Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Сергей Савельев

п. Димитрово (Кировоградская обл.,
Украина)

ПОБЕГ ИЗ РАЯ

Рассказ
(Окончание)

III.

Автомобиль путников медленно остановился у подъезда трёхэтажного дома.

Оба медленным шагом проникли в каменные недра дома. В мутном пространстве лестницы оба путника остановились; проводник, сливаясь с трагическими объятиями безмолвной лестницы – зажёг спичку.

– Нам туда. – указал он взглядом в сторону душной тьмы ночи.

– Что это за дом? – спросил самоубийца, спотыкаясь на грязных ступенях лестницы.

– Это главное управление рая, здесь раньше можно было бы взять путёвку в любую точку вселенной! – твёрдо и даже сухо ответил проводник. Они медленно подымались по лестнице вверх и с тревогой посматривали на покрытые копотью стены. Спичка гасла – и бесконечная лестница главного управления рая становилась ещё мрачнее, тяжелее.

– А на землю давали путёвки? – через минуту спросил самоубийца.

– И на землю давали.

– А мы-то здесь теперь для чего? Ведь контору, скорее всего разогнали? – с иронией в тоне спросил самоубийца. Проводник посмотрел на самоубийцу с тоской.

– Бывалые говорят, что здесь в одной комнате всё ещё можно отыскать билет обратно! – останавливаясь на средине лестницы, сказал проводник.

– Это как же?

– Мне самому не приходилось, но своим источникам я верю абсолютно. – грубо отозвался проводник зажигая спичку в руках. – Каждая комната – это мир, в котором для каждого скитальца уготовлена своя спасительная пристань. Но здесь также существуют и свои ловушки! Ловушки начинают оживать под действием желаний! Так что за всё время нашего пути ни в коем случае ничего не желай! Они будут тебя манить и соблазнять, но ты будь твёрд в своём решении идти до конца. Желания на дороге к намеченной цели – всегда отбрасывают путника назад, и тогда приходиться преодолевать пройденный путь с двойной сложностью… Дороги, что будут, теперь нас вести к нашей комнате будут переплетаться и стараться запутать нас с тобой! Главное ничего на пути к цели не желай постороннего! Только цель!

– Как же я узнаю, что правильно желать, а что нет? – самоубийца смотрел на лестницу-дорогу со странным ощущением равнодушия и безучастия, точно не совсем доверяя своему спутнику.

– Ты это почувствуешь.

– Как можно почувствовать, что это правильная комната, а это нет? – с каким-то чувством отвращения спросил самоубийца. – Таблички же на дверях не будет!

– Верно, никакой таблички на дверях не будет! – проговорил проводник и решительно двинулся с места и направился по лестнице вверх, освещая себе путь догоравшей в руках спичкой. Самоубийца вздрогнул и медленно поплёлся вслед за своим спутником. Оба раздражённо молчали.

– Пора разгадать загадку рая. – вдруг сказал самоубийца.

– Кто и кому её загадал? – спросил, резко останавливаясь у входа в тёмную комнату проводник.

– Бог загадал её человеку! – небрежно сказал самоубийца.

– А для чего богу задавать человеку загадки? – пристально всматриваясь в глаза самоубийцы, спросил проводник. Они оба задыхались в духоте общей загадки лестницы, ведущей путников к тяжёлым и дурным снам опустевшего рая. Вздрагивая, угасает огонь спички, как будто напоминая путникам, что уже предостаточно отслужил свою жалкую службу борца с бесконечной темнотой ночи. Они оба глубоко чувствуют, как лестница и стены дома – всасывают их, одного за другим, в свои каменные внутренности.

– Этого я не знаю! Но может быть, когда человек отыщет ответ на этот запутанный вопрос, тогда всё и проясниться? – и недоумение взяло над самоубийцей верх.

– Странно, почему человек всегда путает себя, ну а после всегда ищет прояснений откуда-то со стороны?

– Возможно, он ищет истину? – спросил самоубийца.

Оба стояли в темноте.

– Истины нет, прав лишь короткий миг сознания! – ответил тотчас же проводник и сделал попытку зажечь ещё одну спичку, но самоубийца его остановил.

– Не тратьте спички понапрасну. – сказал он.

– Вы лжёте, когда говорите, что вечная пристать именно здесь, потому что здесь обитает истина! – отозвался проводник. – Здесь человек всегда лжёт самому себе, и всему миру! И все решения загадок давным-давно исчерпаны им же до дна!

– Тоска! – сказал самоубийца.

– Возможно!

– Что делать теперь? – спросил самоубийца.

– У всех наших загадок язык различен, но цель их решения – всегда одна! – в беспокойстве сказал проводник и зажёг спичку, направил огонь в сторону двери.

Дверь в эту комнату была отворена настежь, в ней было пусто и убийственно тихо. Поколебавшись немного на одном месте, оба путника поднялись по последним двум ступеням и вошли в комнату.

– Помните: никаких посторонних желаний! – напомнил проводник. – Только намеченная цель!

Самоубийца раздражённо смолчал.

Душная тоска комнаты безжалостно давила им горло своею неотвратимою рукой, стесняя дыхание.

Огонь спички внезапно стёр с пространства комнаты ужасную неподвижность несчастного опустошения. И сквозь печальную пелену смертельного для человека уединения как будто в недосягаемой высоте небес тускло замерцала тихая звезда, освещающая одиноким путникам – путь обратно домой.

Когда же самоубийца оказался в комнате, ему вдруг почему-то представилось и мрачно вообразилось, что по всей комнате кем-то разбросаны трупы прежних людей. Он неприятно вздрогнул и закрыл глаза, после вновь их открыл – и никаких трупов на полу уже не было. Всё это только его больное воображение! Теперь он мог видеть только голые стены, и на пыльной мебели чьи-то извилистые следы. Он прошёл к окну и сел на подоконник. Проводник остался, неподвижно стоять на пороге комнаты.

– Я жить хочу теперь большего всего. – сказал тихо самоубийца.

– Тише! Нас могут услышать!

– Кто: стены? – с презрительной ухмылкой просил самоубийца.

– Соблазны наших собственных мыслей! – искоса поглядывая на самоубийцу, сказал проводник.

Самоубийца смолчал.

Они оба прошли эту комнату и вдруг очутились в другой, потом в – третьей, четвёртой.

И в этот момент, когда они оба оказались в темноте следующей комнаты, среди обильной тишины чего-то ушедшего, самоубийца заметил, что эта тишина и темнота комнат только подчёркивает его встревоженное состояние одиночества. Безотносительно к скрытому содержанию и смыслу комнат, о котором с такой убедительностью умалчивал его проводник, он проникал всем своим существом внутрь темноты с ясным предчувствием бесконечной тишины внутри себя самого. Тишина – это как результат отсутствия в нём самом чего-то шумного и раздражающего.

Впрочем, он чувствовал, когда зажжённая спичка в руке его проводника пугала темноту, что в этих комнатах встретит вещи более значительные, чем предчувствие тишины бесконечной, что произойдёт какое-нибудь окончательное разъяснение случившегося с ним. Разумеется, логика происходящего немного пугала его и в тотчас же была до боли ясна, как будто он пробыл в этой реальности миллионы лет, однако внутренне всячески отвергалась им в силу того, что он всё никак не мог принять факта, что он уже другой, и жизнь, что окружает его – тоже уже другая!

Однако помимо ужасной тревоги во всём теле, вызванной трагическим впечатлением резкого обрыва довольно привычных и ожидаемых разумом положений вещей, он вдруг почувствовал, когда оказался в новой комнате, что вовсе не испытывает ничего горестного, и именно такого, что могло бы его потрясти ещё больше, чем свершившееся чудо.

Неожиданностью для него стало вдруг то, что он вдруг при свете спички обнаружил в одной из комнат маленького мальчика. И лишь позже узнал в нём самого себя. Он был крайне обескуражен увиденным и всё никак не мог принять сам факт неожиданности за нечто осуществляющееся в действительности. Образ самого себя из далёкого детства, во тьме, медленно удалялся от него оп прямой линии бесконечности. Мальчик сидел на стуле, – он видел лишь слабую линию лица, точно сквозь туман. Самоубийца хотел к нему прикоснуться, пытаясь повернуть к себе; однако видение исчезало в слабых контурах своего геометрического существования. Самоубийца вскричал; он рыдал как в детстве! Самое тоскливое желание заглянуть самому себе в лицо, проникнуть в юность души – не давало ему покоя. Он бросался из угла в угол комнаты и раздражённо пытался хоть мысленно уловить, задержать в самом себе священный облик собственного детства. Но образ его прежней жизни – смотрел на него как будто совсем уж чужими глазами.

Казалось, что он «теперь», – и он «прежде», совсем не понимают друг друга!

Ему хотелось говорить, но слов подходящих не находилось.

Он резко почувствовал настолько чужим самому себе, что проникся ужасным отвращением к своей внезапной попытке заглянуть в лицо своего прошлого. Возможно, что все попытки заглянуть в лицо своего прошлого есть ловушки, расставленные для человека его настоящим. Ему нестерпимо хотелось убежать из этой комнаты, где, кажется, уже всё напоминало ему о его «прежней» жизни на земле.

Образ прошлого, воплощённый в мальчика лет восьми, смирно сидящего на стуле посреди комнаты, безнадёжно и безрезультатно раздражали его душу. Он чувствовал, что его душа при виде самого себя прежнего начинала сильно терзаться. Он чувствовал себя несчастным немым, которому так необходимо именно теперь сказать всему миру нечто очень важное, но голосовые связки предательски молчат. И он исчезает в этом ужасном молчании! Всё прежнее в нём самом теперь даже как будто стало сильно отталкивать его своею сложностью второй жизни, некогда уже так сильно переживаемой им.

Проникая в другую комнату, погружаясь в тишину благодушно задремавшей ночи, оба путника не обнаружили ничего примечательного. Только лишь догорающий огонь спички – таинственным голосом отвечал на чей-то тихий призыв, тонкими линиями лучей, трогая самым глубоким волнением их души, постигнувших всю необъятность пустыни их теперешнего мира. Тоска по родственному, чему-то своему в этом мире вмиг срази их сердца.

Впрочем, совсем уж иногда, самоубийца начинал смутно ощущать, что с каждым новым и достаточно ускоренным шагом в этой темноте, он как будто теряет внутреннюю связь со своим спутником. Они оба как будто начинают жить двойной жизнью в этих тёмных комнатах. Они как будто оживлённо говорили о чём-то, но в то же время как будто совершенно не слышали слов друг друга. Они как будто были теперь абсолютно посторонними людьми, несмотря на то, что возможно уже биллионы лет путешествуют по тёмным комнатам вместе, плечо к плечу! Однако абсолютно чужие друг другу!

Как прошлое никогда не возвращается и не вторгается в жизнь настоящего, так и они вдруг начинали ощущать, что никогда им больше не быть по-дружески вместе. Всё как будто резко стало меняться с каждой новой комнатой, как будто у каждого из них была своя особенная роль в этих комнатах. Однако они шли теперь вместе.

В одной из комнат они обнаружили большой письменный стол, а под ногами ощутили присутствие какого-то предмета, когда же спичка осязала пол, тогда оба заметили, что под ногами у них лежит ключ. Самоубийца взял ключ и подошёл к столу, в котором было бесконечное число всевозможных ящичков. В одном из ящиков он нашёл много всяких писем, к которым в эти напряжённые минуты не чувствовал никакого интереса. Впрочем, ко всему прочему в ящике находились различные мелкие предметы: карандаши, школьные тетради, цветные резинки, две катушки, металлические запонки. Он с любопытством оглядел предметы, и точно повинуясь внутреннему чутью, подсказывающему его сознанию, что все эти предметы могут быть каким-нибудь образом связанны с ним самим, он просунул руку в ящик. Предчувствие его не обмануло. Это действительно были предметы из его жизни.

Он судорожно взял пачку старых писем, с жадным любопытством рассматривая конверты, тщательно вспоминая обстоятельства, при которых были написаны все эти письма. В достаточно удушливой атмосфере сознания своего теперь он попытался было воссоздать некоторые фрагменты писем, мысленно перескакивая от первых строк к содержанию уже отражающегося в его памяти совсем чужого ума. Проводник присел на диван и с нескрываемым равнодушием следил за всеми манипуляциями самоубийцы. Он как будто нарочно подстроил все эти лабиринты комнат и лично водрузил этот огромный стол с множеством ящиков, наполнил их особенным содержанием и теперь с каким-то непревзойдённым недоумением наблюдателя, постороннего зрителя, наблюдал за каждым движением своего спутника, точно изучая его как замысловатую вещь.

Вся ценность страдания, которое ощущал теперь самоубийца, была воплощена в его любопытстве постичь: кому и когда он писал все эти письма. Много писем было написано и ему! Он тотчас же стал судорожно перечитывать некоторые из них. Не задерживаясь и будучи лишённым в волнении своём блаженной сосредоточенности в таинственном молчании писем, но с внутренним напряжением, вырывающимся из души, самоубийца читал прыгающие перед его глазами строки его первой любви.

В этом глубоком переживании он томился воспоминаниями, самыми ценными для человека, с внутренней отчётливостью и почти с волнением чрезвычайным, болезненным, лихорадочным, наталкиваясь на самые простые фразы о любви, сопровождавшие его стояние сожалением о недосказанных словах в этих письмах. Прилив невероятно нежных чувств, могущественно требующих теперь от него выхода, заставлял его перескочить через условности языка, сказать теперь о самом главном, освободив себя от горького привкуса недосказанности. Он хотел сказать своему проводнику о своей дочери, которую так предательски оставил на земле. Он был чрезвычайно полон раскаяния.

Это раскаяние воскресло в его сердце потому, что он ещё там, на земле временно ослеп для многих очень важных вещей, весьма постижимых для души, но никакого живого интереса не представляющих для ограниченного разума, изощряющегося всю свою жизнь ловлей ускользающих впечатлений. Разум человека функционально зависим от единого целого впечатления, где действительность мира всегда предполагает лишь внешнюю связь с элементами прежних познаний. Раскаяние – рождало в его сердце страх за своё будущее; одиночество души – рождало в его сознании невыносимую неподвижность жизни.

– Нам следует отправляться дальше! – вдруг сказал проводник.

– Да! Да! – согласился самоубийца.

Он подскочил к столу и на углу стола лежал скомканный лист бумаги, он взял его в руки, развернул и с ужасным изумлением увидел, что этот лист представлял собой неоконченный рисунок его дочери, который он преподнесла ему на его последний день рождения. Он вздрогнул и ощутил, как по щекам полились горячие слёзы сожаления, проклятие вырывалось из его груди. Боль воспоминаний и осознанность невозвратимости – души его!

Он долго всматривался в рисунок своей дочери, совершенно не задумываясь, как он мог попасть сюда; он лишь всматривался с невероятно сосредоточенным вниманием преступника, читающего свой приговор.

После он аккуратно сложил рисунок в конверт и спрятал во внутренний карман своего пиджака, продолжая какое-то время сидеть абсолютно неподвижно, пытаясь овладеть логическим исходом своего ужасного положения.

– Что будем делать теперь? – спросил самоубийца.

– Будем продолжать искать выход!

– Это и есть путёвка в жизнь?

– Выход всегда есть путёвка в жизнь.

– И здесь все искали всегда выхода?

– Вся жизнь – это поиск выхода! – с равнодушием ответил проводник.

– Мне не нужны твои труизмы! – раздражённо возразил самоубийца. – Скажи, где всему этому исход? Какой смысл во всех этих поисках? Какой смысл во всех этих комнатах? Для чего мы переходим из одной комнаты в другую, точно идя по кругу собственного, больного воображения?

– Возможно именно в этом и исход.

– Бред! – резко сказал самоубийца: – Неужели я больше никогда не увижу своих близких?

– Если успеем – увидишь!

– Если успеем что? – нахмурив брови, спросил самоубийца.

– Успеем выскочить из этих комнат, пока они суживаются в своей замкнутой системе.

– Что это значит? – вздрогнул самоубийца.

– Это значит, что у нас очень мало времени! – равнодушно отозвался проводник. – Если мы не успеем покинуть комнаты до того самого момента, когда замкнутая система их реальностей начнёт замыкаться в замок, тогда мы навсегда поселимся в равновесии маятника, который должен будет колебаться вечно.

– Чего же мы ждём? Необходимо немедленно выйти из этих чёртовых комнат!

– Необходимо, только дороги назад в этих комнатах не существует! – чистосердечно пробормотал проводник. – Впрочем, как и дорог вперёд – тоже!

– Как и вперёд тоже? – вскрикнул в испуге самоубийца. – Значит, мы навечно останемся здесь?

– Возможно! Ведь мало кому удавалось сбежать из комнат! – как бы задумавшись, пробормотал проводник.

– Неужели действительно нет никакого решения? – снова вскричал самоубийца, чрезвычайно поражённый сказанными словами.

– Если бы всё так легко было бы! – сказал проводник. – Тогда человек отменил бы закон вечного колебания маятника, и был бы бессмертен! Но покамест, друг мой, нам с тобой предстоит одна из самых сложных задач для человека – это совершить побег из рая!

– А как мы узнаем, что реальность сомкнулась, и выхода больше нет?

– Мы оба должны будем почувствовать это!

– Снова почувствовать?

– Не забывай, что это реальность чувств!

– Я ни черта теперь не чувствую! – зло прокричал самоубийца, под впечатлением ужасной тревоги и растерянности, презирая слово «никогда». Ведь оно теперь могло означать для него только запрет, насилие над его желанием всё вернуть обратно. Однако в нём было и столько тайны, требующей от него немедленной разгадки. Он чувствовал, когда они оба передвигались в полумраке новых комнат, что в этом «никогда» был он весь собрат, как в какой-нибудь несложный конструктор. Он понимал, что возможно, что только он сам создал эту беспрестанно замыкающуюся систему комнат своею прежней жизнью, обеспечив вечное колебание маятника невероятной живучестью и силой неотвратимости. И теперь эти бесконечные переходы из одной комнаты в другую лишь ярчайшее подтверждение тому, что замкнутая система комнат стала его собственным неумолимым законом того, что ни назад, ни вперёд – дорог у него больше не существует.

Он ощущал, что проживает в этом «никогда» миллионы жизней, воплощённых в механику их медленных движений по комнатам судьбы. Он пытался сознанием отыскать в бесконечной пустоте своих дорог нечто потерянное ещё прежде на дорогах жизни, вспоминая скорее лишь слабое прикосновение к этому извечному «никогда» в человеческой судьбе. Он был крайне огорчён. Это «никогда» захватывало дыхание его жизни теперь, когда он только чувствовал, что более не способен предугадать всю глубину своего ранения, отражающего его страх и тоску. Тоску – и страх!

До нестерпимости в его памяти всплывали ярчайшие картины его прежних мыслей, поисков, желаний как можно дольше скрыть от самого себя своё духовное омертвение. Он вспомнил долгомолчавшую в нём самом любовь к жизни других людей. Осознал и ужаснулся, поскольку вдруг снова пред ним явилась картина его прежней жизни, в одной из комнат. Он замер на месте и глубоко прислушался к себе. Он вдруг ощутил, как довольно отчётливо собираются вокруг него самого его прежние мысли, существующие в нём именно в тот период жизни, который теперь восстал пред ним, точно из глубин неотвратимого сожаления. Все эти мысли с оглушительным эхом обступили его со всех сторон. Он видел в прошлом своём самого себя, как он кончил институт, как женился на своей как будто уже прежней жене, как рождение его дочери как будто встряхнуло его и освободило на мгновение от какого-то ужасного сна души. Он именно тогда по-настоящему чувствовал и сопереживал новому явлению жизни. Остальная жизнь скрывалась под вуалью созвучных представлений. Всё остальное было просто бессолнечным утром в продолжение его жизни. Всё остальное было – пустынными улицами, на которых он отстранял от самого себя гнетущую силу житейских потрясений. Всё остальное – мрачные квартиры с полным обрывом счастливой жизни.

Эта комната вызвала в нём самом ужасные призраки и голоса встреч, которых никогда не могло быть в его жизни. Встреч с самим собой! В неровном свете зажжённой спички он вдруг увидел, почти сливающийся с мраком комнаты, силуэт женщины. Она стояла спиной к нему; его невыразимо влекло к ней. Кто она? Он практически узнал в ней свою жену. Она стояла молча, не произнося ни звука, и по блеску глаз он тотчас же распознал в ней, что и она тоже узнала его. Нестерпимо милое лицо жены бросило его в дрожь!

Он подошёл ближе:

– Это ты?

– Я! – устало отозвалась она в полумраке комнаты.

Он вдруг почувствовал в себе нарастание слёз, хотел многое теперь сказать, но, как и всегда – ничего не смог. Женщина тоже напряжённо желала его.

– Я искал тебя. – наконец, едва выговорил он.

– Я знаю. – ответила она.

– А где дочь? – вдруг спросил самоубийца.

– Ей ещё не время. – ответила женщина.

После женщина, молча, взяла его за руку, приблизилась к нему ближе и с любопытством посмотрела ему в глаза. Он не скрывал, что был чрезвычайно счастлив их неожиданной встречи.

– Прости меня. – вдруг вырвалось из его груди. – Прости, если сможешь!

Внезапно женщина исчезла, и в очередной раз потухшая спичка – разрушила все оковы видения. Последние тени чувств оставили его, и он снова вернулся в сырость бесконечных переходов из одной комнаты в другую. И он сполна ощутил всю тягость своего состояния.


IV

Точно проснувшись от кошмарного сна, самоубийца вдруг услышал тяжёлый вздох, исходящий как будто из самой глубины страдающей души. В углу из комнат он обнаружил человека, прижимающегося к стене. Этот человек не унимаясь вздыхал, раздражая и до того крайне тяжёлое пространство комнат, бесконечными скорбями своей плачущей в муках души. Самоубийце стало не по себе. Ведь он вдруг признал в этом человеке своего друга, который вспоминал бога с мрачным отчаянием. Он обратился к «бывшему» товарищу, но тот его не услышал, и всё более продолжал стенать.

– Почему он меня не слышит? – спросил он у своего проводника.

– Потому что он в иной реальности.

– Он ещё там на земле?

Проводник промолчал.

– Почему он плачет?

– А почему только что ты сам лил слёзы?

– Он о чём-то сильно сожалеет! – сказал самоубийца: – Тогда почему он повстречался нам?

– Очевидно, у тебя перед ним неоплаченный долг! – ответил проводник.

– Не помню!

– А ты вспомни!

– Ни черта не помню, ты же сжёг на костре всю мою память!

– Не ври! Ты об этом всегда будешь помнить!

– Я предал когда-то его! – вдруг сказал с самым мрачным видом самоубийца.

Проводник сосредоточенно поглядел на своего спутника.

– Что мне теперь делать, чтобы погасить этот долг? – внезапно вскричал самоубийца.

– Ты уже его погасил. – ответил проводник и толкнул возникшую пред ними дверь.

Оба очутились снова в темноте.

В полуосвещённой комнате, в светлых и неясных отблесках зажжённой спички самоубийца увидел едва различимый профиль человека. Он всё никак не мог его рассмотреть, но упорно всматривался и даже немного приблизился к нему. Внезапно этот неизвестный стал играть на скрипке. Приглушённый мраком звук скрипки рождал в нём тревогу. Вдруг при неизвестных и нежных аккордах самоубийца увидел лицо скрипача. Тотчас же сильный прилив острой тоски поразил его сердце. И с глазами, полными слёз, самоубийца отошёл в угол комнаты. В эти минуты грустные звуки скрипки казались для него самыми дорогими и печальными в мире. Ведь пред ним вновь возник образ из прежней его жизни, когда он ещё, будучи молодым студентом, упражнялся в игре на скрипке, чистосердечно веря в то, что когда-нибудь сможет стать небезызвестным музыкантом.

Тоска в смутном желании как можно дольше продлить напряжённую минуту светлого воспоминания, приоткрывая мрачную завесу былого, безвозвратно ушедшего, обнажая пред самим собой повелительную силу неотвратимости и силы прежнего, былого для человека. Наконец ему стало невыносимо созерцать из комнаты в комнату всю свою прежнюю жизнь, и он громко вскрикнул. Видение распалось на мелкие осколки и исчезло в припадке тоски. Согретый вином ожидания, самоубийца обратил внимание на своего спутника. Проводник лишь неопределённо улыбнулся.

Самоубийца чувствовал, что от всех этих невероятных наплывов воспоминаний – он хмелеет.

Он смотрел на них со страхом и внезапной болью в сердце, чувствуя, впрочем, что больше не в силах противостоять новой волне сожаления обо всём своём прежнем. Однако всё кончено! И он об этом знал.

Пьянящий огонь спички вновь потух – и уже только горькое, непреоборимое отчаяние преступника сразило вмиг его, и он снова и снова, тщетно силясь, пытался бросить новым воспоминаниям отмщение. Сырость и неприветливый холод комнат постепенно истребили в нём тоску. Как вдруг комната стала резко уменьшаться и грозила через мгновение поглотить в себя путников. Оба в чрезвычайном волнении бросились из комнаты, спотыкаясь о какие-то предметы, съеденные тьмой комнат. И уже согнувшись, оба путника бросались в следующие двери, которые уже через минуту превращались в замыкающиеся кольца, в чёрные дыры, сжимающейся петли.

– Неужели не успели? – кричал, тяжело дыша, самоубийца.

– Кажется, осталась только одна комната! – отвечал проводник.

Пред ними стоял небольшой стол, а на столе, посредине, лежал чистый лист бумаги.

Тут же совсем не далеко от листа бумаги и тот самый пистолет, которым он застрелился.

«Зачем они здесь?» – подумал самоубийца.

Однако времени для размышлений катастрофически не хватало: необходимо было просто действовать!

Самоубийца посмотрел на чистый лист бумаги, и, не имея ни малейшего представления о том, для чего на этом столе кто-то оставил чистый лист бумаги, испытывая сильное напряжение, взял бумагу в руки. Пистолет он оставил как будто незамеченным.

– Теперь твоё последнее слово! – сказал проводник; огонь спички обжигал руку.

– Какое последнее слово? – в ужасе проскрипел самоубийца.

– Твоё последнее слово. – прокричал проводник.

Внезапно вся комната затряслась, стены затрещали, и казалось, что с вершин гор на эти мрачные комнаты спускается лавина, обрекающая всё содержимое этого дома на неминуемую смерть. Было невыносимо страшно. И самоубийца написал на листе бумаги следующее слово: «Жизнь».

Он больше не видел пред собой своего спутника.

Всё перемешалось перед его глазами; всё в одно мгновение превратилось в какой-то вакуум.

Темнота и сырость давили со всех сторон; он задыхался.

Он больше не видел души своего проводника, ведь весь мир внезапно исчез пред ним, как будто кто-то запер пред самим его носом стальную дверь, хранящей все беды и разочарования. Эти двери закрылись для него, как будто редкой игрой судьбы, необъяснимым прикосновением невидимой руки, пожелавшей скрыть от него самого все ужасы его прежней жизни, чтобы сберечь веру в будущую жизнь, чтобы наделить силами для настоящей жизни. Всё то, что ещё было прежде, теперь же не коснулось его души.

Когда же он пришёл в себя, то увидел в полусвете догоравшей спички в своих руках, вдруг понял, что проводником его был ни кто иной, как он сам. Целый ливень новых мыслей и ощущений глушил в нём волнение. Контраст между сожалением в самоубийстве и тёплой комнатой, где вдруг он очутился, поверг его в жестокое единение между этих двух берегов реальностей, где всего его прежние мысли и принципы, волнения и предчувствия, больше не казались ему самому вырастающей, губительной волной новой бури для него. Он с тревогой внутри себя оглядел самого себя; он сидел в кресле, и его собственное лицо, наконец, показалось ему знакомым. И застонав от резкой головной боли, он приподнялся, чтобы по возможности лучше рассмотреть того, в котором, с огромным усилием, но всё-таки узнал самого себя.

Он очнулся всё в той же комнате.

Лежащий револьвер на полу, внезапно открыл для него, что он просто заснул.

Он проспал всю ночь. Однако этот кошмар показался ему настолько реальным, что он некоторое время был удивительно рад тому, что ему удалось сбежать из рая! Ему удался побег из рая, где больше нет ни души! Он вдруг понял, что жить нужно здесь, на земле, и что более всего необходимо ценить свою жизнь именно здесь, на земле, а не помышлять о рае где-нибудь в иных измерениях. Рай возможен и на земле! Он в один момент оттолкнул от себя пистолет, ведь неизмеримый восторг жизни наполнил его душу и он вскрикнул.

Белевший сквозь тёмную вуаль стекла новый день, только подкрепил в нём радужную мысль жить. Он вдруг почувствовал внутри себя самого, что как будто воскрес навсегда!

Он прилёг на диван совершенно не потревоженный радостным волнением.

Он вспомнил свой сон; он вспомнил главную мысль этого сна, всё ещё ощущая на себе его лёгкое прикосновение. Желание застрелиться в один миг скрылись из памяти его, без единого намёка на какую-нибудь ещё безотчётную тревогу прошлых настроений и мыслей. Всё теперь изменилось в нём.

Ведь в комнате, за окном её – торжествовал свет!

Остывающие туманы марта тщетно цеплялись за жизнь, тонкой струйкой дыма, смутно рассеиваясь по улицам города. Последние тени ночи двинулись в отражающуюся в лужах тесноту построек; в отступившем мраке вдруг обнаружились смутные черты задумчивой рассеянности городских тротуаров. Лицо нового дня приобретало новое выражение. Город всё по-прежнему плыл в сгущении множества мыслей, впечатлений, планов, решений, слов и мнений. Новый день тонул в прозрачном тумане новых забот и парадоксальных их решений, живя среди призрачных лиц и масок, возникающих в его тоскливых эмоциях несбывшегося счастья. Вся эта городская тоска о несбывшемся счастье почти всегда вырастает из модуса существования.

И почти всегда обнаруживаются в контрастных формах противоречивости интересов, сочетающихся в игре случайностей, закономерностей и выявляющихся только в необратимости и непредсказуемости действительности нашей.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Сергей Савельев

Родился в 1982 г. в Киргизии. Живет в п.Димитрово (Украина, Кировоградская обл.)...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПЕРВЫЙ ЗЕВОК РАЗУМА. (Русское зарубежье), 140
ПОБЕГ ИЗ РАЯ. (Русское зарубежье), 122
ПОБЕГ ИЗ РАЯ. (Русское зарубежье), 121
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru