Ох, и мудёр отец родной, – невольно подумалось Антону. – Как бы мы жили без тебя?»

Выдержав небольшую паузу, шеф уже совсем другим тоном перешёл к делу:

– Срочно оформляй документы в Германию. Збышеку отдадим пушку, которая ржавеет у нас в лаборатории, для их университета хватит. А новую разработку повезёшь в октябре немцам. Пока там соберёте и запустите – я подъеду. Когда вернёшься, срочно сядь писать докторскую.

Заметив недоумение на лице Антона, добавил:

– В Спецприбор передавать ничего не будем. Похоже, у государства нет больше денег на фундаментальную науку. Придётся вертеться самим вокруг прикладных задач.

Сразу свалилось столько новой информации, что сначала её следовало переварить. А тут ещё секретарша:

– Звонили из первого отдела, за вами должок .

– Я написал перед Польшей! – с неудовольствием парировал Антон. – Чего ж ещё?

– Ничего не знаю!

– По правде, если семьдесят лет со шпионами боролись бы с помощью анкет, Москва накрылась бы давно медным тазом.

Выйдя за ворота, он немного успокоился: «Из-за двух-трёх никчёмных строчек и Германия, и защита, и дальше – всё полетит к чёрту, ибо подписант должен быть уверен в человеке, посылаемом за кордон.… Во мне!» – вяло возмущался Антон, волочась по ул. Вавилова.

В магазине «Академкнига» он слегка успокоился. Мысли свернули в привычную колею. От завала новых поступлений глаза разбегаются: Набоков, Платонов, и нате вам – Ницше!

Ницше, Ницше…Антона вдруг озарило: его дореволюционным изданием на русском и немецком помнится, кичилась в далёких 60-х подруга тех «дней суровых» Маринэ. И «Лолиту» с «Доктором Живаго» издательства «Посев» доставала с полки пощупать и понюхать. Он тогда вдруг осмелился и открыл наугад томик Ницше: «Ты называешь себя свободным, я хочу услышать господствующую мысль твою, а не то, что ты избежал ярма». В ответ долгий вопрошающий взгляд…

Её отец занимал высокий пост в ведомстве внешней разведки. У него было какое-то чудное имя, Маринэ ещё шутила:

– Даёшь мировую революцию! Моему предку стоит памятник на Лобном месте!

«Да, она – Маринэ Дамировна, отец Дамир Павлович Минин. Неужто тот самый, из Волочка? По возрасту подходит. У Антона аж заломило в затылке! Выскочив, как ошпаренный из магазина, он упал на лавочку. Двадцать лет стараться всё забыть, и – ведь удалось! Но сейчас вдруг выясняется, что пути-дорожки давно минувших дней, каким-то боком, переплелись с житием его, Антона Кузьминского. И придётся опять ворошить собственное прошлое.…Может, вернуться в институт, как-то дописать автобиографию и снова забыть? Ведь жили с Иришей без этого столько лет,… – Антон почесал в затылке. – Однако, некрасиво выходит. Варшавский бармен, да и старичок-историк смотрели с такой надеждой. Для них учёный-физик нечто вроде верховного судии, ищущий истину вне сиюминутной конъюнктуры и карьерных соображений.… И старший брат генерала-чекиста, вольноопределяющийся Коля заслуживает достойного вспоминания и упокоения в родной земле. Непонятно, кстати, почему некоторые, невесть откуда взявшиеся соотечественники, узурпировали это право?

– Что-нибудь с Виталиком? – встретила жена.

– В историю вмешались высшие силы в лице Олега Степаныча, – шутливо ответил Антон. – Справедливость, видимо, восторжествует. А я скоро освобожусь от бремени. – Она подняла удивлённые глаза. – «Папик» распорядился, чтобы после Германии сел писать докторскую.

– Слава богу! – Ира согласно кивнула.

Помедлив и набрав в лёгкие побольше воздуха, Антон вдруг спросил:

– Помнишь наши недавние исторические разыскания в Волочке. Я думаю, дитя политкаторжанки, он же сынок революционера Павла, оказавшегося в осадке: Дамир Минин – отец моей первой жены.

Что-то с шумом упало и, вспыхнув, лопнуло, в комнате стало темно, хоть глаз выколи…

О прежней личной жизни мужа Ира знала мало, да и не старалась особо вызнать. Нутром женским сразу почувствовала – она у него первая, девчонки не в счёт. Когда стали встречаться, на правах старшей бережно и вдумчиво старалась наверстать упущенное обеими в ранней молодости. Череда тех встреч, подводила черту под прошлым и врезалась в память навсегда.

…Декабрь 76-го, в канун очередного календарного праздника слякоть поздней осени внезапно, без увертюр сменила зима. Они с Антоном уже не могут не видеться каждый день. Сначала идут в кино, чаще в «Ударник»; а после фильма до глубокой ночи бродят, взявшись за руки, среди заснеженных особнячков, заново открывая для себя старое купеческое Замоскворечье, с уютными церквушками и разноликими маковками куполов. Обоим кажется, что они снова в невинной юности, и любая иная близость кажется излишней. Но приходит час расставания, и обнимаются так, что захочешь – не разорвёшь, губы чуть не до боли впились в губы, словно видятся в последний раз. Что же удерживало Иру переступить последнюю черту. Может, печальный опыт поселил сомненье в душе, и потому хотелось увериться: сказке тоже быть?

И вот, наконец, Новый год. Увертюрой к долгожданной сказке блестят и кружатся снежинки в нескончаемом вальсе. …Раньше, она оставалась денёк-другой покататься на лыжах, да и просто подышать подмосковным воздухом на даче Н.П., куда на каникулы привозила Виталика. Позднее, когда возвращалась в Москву, на дачу приезжал общаться с сыном Константин. Но в этот раз Иру, как магнитом, сразу потянуло обратно – «мама нездорова». Свёкор, догадавшись о причине «болезни мамы», препятствовать не стал…Шальная, она ворвалась в квартиру, вся в ожидании новогоднего чуда новой жизни. И не дождалась! Антон не звонил. Тогда она сама набрала номер академической коммуналки. Какое блаженство – он дома! Голос больной, но готов лететь хоть на крыльях.

…Она привела Антона к себе, как казалось, навсегда, на всю оставшуюся жизнь! Похожего наслаждения от обладания друг другом ни он, ни она не испытывали ранее – ничего стыдного и никаких запретов; а временами казалось, что тела вовсе не тела, а нечто поднебесное и царственное, живут вне рассудка, говоря на им одним понятном языке. Ели и спали урывками, но всё кончается – и праздники, и увертюра новой жизни, пора расстаться, хоть ненадолго!

– У меня такого никогда ни с кем не было, – закутывая Антону шею шарфом, тихо сказала Ира. – Ты – первый и единственный, но пойми: у меня сын, без него я…

– Только не оставляй меня, а то я пропаду, – неожиданно умоляюще простонал Антон, не поднимая на неё глаз.

Оказалось, у приятелей в новогоднюю ночь он повстречал давнюю знакомую Капу, для друзей Алину-Капитолину. Она постоянно обитала в Подмосковье, и связь вяло тянулась уже бог весть сколько. Друзья пробовали, хотя и безуспешно, если не поженить, то хотя бы соединить как-то.… Но Антон всякий раз противился.

– Она жила у тебя? – стараясь оставаться спокойной, перебила Ира.

– Нет-нет, мы периодически встречались у её подруги – Ленки, жены Виктора, того, что со мной работает. В последний раз – прошлым летом поболтали о том, о сём накоротке. Я и думать про неё забыл.… Сначала Алина озабоченно посетовала, где пропадал, а когда пробили куранты, вдруг подняла бокал за новую семью и заявила о каких-то правах, – Антон понуро смолк, ёжась от воспоминаний.…Наконец, собравшись с духом, поведал конец истории:

– Приняв молчание за согласие, нисколько не смутившись, Алина принялась болтать с подругой о пустяках. Вдруг Виктор, прихватив со стола бутылку, подмигнул:

– Выйдем на кухню, покурим!

Уже с год бросивший курить Антон недоумённо поплёлся за другом.

– Она залетела по осени, мужик – с положением, но женат; думала: ради неё семью оставит, а он взял и послал её ко всем чертям. Теперь ищет в кого вцепиться, – разлив водку по стопкам, раскрыл Виктор коллеге глаза. – Если хочешь жить – делай ноги, пока не поздно!

Еле-еле сбежавши, Антон сперва облегчённо вздохнул, потом, вспомнив, что скоро у него защита, и зная хватку Капы, впал в депрессию…

«Действительно, рано или поздно пропадёшь, если будешь якшаться накоротке с кем не попадя, – с горечью подумала тогда Ирина. – Неужели все мужчины одинаковы? Вот он, пресловутый деготь в бочке мёда»…

«Ишь, выискалась, принцесса на горошине, – с ехидцей возразил её внутренний голос, – только что двое суток кряду облизывала мужика и млела от счастья. Он же не монахом до тебя жил. Принимай, какой есть»…

Скрежет тормозов, напомнив о бренности всего земного, в один миг выудил Ирину из памятного омута. Она в испуге оглянулась: горит красный сигнал светофора, Антон с растерянным взглядом на другой стороне улицы. «Почему он молчал столько лет? – дождавшись подмигивания зелёного, недоумённо задумалась Ира. – Скрывал фиктивный брак ради прописки и комнаты? И зачем сейчас вдруг заговорил? Узнав, что стал ездить заграницу, люди давно минувших дней объявились и припугнули, чтобы склонить к чему-то незаконному…»

«Эк, хватанула, – возмутился внутренний голос. – Меньше телевизор смотри, а то одни жулики кругом мерещатся. Вспомни, как мать Константина величала тебя за глаза молодой хищницей, охмурившей её совсем невинного мальчика ради профессорской квартиры.… Зато теперь на великовозрастного сыночка ни одна приличная женщина не зарится».

Ирина вздохнула: «А на что Константин намекал?»

«Откуда это известно самому Константину? Обращались с матушкой в справочное бюро?»

Она бросила на мужа умоляющий взгляд: «Ну, не молчи, скажи хоть что-нибудь?»


XI

Заходящее аж за пятиэтажными коробками солнце било в глаза. В его лучах змеились, уходя за бугор, трамвайные рельсы улицы Вавилова: с ними она выглядела немного провинциальной и неказистой.

– Как на Страшном Суде, – вздохнул Антон. Его внезапно прорвало:

– Я тогда учился на IV курсе. Три дня в Долгопрудном, остальные – на базе НИИ в Москве. В 60-х Физтех окружала легенда, один небрежно приколотый на свитер значок чего стоил! Даже барышни из МГИМО и с филфака сами проявляли к нам стойкий интерес.

… «Не пиши, не пиши ты мне писем, пожалуйста! Дело есть, и его я ей-богу, не выдумал!»

Сашуля, что сейчас в Спецприборе служит, был вхож в этот «бомонд» девиц на выданье. Одесситы склонны к хохмам и авантюрам. Женившись сам, он стал вовлекать в узилище друзей. В одной из тогдашних шумных кампаний меня познакомили с девушкой. Она не выглядела крокодилом, заканчивала романо-германское отделение филфака и представлялась очень умной, начитанной, ну, и просто обменялись телефонами! В тот вечер я даже провожать её не пошёл...

Через пару дней Маринэ позвонила первой. Встретились у филфака на Моховой, в Манеже какая-то выставка, потом я позвонил. Оказалось, она живёт у Аэропорта в большом сером доме. Как-то недели через две Маринэ привела меня к себе познакомить с родителями. Хорошая сталинская квартира, мебель красного дерева, на стенах старые картины в золочёных багетах. В гостиной маман, чопорная дама с восточной кровью, потом из кабинета показался в генеральском мундире папа с юлившим подле адъютантом. По вскользь брошенному взгляду сразу стало ясно: у него на дочь хозяина собственные виды. Узнав, кто и что я, они попросили здесь больше не появляться и не морочить голову их дочери. А я и не собирался, воспринимая её, как знакомую. Но Маринэ оказалась девушкой с характером. На следующий день она позвонила, и мы… продолжили встречи.

После первоапрельского вечера она даже заглянула в общежитие, будто бы оценить наше мужское житьё-бытьё? Иногда дух свободы опьяняет так, что кафельного пола в шашечку или синей масляной краски на стенах просто не замечаешь. Особенно, когда вокруг умные ребята с чайниками в руках, обращаясь, друг к другу – отец и мужик, спорят об элементарных частицах и термояде, из комнаты напротив стонут Маккартни с Ленноном: «О май, дарлинг, плииз билив ми…», а в конце коридора зовущий вкрадчивый голос: «Шарманка-шарлатанка, как сладко ты поёшь, шарманка-шарлатанка, куда меня зовёшь…».

Всё это так романтично! За окном совсем близко парит дирижабль, на фоне вековых берёз проносятся, перестукивали колёсами, электрички, их хриплые гудки зовут в неведомую даль…

Не вполне осознавая, какой сюрприз ожидать дальше, Ирина просто кивала головой.

– Скорее всего, девочке захотелось вырваться из дома. В тот же вечер по пути к Новодачной Маринэ предложила «сочетаться браком» с условием, жить отдельно от стариков. Первоапрельская шутка?

…«Я тебе не отвечу, не из милости и не из жалости, я давно ничего не писал, кроме формул и выкладок!»

При следующей встрече Маринэ уверила, что осенью должна ехать на стажировку в Германию, поэтому нужно поспешать с замужеством.

– Родители сватают за какого-то, противно даже слышать! – словно уговаривала она. – Жить пока можно в комнате тёти Кати на Ленинском проспекте.

– И дремавшая чувственность, заглушив голос рассудка, проснулась – с ревнивой ноткой в голосе вклинилась в монолог Ира.

Антон бросил на неё осторожный взгляд:

– Я по-рыцарски решил спасти её от родительского произвола, а в этом плане она была довольно спокойной, мы даже целовались не часто, больше о чём-то рассуждали, спорили. Тогда я жил в мире научных идей. Казалось, вот-вот и только мне откроется нечто глобальное. А тут – общага, вечно немытые тарелки, запах, чуть не «чапаевских» стоящих носков. Захотелось тишины, домашнего уюта.

В начале мая на станции Вербилки по Савёловской дороге нас зарегистрировали в местном сельсовете. Потом застолье в студенческом кафе, а под вечер уже были в комнате тёти Кати на Ленинском. Родители это событие проигнорировали. Через пару месяцев у меня случился стройотряд, а в начале сентября Маринэ отбыла на стажировку, где она и исчезла навсегда так же внезапно, как и появилась…

«Напиши, напиши мне письмо, пожалуйста!»

Долго ли, скоро ли, помню только, меня разыскал сам генерал. Показав бумагу с её письменным согласием, Дамир Павлович спокойным тоном предложил на выбор: развод, и меня оставят в покое с постоянной московской пропиской в этой комнате или армия и «волчий билет».… Что бы изменилось, скажи я нет, мне ничего от вас не надо! Он бы просто не поверил, поскольку привык верить лишь низменным страстишкам. Помню, как в стопоре отдал ему паспорт и свидетельство о браке и написал под диктовку слова о разводе. Так что, как «сочлись» браком, так и «разочлись» им же.

Папа распорядился:

– Поживёшь пару недель по студенческому билету, а к концу ноября сходишь в милицию и заявишь о потере паспорта. Тебе выдадут новый, чистый с постоянной пропиской. И забудь обо всём, – добавил он напоследок. – Ничего не было!

– Тётя Катя здесь появлялась редко, при виде меня только, молча, вздыхала. В то лето, когда мы с тобой поженились, она умерла.

«Ты и сейчас живёшь в обнимку с научными идеями, мой Антон, – с грустью подумала Ира. – А народ московский, знай себе, мельтешит в своей житейщине»…

Они не заметили, как миновали Черемушкинский рынок.

– У тебя фотокарточка хоть осталась? – вдруг поинтересовалась жена.

– Была где-то одна, фотограф из сельсовета делал, вторую Маринэ прихватила с собой.

Впереди замаячила улица Гарибальди.

– Ой, как я устала с непривычки от каблуков, – почти простонала Ирина. Облегчённо выдохнув, Антон подхватил жену на руки и бережно, будто познакомились только вчера, понёс по бульвару. Она в ответ нежно коснулась пальчиком его лба и, словно прорисовывая наново лицо, провела вниз через нос к подбородку. Затем, окинув своё произведение одобрительным взглядом, уткнулась в плечо.

Вечер выдался тёплый, спускаться в метро не хотелось. Антон поднял голову и замер. Образуя причудливый узор в лучах заходящего солнца, над Царским селом в Черёмушках полыхала кучка облаков. В центре, словно на древней камее поочерёдно наливались багрянцем два профиля – мужской и женский.

«Что-то похожее показывала польская цыганка в последний вечер в Варшаве», – вспомнилось ему. Солнце, между тем, укатилось, обсевши в очаковских дворах, картинка потухла. Антон выдохнул облегчённо.

– Я отыщу номер их домашнего телефона, – почуяв, что отлегло, спокойным тоном сказал он жене. – Но, думаю, пока не звонить. Вместе поищем. Может, что на Ленинском осталось от тёти Кати?

– Давай лучше в субботу-воскресенье покатаемся на машине? Мы в Сергиевом Посаде давно не были, – загорелась жена. – По пути в Радонеж заглянем – в источник окунёмся, святой водой умоемся.

– Уже искупались в августе, – с опаской напомнил Антон. – Кстати, как, что у тебя?

– Как у девицы на выданье. Хоть по новой начинай.

– Ну, дай-то Бог, – опять вздохнул он, пока не в силах понять: добро или зло для их семьи поднялось с житейского дна взбаламученной мимоходом реки Водопьяниновых?

Дома, стараясь не глядеть обоим в глаза, Виталик радостно объявил, что сейчас, только что с ним беседовал Олег Степаныч и убедил не идти в закрытый НИИ, а послезавтра, в понедельник, весь курс отваливает на картошку. Очевидная развязка, Константина осадили…

«Вот и квиты! – тешил себя Антон. – А то «связанный с космосом», договорился, и без спекуляций именем Н.П., наверняка, не обошлось…».

Руки почти инстинктивно потянулись к полке, где мирно пылились труды июньской конференции по плазме; жена удалилась в спальню и уснула, едва припав к подушке. «Завтра надо пораньше поспеть в институт патентной экспертизы», – соображал Антон и не сразу расслышал:

– Антон, Антон…меня только что укусил чёрный кролик!

Супруга напоминала о своём существовании. …Просыпаясь и протягивая руку, она жаловалась с детской непосредственностью:

– Мы с тобой приехали на дачу, я гуляла по лужайке, а он, кролик, подкрался сзади, подпрыгнул и укусил мою руку…. Я стала звать тебя на помощь.

«Вот те на! Выпустили наружу демонов воспоминаний и сглазили-таки её, – подумал Антон, целуя, якобы укушенную ладонь жены. – Надо срочно что-то предпринимать».

Пропуск в закрытый фонд патентной библиотеки дождёшься, когда рак на горе свиснет. Внезапно, в проходе, бог мой! – давно забытое, но узнаваемое лицо. Длинные точёные ножки на высоких шпильках победно рассекали пространство. Изящная фигурка плыла между рядами.

«Алина-Капитолина! – не решив, радоваться или смываться поскорее, узнал Антон. – Совсем не изменилась».

– Сколько лет, сколько зим! Хорошо выглядишь, ни одного седого волоса», – игриво произнесла она, подойдя почти вплотную и усевшись напротив. В носу защекотало от волнующих французских духов. – Слышала, по заграницам стал ездить. А я теперь, вот, занимаюсь патентной экспертизой.

«Ну, конечно, с женой Виктора когда-то были лучшие подруги, – промелькнуло у него. – Наверняка связь поддерживают».

– Как ты живёшь? – осторожно спросил Антон.

– Была замужем, теперь свободная женщина. Квартиру в Сходне оставила брату. У него двое детей. Сама живу в Химках, в кооперативной трёхкомнатной – с мамой и дочкой. А у тебя, слышала, своих детей нет? – В её голосе прозвучала бравада. – Хочешь как-нибудь встретимся, былое вспомним, ведь не чужие, – неожиданно предложила Алина. – Или ты свою Ирочку боишься?

Антон улыбнулся:

– Зачем?

В ответ её глаза блеснули зло:

– Забыть никак не можешь? Ну, пошутила тогда, а ты испугался? Кстати, мог бы найти моложе и без довеска. Чем я тебя не устраивала? Распустил нюни, а она пожалела и держит теперь у своей юбки. Даже ребёнка тебе не родила. Живёте головами в облаках, как юродивые. Помяни моё слово, спохватишься, а уж поздно будет.

Улыбка сошла с лица Антона, и стало жаль… Себя или Капу?

– Вот и поговорили. Лучше поздно, чем никогда. Ладно, пойду, – нарочито спокойным полушёпотом произнесла она. – Наверно, больше не увидимся? Никогда не понимала, что у тебя на уме?

«Да, матушка, сон в руку, – подумал он, провожая взглядом изящную фигурку. – Роди тогда Ира, сейчас бы говорили: загубила твою карьеру».

– Кузьминский, ваш пропуск готов, – выглянула из окошечка дама, явно не ценившая свежий воздух.


XII

Антону был чужд академический снобизм. В закрытых лавочках мыслило не меньше толковых ребят, самовыражающихся заявками на изобретение, которые затем горами оседали в чуланах за семью замками патентной субординации. И чтобы перелопатить эти горы, у него всего-навсего несколько дней. Уже стали нетерпеливо постукивать каблучки дежурной, а Антон всё бродил среди стеллажей. И вдруг – заявка 60-х годов! Как вы, простофили, думаете подольше сохранить зерно? Вы не умеете думать, сквозило между строк учёного, а вот я знаю такое.…Какое? Облучать зерно пучками частиц. А как – не скажу! Плакать или смеяться?

«Разработали, не нашли применения, и дальше авторского свидетельства дело не пошло». – Пролистав заявку до конца, он утвердился в убеждении, что всё достаточно примитивно. Но «на пальцах» особенности процессов схвачены правильно.

«Чем это может мне грозить? Скажут на защите докторской: знал и не сослался. Кинут чёрный шар?» – В носу защекотало от пыли, Антон даже невольно расчихался, нарушая тишину патентного болота. – «Прошвырнусь по набережной до Воробьёвых гор, на свежем воздухе думается лучше».

Устремлённый ввысь главный корпус университета вернул ощущение спокойствия и уверенности в себе: «Давай рассуждать здраво. Ты не Гусев из «Девяти дней одного года». Плазму получают и исследуют давно, «железа» настрогали достаточно. Попасть пальцем в небо практически без вариантов. Но и докторскую надо защищать!

…Первая установка тянула на пределе: пучок разваливался. Сейчас собрали более мощную. Её геометрию рассчитывали на компьютере.… Если снова фиаско? И опять до следующего лета продвигаться вперёд методом научного тыка? И так из года в год, пока не превратишься в раба примитивных идеек!»

Облака закрыли солнце. Потемнели лужайки перед университетом. Тьма хлынула сквозь смотровую площадку, прокатилась по верхушкам деревьев и затопила лежащий внизу, в обрамлении реки, город… Миг, и одинокий лучик, пробив облачную толщу, несмело осветил гигантскую чашу Лужников. Сверкнули купола Смоленского собора Новодевичьего монастыря. Лучик заскользил дальше, и Антона охватило ощущение, что долгожданный ответ где-то рядом.… Не этой ли весной попалась статья одного теоретика? Задачка рассматривалась по обычаю абстрактная. Однако вывод интересен: состояние, в котором находится та или иная субстанция может выбираться ей самой. Тогда, казалось, здоровый скептицизм взял верх…

Подспудно копившиеся в последние годы мысли стали пригоршнями выплескиваться наружу. Дело-то не в том, лучше или хуже программа расчёта оптики. Истина гораздо глубже, и главное – неоднозначнее, чем представлялось. Одним шапкозакидательством да оценками на пальцах не одолеешь.

– О море, море, море, море, море, море мо…

Откуда-то из-под сени неухоженных лип и клёнов парка крикливой сиреной нёсся гнусавый голос «итальяно». Антон в раздражении повернул голову, чтобы выявить источник звука. К парапету карабкалась стайка вымокших студентов, будоража магнитофоном первозданную тишину. Настроение охотника, изготовившегося накрыть сеткой удачи синюю птицу, вмиг испарилось. Природа делится тайнами неохотно и всегда требует чего-то взамен.

Лёг он только под утро. Перевозбуждённый мозг никак не хотел отключаться. Вдруг словно наяву возникла Таганка, он поднимается по Народной к Большим Каменщикам. Из-за белых домиков проглядывает часовенка. Дверь приоткрыта, Антон заходит, его ведут в подземелье. Одинокая келья. Под самым потолком оконце в кованой решётке. За столом монах в рясе, с чёрной окладистой бородой и глазами артиста Баталова,… Что за чушь?

– Ты на верном пути, – живо сообщает монах. …

Келью заливает слепящим светом. Монах улыбается:

– Жди известия, – выкрикивает он вдогонку Антону, попятившемуся восвояси.

«Чёрный монах явился и зовёт за собой »,… – не вполне очнувшись от сна, Антон рывком сел на постели. Рядом тихо посапывала жена. «Чертовщина какая-то», – подумал и опять провалился в подземелье до полудня, ничего не помня, кроме кованой решётки.

Настойчивое жужжание, видно ненароком разворошил осиное гнездо. Где-то рядом пробивается голос Иры:

– Он ещё спит, лёг под утро, я обязательно передам.

Антон в тревоге проснулся: белый день, муха бьётся между оконных стёкол.

– Я вчера ездила в Первую Градскую и заглянула в церковь на Донской, – подала голос жена. – Батюшка вычитыванием снимает сглаз, но молитва лучше действует на крещёных. Давай сходим завтра, покрестимся. Говорить пока никому не будем. – И обняла мужа за плечи.

Раньше Антон отшутился бы, но сон прилип, разворошенное гнездо и монах не давали покоя.

– Хорошо, – покорно согласился он.

– Крестики и рубашки тебе и мне я уже купила, остальное подскажут в храме. Надо только обоим не есть до утра скоромного.

Антон чувствовал себя разбитым вдребезги: вчерашняя мозговая атака даром не далась. Два раздражителя, какой перетянет? «Из-за сиюминутных научных амбиций бросить запущенные установки и, забыв о Германии, начать заново? Как это объяснить шефу и, наконец, Ире?»

– Посмотри, у меня грудь увеличилась, новый лифчик мал, – внезапно позвала она из ванной. Там вовсю шла генеральная репетиция крещения.

Прислонившись к двери, он с улыбкой поглядел на жену в зеркало:

– А что? Придётся раздеваться догола и окунаться в Иордань?

– Только до пояса, но мужчинам этого не понять, – увернулась Ира.

…Говеть до утра оказалось гораздо сложнее, чем представлялось вначале. Как два заговорщика они бродили по квартире, исподтишка подглядывая друг за другом. Несколько раз то один, то другой, крадучись, подходили к холодильнику, воровато оглядывались, но в последний момент брали себя в руки. Антон не выдержал первый.

Встав с постели, он сделал два решительных шага на кухню, и вдруг, вернувшись, достал с полки недавно приобретённую на книжной толкучке библию: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, … и прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…».

– Читай, читай дальше, – зашептала Ира, прижимаясь к мужу…

– Произнесите три раза: отрекаемся от сатаны, …а, теперь – дуньте, плюньте,…

Они стояли среди новокрещёных, со смирением выполняя указания священника. Рядом – сплошь крёстные отцы, державшие на руках голеньких деток. Только что всех трижды провели вокруг аналоя. Батюшка поглядывал с нескрываемым любопытством: «Что подвигло эту интеллигентную пару на столь необычный шаг? Супружеская измена? Или в размеренной жизни возникло нечто, рационально необъяснимое, явив собой предчувствие грядущих перемен? В смутные времена одни стремглав бегут, куда попало, другие интуитивно тянутся к богу».

Таинство крещения достигло апогея: начались погружения в купель. Своды храма огласил разноголосый хор похожих на мокрых воробышков, рыдающих от испуга малышей. Антон с Ирой стояли, чуть ли не последними, и, казалось, про них забыли.

– И кто же вас, матушка, осмелился сглазить? – почти всерьёз посетовал священник, подойдя, наконец, к супружеской чете. – Кстати, как водичка? Не обжигает?

Решив до конца снести муки таинства, Ира лишь отрицательно качнула головой.

Священник повернулся к Антону:

– Не допускал ли, сын мой, греха прелюбодеяния, и даже в помышлениях? Покайся, повинную голову, и меч не сечёт.

– Каюсь, батюшка, – произнёс Антон с прохладцей, косясь на поблёскивающие в его руках ножницы. – «Сейчас последуют локоны на память. Неужели нельзя обойтись без этой ерунды?» Ожидая около часу некого откровения, он был слегка шокирован обыденностью обряда.

Принарядив окрещённых детишек, родители, не спеша, с сознанием исполненного долга, стали расходиться. Священник поманил к себе Ирину. Антон потихоньку успокоился, вспомнив, как ещё при Брежневе они поехали в Загорск, где буквально нос к носу столкнулись с молодым коллегой по институту. Тот тайком клал земные поклоны мощам Сергия и, заметив растерявшегося Антона, аж побелел от страха… «Деды и прадеды крестились, а не глупее нас были. Что в этом предосудительного или постыдного? – размышлял он, поглядывая на жену, послушно шепчущую за батюшкой слова молитвы. – Да и интеллигенция, в основном, выходцы из духовного звания».

Дома их с нетерпением поджидал Виталик.

– Звонил отцу, сказал, что паспорт на прописку отдал, сам появлюсь в начале октября, – сообщил он матери.

– А как быть с дипломом?

– Мам, они с бабушкой живут в прошлом. Я ему – перестройка на дворе, люди по заграницам стали ездить, а он мне – лекцию о патриотизме. Короче, остаюсь делать диплом у Антона.… А вы что? В церковь ходили? Хотите повенчаться?

– Риторический вопрос!

Ирина обратилась к Антону:

– Доставай кагор, разговеемся, – и пояснила смущённо, – зря, что ли, почти сутки мучились?

– И крестики обмоем, – радостно поддержал Антон.

Тягучее как кровь вино переливалось в бокалах оттенками граната.

– Виктор не звонил? – неожиданно спросил Антон Виталика. Тот по верблюжьи мотнул головой.

– Совсем закопался на даче. Завтра в первой половине дня Олег Степаныч ждёт. Да и я на всю неделю остаюсь один решать головоломку.

Какую – сам представлял туманно.


XIII

Пережёвывать прошлое, повторяя его азы, Антону не хотелось, но предстояло определиться с некстати всплывшим авторским свидетельством. Назавтра им с Виктором тон задала реакция шефа:

– Наплевать и забыть!

Антон был настолько обескуражен, что в замешательстве умолк.

– А ты записал: кто и что? – неожиданно вернулся из беспамятства «папик» и, взяв бумаги, стал пристально изучать перечень авторов.

– Я знал этого Ивана Васильевича Линёва, вместе начинали, – ткнул пальцем в строчку. – Колоритная фигура, родом откуда-то из под Нижнего, этакий колоритный горьковский босяк, зато как Гурген Аскарьян, фонтанировал идеями. Гурген одним из первых указал на связь коэффициента преломления с интенсивностью лазерного луча. Теперь нелинейная оптика – целое направление, а на Нобелевскую премию тогда не выдвинули. Видно, фамилия подкачала! Я слышал, американцы хотят сейчас промашку загладить.

Запалив очередную сигарету и сделав глубокую затяжку, Олег Степаныч без видимого перехода продолжил:

– Иван несколько лет кочевал по Москве, жил то у одной, то у другой подружки и вдруг исчез. Говорили, подался в свои края, в какую-то сверхсекретную лавочку.

Сигарета почти догорела, шеф, скрывая волнение, затушил её в пепельнице:

– На этой неделе у нас гости из Варшавы, я пока наведу справки. А сейчас, извините господа, спешу на учёный совет.

«Странно, – подумал Антон, выходя из кабинета, – раньше при подчинённых он не позволял себе предаваться воспоминаниям».

– Капа приезжала к нам в субботу на дачу, – затарабанил Виктор, пока они продвигались по бесконечным коридорам в лабораторию. – Испереживалась вся, ты опять её не так понял.

– Жива, здравствует и слава богу, – словно от кислой морошки, сморщился Антон. – Что нам чужая жизнь, в своей бы разобраться? Поляки днями приезжают, с фотоаппаратами опять начнут доставать, да и новую пушку я ещё не включал.

Виктор замедлил шаг:

– Ты в Германию надолго собрался?

– Два месяца – со второй половины октября до их рождественских каникул. Степаныч тоже потом поедет, на смотрины, так сказать. Когда вернусь – срочно сяду за докторскую.

– Он её тебе, как кость, кинул, а сам весной курс лекций читать там будет, неужели не понятно? – Антон пожал плечами. – Со мной на контакт шеф не идёт, не нужен стал. Пожалуйста, сведи меня со Збышеком поближе. Хочу удочку закинуть, может, удастся на годик-другой скататься за бугор? Вон, химики у нас под боком устроились: три месяца за кордоном, месяц здесь. По две штуки баксов зараз привозят.

– Надеюсь, они не секретами Родины торгуют?

– Оставь высокие материи. Это вам с Ирой ничего не нужно: Виталик уже взрослый, жить есть где. А меня моя Ленка запилила – квартира маленькая, две дочки подрастают. Надоели друг другу, сил нет…

– Походи со Збышеком по магазинам, – вздохнув, предложил Антон, – потом посидим, поговорим втроём.

«А ведь ещё вчера были «не разлей вода», – подумал он про себя. И вот расходятся пути-дорожки».

Отшумел сентябрьский визит Збышека, замелькали в ожидании командировки безбрежные будни. Незаметно и сразу подступил октябрь: небо всё чаще затягивали свинцовые тучи, москвичи потянулись с дач к тёплому жилью на городских квартирах. Новая пушка после небольшой доводки позволяла получать приличные токи, что резко повысило её привлекательность в глазах ожидаемых покупателей. Правда, времени для проверки идеи Антону не хватило – до поездки в Германию оставалось до двух недель. Неожиданно его вызвал Олег Степаныч.

– Я разыскал того самого Ивана Линёва, – начал шеф без предисловий. – Съезди на пару дней в Нижний. Он ждёт.

Иру новость расстроила, да и как не огорчиться? У неё опять появились, «гуманитарные проблемы» как говаривала её матушка. «Говорить, не говорить мужу?»

– Сегодня среда, – истолковав по-своему её красные глаза, стал успокаивать жену Антон. – Ночь в поезде, четверг, пятница, в субботу утром вернусь.

«Пока будет в отъезде, схожу в клинику – одной, как пить дать, спокойнее», – решила Ира и принялась собирать мужа в дорогу.

– Поздравляю, ты беременна, – как обухом по голове огорошила врачиха наутро. – Срок очень маленький, проверься ещё через пару недель…

– Подъезжаем, подъезжаем, вставайте, – настойчивый стук будил разоспавшихся пассажиров.

Антон очнулся от забытья, поезд замедлял ход. В сплошной пелене дождя мелькали пригороды. Унылость – бери в охапку, сколько хочешь! «И зачем коньяк запивал «бормотухой»?» – с тоской думал он, швыряя холодную воду в лицо пригоршнями. За окошком молнии как росчерками пера разрисовали небо. Узор напоминал контуры женского лица. Ещё всполох, лицо ожило, глаза посмотрели с укоризной. Антон обречённо уставился в вымокшее стекло. – «Россия во мгле, – так, кажется, у Герберта Уэллса? Двое суток, ёлки-палки, наслаждаться убожествами гостиничного интерьера!»

Встречающий коллега, просто Коля, сочувственно разведя руками, сначала шмыгнул в привокзальное кафе.

– Здесь пиво всегда свежее, – сцепляя пробку с пробкой, открыл бутылки и в два глотка осушил стакан, за ним второй. – Вчера годовщину отдела отмечали.

Местное пиво сильно отдавало дрожжами и действительно бодрило.

–Теперь двинули, – предложил просто Коля, блеснув посвежевшим взглядом. – Сейчас тачку возьмём. А с Линёвым, поосторожнее, – на заднем сиденье его мотало на рытвинах и ухабах городских улиц как щепку, – он считает себя великим учёным. В своё время в Москве что-то не задалось, теперь на весь свет обижен. Наше начальство его не любит, несколько отрицательных отзывов написал.

Профессор Линёв соизволил объявиться ближе к вечеру, высокий, сухопарый старик с живописной седой шевелюрой, глубоко посаженными под высоким лбом, немного детскими глазами и пышными усами выглядел необычайно колоритно. Беседовать в холле оказалось не с руки, и они поднялись к Антону в номер. Горничная, небывалый случай, принесла чаю с печеньем.

– Может, что покрепче? – предложил Антон. После ужина в вагоне у него завалялось полбутылки коньяка и бутерброды.

– Знаете, не откажусь, – живо ответил Линёв. – Пока из своих краёв добрался, продрог весь.

– А где же вы ночевать будете? – недоумевал Антон.

– У меня знакомая в городе. Когда из Сарова приезжаю, у неё останавливаюсь. Ну, давайте за знакомство.…

– Эта заявка с зерном – глупость, конечно, – выпив и зажевав кружочком московского сервелата, стал неспешно пояснять он. – Хотелось по молодости идею за собой застолбить. Время такое было, все идеи выдвигали. Потом, кто побойчее, этим приёмом жонглировать начали. В суть, в физику уже никто не вникал. Мы у себя в институте столько жупелов отмели! Проблема, чаще всего, не что делать, а как? – Тут Линёв неожиданно смолк, задумался. – Я, конечно, не агитирую за науку из-за колючей проволоки, боже упаси. Но тогда результат требовали. Сейчас горы статей, а открытия на Западе делаются или туда уплывают.

«Зря приехал, – подумал Антон. – Надо как-то повежливее выйти из ситуации».

– У вас установка-то работает? – вдруг спросил Линёв.

– Да, но не так, как хотелось бы, – прозаично ответил Антон. И неожиданно для себя стал подробно рассказывать о сомнениях и догадках, накопившихся в последнее время. Седовласый профессор молчал, сосредоточенно пожевывая корочку бородинского хлеба. «Ничего не понял, сейчас начнёт пальцы загибать», – мелькнуло у Антона.

– О том, что у пучка может существовать особая зона, от экспериментатора слышу впервые. Идея мне нравится, не бросайте её. Далеко не каждому удаётся отделить мух от котлет и понять новый эффект. Сейчас физики в основном жуют сопли установок, – неожиданно изрёк Линёв. – Могу, конечно, ошибаться: по природе – вы больше исследователь. Таким натурам истина всего дороже, но и сомненья с самокопанием свойственны. Смею с позиций своего жизненного опыта дать совет: научитесь подводить под поисками черту. Иначе обречёте себя на бесконечные блуждания меж трёх сосен.…А если соберётесь защищаться, отзыв на диссертацию я подпишу.

Захрипел, очнувшись, динамик, словно ожидавший слов профессора. Раздались позывные «Маяка»:

– Московское время 21 час, – сообщила дикторша.

Иван Васильевич охнул, поднялся, выпрямляясь во весь саженный рост:

– Дольше оставаться не могу, дама с ужином заждалась. Извините великодушно, если, что не так, давно учёных из столицы не встречал.

«А он, видимо, до сих пор женщинам нравится», – подумал Антон, провожая взглядом его худощавую фигуру, для которой напрашивалось другое слово – «Маэстро».

Киснуть ещё сутки в Нижнем не хотелось. Даже на Волгу не тянуло. Город с грязными улицами, пустыми прилавками и очередями выглядел чужим. В институте стараниями просто Коли ещё утром командировку облепили печатями и подписями. Чего ещё желать? Как непотопляемый крокодил странно защёлкал, всколыхнув оцепенение, телефон:

– Отдохнуть не хотите? – Голос чужой, незнакомой женщины.

«Ведь не отстанут?! Он почувствовал не виртуальную, а физически ощутимую близость Ирины. Крокодил щёлкнул вновь – «Не отстанут!»

Собрав скорёхонько чемоданчик, пустился на вокзал, выменял билет на проходящий поезд. Как всегда в купе случайные люди, сбившиеся в компашку до Москвы. Этикет, не попеняешь, но выпивать с ними не хотелось. Он вышел в коридор и уставился в тёмное пространство: «Там Ира, здесь я.…Если строго – топчусь вокруг поездки в Германию, а ещё строже – добываю деньги на квартиру. А наука побоку.… Впрочем, серьёзным учёным удалось почувствовать себя только сейчас после беседы с Линёвым. Его приватная оценка дорогого стоит – это поколение никого, кроме своих, не признаёт.…Что может ждать теперь? – Помпезная защита с чередой пышных и лживых тостов на банкете? Дальше – череда коллективных статей и сидений на учёном совете подобно напыщенному индюку, но душа этого самого совета, в отличие от Линёва, в клещах неискоренимой групповой поруки. Служить бы рад,… в одиночку не пробьёшься – превратят в слепок; станешь прислуживаться, тошно! Да, и командные должности расписаны на много лет вперёд. Может, махнуть на всё рукой и, поехав в загранку, остаться там? Сколько уже народу так сделало.…А Ира?

Из открытого окна потянуло промозглой сыростью бушующей на земле осени. Попутчики по купе удивительно скоро угомонились. Антон осторожно открыл дверь и протиснулся на свою полку.


XIV

Москва встретила родными кислыми запахами площади трёх вокзалов и толчеёй метро. Дома никого, пусто. «Ире позже позвоню», – решил он и завалился спать.

Очнулся Антон от прикосновений мягких, нежно пахнущих пальцев. Они погладили по небритой щеке и коснулись губ.

– Вставай, стемнеет скоро, – позвала Ирина и, склонившись, обняла его. – Боже, как я соскучилась.

– Наш Линёв – интересный мужик оказался. Таких только в провинции и встретишь, – задумчиво произнёс Антон, гладя её волосы. – Бескорыстный борец за идею.

Потом, сидя глаза в глаза на кухне, при свете торшера, с таинственным торжеством пили свежий чай. Ирина слушала рассказ мужа вполуха, всё вертелась назойливая мысль: «Говорить, не говорить, что анализ положительный? Нет, всё-таки, нет! Сперва покажусь профессору».

– Что-то в Германию мне ехать расхотелось, – вдруг заявил Антон.

Ирина вздохнула и внимательно посмотрела на мужа: «Неужели он о чём-то догадывается?»

– А где мы деньги за квартиру возьмём? – произнесла она вслух. – Константин пока молчит, но, чувствую, вот-вот объявится. Брось! Давай, лучше, сходим куда-нибудь, развеемся.

Над Москвой, будто по заказу, установилась сухая, ясная погода – последние отголоски бабьего лета. Как двое влюблённых из непотопляемых «Добровольцев» Антон с Ирой бродили по пустынным аллеям Нескучного сада. На заснувших кустах кое-где поблёскивали кружева паутины. Голые тополя готовились к зимней спячке. У набережной, на спуске, бедная пловчиха застыла в напряжённой позе.

– Почему она не решится прыгнуть? – неожиданно, словно у самой себя, спросила Ира. – Вода в Москве-реке – грязная?

– Не думаю, – возразил Антон, – скорей, боится: хлебнёт грязной воды, и руки никто не протянет.

Утро понедельника началось с неприятного известия: на подходящий день билетов до Берлина нет. Потом якобы один на их счастье отыскался-таки.

– Достал! – возрадовался Антон.

Однако, тише едешь – дальше будешь, разве изучен, понят до конца беспроигрышный закон бытия.… В институте ослабили гайки, расцвели розовые бутоны халатности, и, как результат, сгорел силовой блок установки. Весь день пришлось проковыряться в мастерских. Запустили пушку позже позднего вечера. Ну, а дальше опять наваждение пришло-приехало: в Президиуме Академии Наук посеялся загранпаспорт, а когда нашёлся…

Происшедшее дальше, иначе как особой меткой, «затменьем сердца» или законом компенсации назвать нельзя. Сначала начальник иностранного отдела института попросил прихватить в Берлин «малюсенькую посылочку». Ожидая оргвыводов из-за паспорта, Антон с облегчением ухватился за соломинку.

– Тогда с вами завтра выйдут на связь во второй половине дня.

И уже, в какую ночь-полночь снова телефон! как же человек за рубеж едет, просьбы, прошения, чёрт! В трубке Ира неожиданно услышала голос Кости.

– Мне надо с тобой поговорить, – странновато произнёс он.

– С матерью что-то? – тревожась, спросила она. – Нет? Слава богу, ну, тогда извини.

– Подожди, – перебил Константин, – сначала выслушай меня.

«Наверно, жениться собрался? – подумала Ира. – Сейчас скажет, что жить негде и надо начинать размен квартиры…».

Но он, подобно старой сплетнице, с множеством околичностей стал рассказывать о некой давней знакомой, которая забеременела в сорокалетнем возрасте, ребёнок родился с дефектами психики, и она уже десять лет с ним мучается. На часах и десять, и пятнадцать минут протекли, а Константин бубнил без умолку. И тут неожиданно Антон, молча, оделся и прошёл мимо. Хлопнула входная дверь, у Ирины ёкнуло под сердцем.

– Давай заканчивать разговор, – жёстко предложила она.

– Мне сообщили – ты в положении. Сделай аборт. В твоём возрасте рожать глупо. А вдруг он уедет и там останется?

Ира на секунду опешила и, молча, положила трубку. Между тем, Антон не возвращался. Внезапно дошло: «Обиделся. Господи, как глупо получилось!»

Она приткнулась в кресло и, бросив взгляд на упакованные чемоданы, расплакалась. Профессору удалось показаться только сегодня. Он посоветовал рожать. Перед посадкой в вагон, прощаясь, на удачную дорожку собиралась поведать мужу и вот! Я – растяпа, и он хорош – как мальчишка приревновал…

Бабье лето дышало излётом, прелью листвы; освежающим холодком моросящего дождика. Погруженный в невеселые думы, Антон не заметил, где, почему свернул к Ленинскому проспекту.

«Я вас люблю мои дожди, мои тяжелые, осенние, чуть-чуть легко, чуть-чуть рассеянно»…

Да, двенадцать лет назад будущее выглядывало из времени в облике женственном. Где оно, то незабвенное ощущение, когда словно паришь под небесами? – В образе телефонной будки на углу с Ломоносовским. В этой самой облупившейся будке они с Ирой первый раз поцеловались.

Подняв воротник плаща, он машинально побрёл к институту: «Позвони я в такой день какой-нибудь фифе по делу, обрежет: Антон, извини, сейчас говорить не могу, муж Вася с делегацией за границу едет, аж на три дня! Тут целых два месяца, за полночь звонит генеральский отпрыск – и его нагловатая болтовня важнее? Забыв обо всём, слушают, не перебивая! Может, вправду Ира вышла за меня от безысходности, …но если бы не она, эта шалава Капа на себе женила, и потом за Можай загнала»…

Мысли стали путаться. Антон почувствовал, как сильно продрог. В переулке замаячило приметное, подсвеченное заведение. «Помнится, раньше здесь в розлив подавали. Немного в тепле постою». Как назло, на прилавке только «Агдам». И как православные его каждый день употребляют? Но по всему телу уже разлилась приятная теплота.

– На этом пункте остановись, – шепнул внутренний голос. – Домой пора.

– Слышь, мужик – косячок забить не треба? За бутылку организую.

Антон глянул на плюгавого ханыгу столь выразительно, что тот как сквозь землю провалился. «Сучок драный, за наркомана принял! Повылезали из щелей в угаре перестройки. Неужто, я на него похож? Хотя, …со временем наука превращается в своеобразный наркотик».

Он выглянул в схваченное наспех решёткой, запотевшее окно: сплошная пелена дождя! «Побуду ещё немного к людям поближе. На миру не только смерть красит». Два мужика за столиком в углу громко спорили о Горбачёве. «Представить такое раньше? В детстве: бабка с матерью думают, что сплю, и за загородкой тихонько об исчезнувшем деде шепчутся, а я всё слышу. Не понимал, конечно, многого, но кое-что в память врезалось – потом осознал, когда в первом классе пару месяцев, не больше отучился и к ребятам постарше перевели. Мать в недоумении:

– В кого он такой? Отца, Илью, за уши тащила, пока бумажки не получил.

– В отца твоего, Антона Петровича. А тот – в своего отца, что университет при царе окончил. Космодомиановские они – из духовного звания. У твоего батюшки феноменальная память со страстью к наукам сочетались. По Сухаревке, бывало, топчемся, хлеба или крупы на безделушки выменять, а он Блока из гимназических времён шпарит наизусть: «Тихо плакали скрипки в переполненном зале, что-то пели смычки о любви…». Или голову задерёт и о созвездиях рассказывает. Все наперечёт знал. Если б не переворот! Смириться не мог, что выскочки из новых всё вокруг заполонили…

Да, наградил Господь фамилией, – усмехнулся, Антон. – В школе сплошные непонятности. Некоторые педагоги морщились, никак в толк взять не могли. А он в отместку публично уличал их в невежестве. Одноклассникам, конечно, нравилось, когда сажают в галошу училок, а тем, каково? Хорошо, директриса однажды приняла соломоново решение:

– Больше не трогать! Он у нас такой один!

Мысли ходили ходуном, слипаясь в непроваренную кашу из прошлого и настоящего. «Зачем вышел, забыл уже. В 31-м дед также вот, кажется, бродил и как в воду канул… Интересно, какая судьба меня ждёт?»

Разомлев, Антон не усёк, когда начал сам с собой говорить вслух. Из-за соседнего столика неожиданно обернулся мужчина и пристально вперился в него взглядом. Длинные волосы, окладистая борода, глубоко посаженные горящие глаза…

– Если чёрный монах, то я сковырнулся с пути, – ужаснулся Антон.

–Ты обуян духом гордыни и скоро окажешься в круге первом, – шепнул мужчина басовито.

– «Круг – лишь аллегория послевоенного сталинского времени!» – мелькнула лихорадочная мысль.

– Первый, высший круг ада во все времена предназначался для гордецов и учёных!

– Что за фигня? – Встряхнул головой – рядом никого, одна дремлющая буфетчица.

«Напился, – мелькнула тоскливая мысль. – Пора и честь знать!» Тело налилось каменной тяжестью. Стараясь резвее держаться, Антон поднял себя и, не разбирая дороги, по лужам зашагал, сам не зная куда.

…Между тем, Ира не находила места, раскаиваясь и виня дурацкий звонок. «Донесла Константину, конечно, заведующая поликлиникой, – рассуждала она. – С врачебной этикой как же? Или свой круг – вне правил? Настоящая короедка! Точит и точит.…Уже всех, кроме Антона в округе перепробовала – скучающая женщина бальзаковского возраста.… А Константин? Попросту испугался, что выпишу из квартиры без выходного пособия, и попытался развести выкрутасы, уму-разуму учить? Или всё ж «эго» самца взыграло!? Так сказать, право первопроходца! Эгоистом был – им же и остался».

– Мама, давай в милицию позвоним. Вдруг с Антоном случилось что? – встревожился Виталик.

Ира взяла себя в руки:

– Подождём, может, наш Ильич к себе в комнатку зашёл и заснул ненароком? Надо соседок предупредить. Ах, ты, очень поздно!

И тут сам ответил её сомнениям, смолкший было телефон. «Не хочется брать трубку, чего-то врать,…а вдруг Антон!»

– Явился минут десять назад, – сообщила таинственным шёпотом одна из смекалистых старушек. Странный какой-то, кажется, выпивши, и сразу лёг.

Тревога миновала. Утомлённая Ирина удалилась, поплотнее прикрыв дверь. «Что, собственно, произошло? Случайное стечение обстоятельств, не более. На его месте я бы тоже обиделась, и, может, из дома рванула, куда глаза глядят? Плохо, что не вернулся. Выпил, иногда любит погусарить, крыша, надеюсь, не съехала? Мой муж – учёный, не съедет….». На успокаивающей ноте Ира и затихла.


XV

Рано, часу в девятом, Антона разбудил генерал, лично Дамир Павлович.

– Мне передали, вы здесь ночуете, – извинился он. – Я на днях в Москву вернулся. Вы просили позвонить. Что-нибудь случилось?

«Интересно, прослушка включена или пенсионеры ей до лампочки? – едва соображая с похмелюги, прикинул Антон, но решил не рисковать:

– Я летом в Варшаве был, в командировке, хотел посоветоваться.

Старый контрразведчик понял:

– Хорошо, давайте встретимся.

– Только вот незадача, вечером я опять в командировку уезжаю.

– Что ж, звоните, когда вернётесь, – на том конце, где Аэропорт, положили трубку.

«Интересно, вытаращились бы глаза у него, когда узнал, что в Варшаве родственники объявились?»

Стук-бряк, скрип двери, нарисовался Виталик.

– Мама спешила на работу, опаздывала, – виновато пояснял он, – а я вещи привёз. Может, перекусим вместе?

– По дороге что-нибудь перехватим, кофе в институте выпьём. Надо установку ещё раз проверить и упаковать, – отводя виноватый взгляд, объявил Антон. И, больше для себя, добавил:

– Погуляли и хватит. Дело надо делать, господа.

По Ленинскому гулял резкий, холодный ветер, обшаривая, словно в подворотнях, укромные места с целью просквозить потравленные дешёвым винишком органы мужчин. Антон продрог. Пока парковались у института, в проходной явился Виктор. От его прежнего несобранного вида не осталось и следа – видно, заграничные дела шли в гору.

Все трое, как заговорщики, молча, заспешили в лабораторию. На этот раз напряжение и ток держались в норме. «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, – с облегчением отключился Антон. – Чтоб не сумел возгордиться человек»…

Не хотелось верить: этот день – последний в родных стенах. Вечером он сядет в поезд, а послезавтра будет в искомой Германии. Антон со вздохом обвёл комнату прощальным взором. Ух, ты! Сразу не заметил на стене самодельный транспарант, в центре красуется надпись: «Эпоха Ильича!», ниже – коллаж из его фоток разных лет с подрисованными кустистыми бровями. Молодо-зелено! И эта эпоха к закату движется! Как сложится дальше – одним богам известно…

«Ира обиделась. Виталик передал, что придёт провожать только вечером. Правильно. Вчера он повёл себя, как мальчишка. А если после отъезда Константин опять начнёт её звонками терроризировать? От чего 12 лет назад ушли, к тому же сейчас вряд ли сумеют вернуться?» Вдруг на плечо легла чья-то рука:

– Установка уже остыла, можно разбирать и упаковывать. – Виталик! – почему-то шёпотом, наклоняясь к уху, добавил:

– Маму я в обиду не дам. Что сделаю? Откажусь от их квартиры, и будем квиты.

В ответ Антон только вздохнул и потрепал его по плечу:

– Давайте пушку поаккуратнее размонтируем и необходимые для меня узлы уместим в два ящика. Надо успеть! Аврал!

Оставалась передачка для зарубежья, а вот и звонок – это о ней, так некстати, чертыхался Антон. Но приятный баритон в трубке, любезно извинясь за беспокойство, поинтересовался:

– Много ли у вас багажа?

– Нет, служебный груз мы везём отдельно, – ответил Антон, почему-то сразу успокоившись.

– Если я попрошу посылочку взять? Не беспокойтесь, это одна аккуратная сумка.

– Встретимся в 19.30 у табло на перроне, на мне будет тёмно-серое пальто, – подытожил Антон.

Бурлит и кипятится вокзальный быт, стараясь взять ноту повыше… «Интересно, куда могла деться жена?» Ира не задерживалась бы специально, выдерживая характер, не такая она и не та ситуация,…может, просто, трезво поразмыслив, решила мужу о своём новом положении пока не говорить? Фантастика, но на перроне оба сделали вид, что вчера ничего не произошло! Даже Виталику не поверилось, но, сообразив, он прикусил язык.

– Присядем на дорожку? – предложила Ира, ещё раз проверив чемодан и защёлкивая замки.

В парадном здании вокзала встречали делегацию, прочих пассажиров заворачивали в обход, через соседний подъезд. «А вдруг человека с посылкой не пустят – он без билета, что же тогда делать?» – подумал Антон, подходя к табло, на котором горела надпись «Потсдам».

– Вы – Антон Ильич? – вдруг обратился к нему стоявший поодаль мужчина в шляпе. Удостоверясь в утвердительном ответе, протянул, в самом деле, изящный клетчатый саквояж:

– Здесь посылка родственникам, рассчитываю на вашу скромность. Они живут в пригороде, на вокзал приехать не смогут. Окажите любезность, добравшись до места, позвоните вот по этому телефону. И за посылкой кто-нибудь приедет. Кстати, родственники – русские, но в Германии давно. С удовольствием помогут вам на первых порах. Желаю здравствовать!

Протянул визитку и приложил два пальца к шляпе. Что-то назойливо старомодное, с привкусом импортного почудилось в нём Антону.

Обычный купейный вагон для низших чинов был прицеплен к голове поезда; в «шляфвагенах» поместили делегацию. Оставив вещи, Антон вышел на перрон.

– Что вам привезти из Берлина, – стараясь казаться повеселее, произнёс он уже ставшую дежурной фразу.

– Хватит нам европейских историй, сам возвращайся, – в тон ответила Ирина и вдруг, крепко обняв, заплакала. Ещё мгновенье и, разомкнув объятия, чуть ли не силой оттолкнула его к проводнице. Пространство между дебаркадером и составом разорвалось, словно подводя черту под прошлым. Вот только под каким?

Свалилось пыльным тюфяком с потайной полки памяти так тревожно похожее: «Сентябрь 68-го, Белорусский вокзал, Маринэ, прощальный поцелуй на перроне и заплаканный взгляд через толстое вагонное окно. И звонок сегодня утром – двадцать лет спустя».

Жаль, конечно, что не встретились с бывшим тестем! Напрягая дефицитное время, они с Ирой много чего интересного почерпнули от соседок по Ленинскому и о Дамире Павловиче, и о родных генерала. В дни размалёванного бабьего лета старушки безвылазно сидели дома, увлёкшись переработкой урожая овощей. По прихожей гуляли запахи осеннего сада. Покойную тётю Катю обе помнили хорошо и, узнав, что Антон в Польше случайно познакомился с внуком Николая Водопьянинова, страшно разволновались.

– Она всё ждала, что после войны старший брат найдётся, – произнесла, немного успокоившись, та, что помоложе, Марья Никитична. – У Даши шкатулка была со старыми фотокарточками и письмами. Перед войной Катерина навещала мать. В Москву Даша ехать отказалась, а шкатулку дочери передала. Перед тем, как тебе, Антон, появиться, Катя стала болеть и к Дамиру Павловичу переехала. Шкатулку просила отдать родственникам Коли, если сыщутся.

– А как Дамир с Катей нашли в Москве друг друга? – интересовался Антон.

– В середине 30-х её мужа послали учиться в военную академию, а через год он погиб в Испании. Ну, а Кате выдали, получается, взамен комнатку на Зацепе. Обратно в гарнизон не вернёшься, ведь одна. Тут тебе и техникум, днём работала где-то. Потом всю войну отслужила на химическом производстве. Сгубила себя! Жалела, что детей не родила. С мужем - то по гарнизонам приходилось кочевать. Для Родины старались! Дамир Павлович её разыскал, когда улеглось время, уже к 60-м. Эту комнату помог получить, на могилы матери с отцом ездили. Вообще он старался всяческие вины заглаживать, ведь перед войной, по словам Кати от них письменно отрёкся, объявив себя сыном политкаторжанки. В конце сороковых Дамира Павловича в Москву служить перевели, в контрразведку, что ли.

Помолчали. Шкатулка – хранительница свидетельств жития, именно жития, а не жизни. Со временем всё прожитое преображается в житие. Не для потомков, наверное, для суда божьего.

– Можно нам посмотреть, – тихонько попросила Ира, – ведь Дамиру Павловичу сообщить надо, что родственники Николая нашлись.

«Старый деревянный ящичек с фотографиями и письмами обыкновенных людей, – разглядывая инкрустацию на шкатулке, Антон задумался. – Для всего мира – давно забытое прошлое, а для них, Водопьяниновых, разве не провидение?!» – Антон кожей ощутил, как прочерчиваются всё отчётливей лики доселе неизвестного его собственного жития.

Перво-наперво, что он увидел, подняв крышку, затерянную фотографию Маринэ. К счастью, никто рассуждать о находке не стал; женщины, не сговариваясь, углубились в пожелтевшие, крошащиеся листки, бережно один за другим извлекая их из конвертов. Матерчатый жёлто-оранжевый абажур уютно освещал пятно вокруг обеденного стола под камчатной скатертью с попыхивающим самоваром.

Дома-то, конечно, Ира тогда дала себе волю:

– На меня совсем не похожа, твоя Маринэ, эдакая молодая интеллектуалка.

«Ты бы ещё на Алину-Капитолину поглядела, – украдкой вздохнул Антон. – Фигура фотомодели, плюс три извилины в голове. – И почему в молодости так на крайности тянет»?

…Поезд резво набирал ход. «Прощай немытая Россия, – казалось, выстукивают колёса. – Страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, покорный им народ»… А что за полтораста лет, в сущности, изменилось? Из собственной кожи не вылезешь, чужую судьбу не примеришь.

Когда огоньки поездных фонарей растворились в вокзальной мгле, две одинокие фигурки, нехотя, побрели с платформы. Зарядил дождь. Иру вдруг стало подташнивать.

– Поедем, мама, через центр, – предложил Виталик. – Развеешься, на вечернюю Москву поглядишь.

…Проплыл мимо монумент Маяковского, заполыхала разноцветьем Пушкинская площадь с Макдональдсом на месте прежней уютной Лиры. Подмигивая, ручеёк автомобилей потянулся к спуску на Манеж. Ира вдруг почувствовала, как защипали уголки глаз: розовые лучики с башен Кремля словно обнимали знакомую громаду гостиницы. Вот зудил чёртик написать: «Антоша с Иришей были здесь», когда однажды на балконе кафе они, влюблённые, потягивали коньяк с шампанским, с высоты созерцая Манежную площадь. Огоньки пузырились в бокалах, их становилось всё больше и больше в туманной дымке….

Сын лихо обвёл машину вокруг гостиницы и притормозил у светофора на Театральной. От толчка мелькнула вороватая мыслишка:

Вдруг, плюнув на всё, Антон действительно решит остаться за бугром? И как тогда? Правда, времена уже не те! Но «доброжелатели» покуражатся вволю…

Словно утверждая обратное, «Копейка» резво одолела лубянский подъём. Поверх голов строго смотрел с пьедестала Железный Феликс. Его застывший взгляд, словно вопрошал: «Разве можно судить за любовь?» И вмиг сняло тошноту со слезами, а современных диссидентов с их болью за всё человечество сменила в сознании далёкая фигура Даши Водопьяниновой…

– О каких записках дедушки отец говорил? Про Антона намекал? – вдруг поинтересовался Виталик.

– В молодости Антону случилось неудачно жениться, – со скукой в голосе отстранилась Ирина и, поразмыслив с секунду: «лучше уж самой», коротко пересказала сыну историю.

– Удачно или неудачно, вопрос спорный, – философски прокомментировал рассказ Виталик. – Всё предопределено! Иначе бы он тебя не встретил! …А наш Антон, оказывается, ещё смолоду в сердцеедах ходил, а с виду не скажешь, такой тихий-тихий, – неожиданно хмыкнул он, добавив газу.

(Окончание следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Юрий Андреев

Настоящая фамилия – Юрий Мовсесянц. Родился в г.Баку. Окончил Московский инженерно-физический институт. Кандидат физико-математических наук. Занимается научной работой, увлекается тележурн...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

БИОГРАФИЯ МЕЖДУ СТРОК. (Проза), 120
БИОГРАФИЯ МЕЖДУ СТРОК. (Проза), 119
БИОГРАФИЯ МЕЖДУ СТРОК. (Проза), 119
БИОГРАФИЯ МЕЖДУ СТРОК. (Проза), 119
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru