Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Наталья Щербина
рисунок Вячеслава Доронина

МИР ЦВЕТА ХАКИ

Повесть

рисунок Вячеслава Доронина

Пустота. Тяжелое серое небо. Без облаков. Без самолетов. Без солнца. Я сижу у подножья холма. По холму бежит лента дороги, вдоль нее неровный тротуар. Они взбираются на вершину и по ту сторону срываются вниз. Все замерло, как только я села. Ни одной машины. И на автобусной остановке никого.

Кутаюсь в свою пронзительно яркую куртку. Я не хотела носить красную, мне такую подарили. За последние дни потеплело, но куртку я надеваю ту же. Мне холодно. Странное ощущение, как будто холод идет от костей и пробирается в кожу. Согреюсь снаружи - согреюсь внутри. И еще я все время хочу есть. Ем до изжоги, до рези в желудке, потом мать меня отпаивает кефиром. И я снова ем. Я привыкла терпеть, но не голод. Он начинается в голове, опускается вниз, жадно посасывает под ребром и заставляет искать пищу. Бабушка рассказывала, такое бывало с ней после войны: поешь и не веришь, что поел и, если оставались продукты, ешь еще и еще. И про холод говорила. Осень. Уходили от немцев. Много километров пешком, на плечах тащили вещи, от тяжести немели руки, от усталости - ноги. Иногда шли ночью, а то как сильно замерзли, понимали, только когда под утро начинало припекать солнце. Но жару бабушка не любила больше. Говорила, когда холодно, хочется идти, чтобы согреться, а когда жарко - пыль, все тупо и бесконечно.

Легче сидеть и смотреть на это низкое небо, вдыхать нечистый дорожный воздух. Мимо проносятся заляпанные грязью машины. Если б они знали, куда мне…

По расписанию автобус должен быть через две минуты, на остановку торопливо подтягиваются пассажиры. Сейчас люди меня только раздражают, каждый, подходя, косится в мою сторону. А я сижу, с ногами взобравшись на лавочку, и смотрю вперед. Люблю дороги - они означают, что еще есть куда идти. Может, стоит пешком?! Вдоль серых от старости заборов - до ближайшего перекрестка. Как идти, я знаю.

Загадала: "Мой - не мой!" Едет медленно и дребезжит. Маленький, желтый, старый. Оказалось, что желающих уже больше десятка, все сосредоточились и встали на край тротуара. Зря я сижу, могу не влезть. Теперь суетиться поздно, жду, когда остановится. Кто-то толкнул слепого парня и выругался, не заметив черных очков и трости. Выпустили тех, кто выходит, и полезли, расталкивая забывших про остановку. Вижу, как кто-то помогает парню подняться по ступенькам, может, и тот, толкнувший, помогает.

Мне уже не влезть, но до последнего пихаю соседей локтями, с усмешкой слушая крики водителя о том, что автобус не резиновый. Пронзительно дребезжа, отъезжает. Девушка или женщина с грустным вздохом выпускает из рук полу чужого пальто, накрепко зажатая дверью, она машет нам, прощаясь.

Получается: "Не мой." Решаю: ждать или идти. Пока стою. С удивлением радуюсь ползущему навстречу автобусу. Еще один и по виду - "он"! Людей на остановке осталось немного, места хватит всем, тем более что автобус, скорее всего, почти пустой. Так и будет ехать по тому же маршруту, подбирая остатки.

Загораживая обзор, передо мной топчется огромный старик. Ростом он, наверное, под два метра, широкоплечий, хорошо одет. На нем новое темно-серое пальто и кожаная кепка. Я стою и думаю, что на стариках новые вещи заметней… Автобус подставил свой бок для посадки. Можно не торопиться, но старик лезет вперед, что-то угрожающе бормоча сквозь зубы, и отбрасывает женщину, идущую за ним, на тех, кто внизу. И все-таки влезли все. Поехали. Я занимаю место у окна, ко мне подсаживается женщина. Старик нависает над ней:

-Ты что, коза, старому человеку проход уступить не могла?! Пораскинула свои телеса на весь проход! А?!

- Да вы сами меня толкнули, - женщина непонимающе замерла, вытаскивая из кармана билетик. - Вы же сами меня… Я даже на девушку упала! Вон ту, - и женщина указала на блондинку в зеленой куртке.

- Ах ты! Сучка, я тебя толкнул?! Я ть-тебе! Еще рот она открывает! - и старик, замахнувшись, нагнулся еще ниже.

Я почувствовала запах старческого пота. Едкий, неприятный запах, от которого никуда не денешься, даже если его носитель просто прошел мимо. Так пах мой дед. Его я почти не помнила, он умер, когда я была совсем маленькой. Он долго болел, и мне казалось, что все вещи в доме пропитались его запахом. Старостью. Потом, помянуть, приходили его друзья, и мне становилось трудно дышать. Я была рада, когда отцу дали квартиру, и мы переехали. Странно, но от бабушки никогда так не пахло. Я отвернулась к окну. Если этот псих увидит, как я морщусь, может и мне врезать. Хотя мысль о том, чтобы ввернуть в их крики словечко, уже вертится в моей голове.

- Вы старым дорогу уступать должны, в стороны расходиться…

- Ты что, пердун, орешь! Оголтел, что ли?! - голос подала девушка в зеленой куртке. "Хохлушка", - подумала я.

- Дорогу уступать должны! - Гаркнул, еще не обернувшись, но уже выпрямляясь, старик.

- Кто тебе должен? Четы брешешь, а?! Вы б молодым ее хоть расчистили! Пердун вонючий, - веско добавила она.

Одна половина автобуса пялилась на старика, другая уставилась на хохлушку. Та стояла, руки в боки, в противоположном от меня конце салона, но кричала так, что, казалось, была рядом, старик уже направлялся в ее сторону. Я через силу отводила взгляд к грязным стеклам - вмешиваться не буду.

Мы проезжали перекресток со сломанным светофором. Слышу ругань вперемешку с матом. Дошло до рукоприкладства. Невысокая, чуть ли не по пояс старику, девушка вытягивалась и подпрыгивала, по-женски неловко отбивалась от его замахов. Когда я поднялась, старик уже душил ее, прижав к одному из освободившихся мест. Вокруг дерущихся почти все сидения были пусты, люди по одному перебирались в мою сторону. Над курткой у хохлушки возвышался огромный вязаный воротник, видимо, поэтому она еще отбивалась, не чувствуя удушья. Она даже еще что-то кричала. Я пробиралась к ступенькам, через головы вглядываясь в происходящее. Старика оттаскивал мужчина. Я вышла.

* * *

Детский сад, рядом школа. С другой стороны - больница. Между маленькими металлическими заборами и высоким бетонным - узенькая дорожка. Мне - за угол. Разыскиваю проходную, а попадаются только огромные ржавые ворота, закрытые замками на цепях. Через высоту серых блоков вижу последние этажи омерзительно розовых зданий. Вижу сквозь голые ветки деревьев, скрюченные, они создают собой странный узор, напоминающий то ли колючую проволоку, то ли терновый венок.

Наконец-то. Звоню. Дверь проходной открывает некто в зеленой форме охранника, какие-то нашивки на рукаве. Я переступаю порог и тону в сигаретном дыме, а потом в перегаре - охранник открыл рот и спросил, чего я хочу. Оказалось, что зубы у него на месте не все, и в покрасневших глазах только память о трезвости. "Поздравить с днем милиции?" Вовремя себя останавливаю, а вдруг он пьет, потому что его оттуда выгнали! Объясняю: принесла передачу, в какую палату пришла, к кому. Меня перебивает чей-то хриплый голос, хозяин коего находится в глубине каморки, - "приему сегодня нет, будет послезавтра". Я пячусь от надвигаемой на меня двери и оказываюсь за порогом. Перед носом хлопает табличка "Дни и часы посещений". Теплый пирог в пакете уже, конечно, остыл, но сегодня он был бы хоть свежий. Через два дня тащить его нет никакого смысла, а яиц на новый нет. И денег на яйца тоже.

Проснулась с мыслью - "в больницу!" - и выдала это постучавшему в дверь отцу. Он заглянул в комнату: -

Ты же вчера ездила. -

Я оговорилась, в институт я. В институт.

Лежу, уставившись в потолок. Накатило.

* * *

Сегодня урок по дизайну. Увы, не на компьютерах. В прошлый раз мы рисовали имена и просто слова, буквы надо было составить из фигур, символов или узоров. Я составила слово "тать": буква - распятый человечек, буква - человечек с большим ружьем, прислоненным дулом к виску, распятый человечек и человечек с опущенной секирой. Наша изящная преподавательница, скорее всего, искусствовед, загнанный к нам в поиске средств, вся аж затрепетала, увидев. "Может, вам попробовать узоры, или из кошечек сделать, посмотрите, ваш сосед сделал из кошечек свое имя!" Я ответила, что какое слово, такие символы.

На самом деле меня мучили распятые человечки. Сначала я изрисовала ими весь лист, один из них приглянулся, и появилось слово. Тогда она попросила меня выбрать что-нибудь менее мрачное, я ответила, что подумаю.

Задание на дом состояло в том, чтобы из чернильного пятна на листе сделать рисунок. Преподавательница не хотела давать мне черное пятно, но других не осталось, все яркие уже разобрали. Теперь у меня на столе лежит готовый рисунок, который я должна ей сегодня показать. Вернувшись вчера под вечер, я не вспоминала о задании до тех пор, пока не легла спать. Что-то нашло на меня, и я села рисовать посреди ночи. Думаю, не стоит показывать это преподавательнице.

* * *

Отец заглянул еще раз.

- А что у тебя с лицом?

- Что?

- В зеркало на себя посмотри.

А так не хотелось вставать. Тащусь, ссутулившись, в ванну, тру опухшие после короткого сна глаза. Ясно - перепачкала пальцы краской, не заметила и, умываясь, растерла ее по лицу. Полосы от носа к вискам. Неровная линия на лбу. Могла в таком виде и в институт отправиться. Чаще надо в зеркало смотреться. Корчусь в угрожающих гримасах, трясу спутанными за ночь волосами. Беззвучно смеюсь и плачу.

На маленьком квадратном листе растянутые криком губы. Внутри - женское лицо, обрамленное чем-то темным (пятно). Глаза закатились, и из них бегут черные слезы.

А вчера отец выпил и весь вечер просидел на кухне, разговаривая с собакой. Он называл ее "доченька".

Хорошо, что говорил не со мной. Неважно, пил он или нет, но когда у него такое настроение, он напоминает калеку - смотрит также.

Смотрит на меня. Иногда молчит, иногда гладит по голове и приговаривает тихо-тихо, что-то вроде: "На бабку похожа… - замечает, что я слушаю, и… - на бабушку. Тяжело тебе придется. Такой…"

А последнее время обнимет и молчит. Подержит минуту и уходит в комнату. Потом я стою и думаю: "еще немного боли, и от меня ничего не останется".

Вчера вот с собакой разговаривал…

Терпеть не могу, когда трогают мои вещи. Схватила. Надела. Стоит и улыбается, преданно глядя в глаза. И сказать ей ничего не могу. Обидится. Обязательно обидится. По-моему, ей нравится обижаться. Надует губы и сидит. А мне что делать?! Через какое-то время медленно стягиваю с нее мою шапку, шарф отдает сама. Отдает нехотя. Все-таки, я ее люблю.

Натягиваю бахилы. Получается плохо, и в результате пачкаю об обувь руки. Бахилы - это такие больничные чехлы для обуви. Обычно они из синей клеенки, а здесь тряпичные. Странно-зеленые. Как цвет военной формы.

- Как ты?

- Нормально, только спать все время хочется и пить. Пойдем в столовую, нам тут сестры разговаривать не велят.

- Пойдем.

Оксанка заболела недавно. Ее часто мучили кошмары, и она стала бояться сна. И вот ей приснилось, как по одеялу всю ночь ходит кто-то, мягко переступая лапками, как кошка, которая залезет под одеяло, и… В общем, для того, чтобы в следующий раз заснуть, она напилась таблеток. Стала делать это регулярно. Очнулась в пятнашке, как кусала санитаров и сопротивлялась промыванию, не помнит. Помнит только, что проснулась привязанная к кровати. Или не проснулась… но это ее первые воспоминания.

- Вот, держи - это тебе. - Я протянула пакет с гостинцами. - Йогурты всякие, шоколад, минералка.

- Водичка - хорошо. А йогуртов много - зря. Здесь сопрут. Положишь в холодильник, а кто-нибудь подойдет и сопрет. Не знаю, сестры или больные.

- Тогда что тебе приносить?

-Яблочек или пару бананов, я их сразу съем.

- Хорошо, солнышко.

Оксанка сидела напротив меня за низким деревянным столиком. Вокруг было много таких столиков, и за каждым сидел больной с посетителями, а если посетитель был один, то за столик подсаживался еще больной с одним посетителем. К счастью, мы пока что сидели вдвоем. Ее светлые волосики были заплетены в две торчащие по бокам косички, завязаны они были какими-то розовыми лоскутками. Оксанка смотрела на меня и пыталась радостно улыбнуться. Рот кривился растрескавшимися губами, уголки упрямо не лезли вверх. Мутный взгляд наркомана сдавливал мое горло комом. Я очень люблю подругу, если бы у меня была сестра, я бы так любила сестру. А теперь она здесь, и ее чем-то колют. Когда я звонила, ее брат сказал, что Оксанке повысили дозу, значит, она снова беспокоилась и плакала, что никто не придет.

- Что это? - Кивнула я на косички. У Оксанки почти получилось улыбнуться.

- Мне Лена косички заплела. Здесь так скучно. Она порвала ночнушку и заплела. А мне здесь кошмар приснился, и ты там меня отбила.

- От кого? - Я потянулась к левой косичке - расплести. Оксанка наклонила голову в другую сторону, и я убрала руки. Она наклоняла голову, а остановившиеся глаза даже не моргали. Мне стало не по себе.

- Ты меня от зверей отбила, только это были не совсем звери, а оборотни какие-то, люди-звери, если б просто звери - не так страшно… и все бешеные. А ты меня отбивала… Не трогай косички, так весело. Мне их Лена заплела. Она классная. У нее ленточка на голове.

- Это та, что танцевать любит?

- А откуда ты знаешь?

- Пока ты мою шапку мерила, я слышала, как девушка с лентой для банта вокруг головы жаловалась. Говорила, что она просто любит танцевать, а ее в пятый раз забирают.

- Ни за что, ни про что, представляешь?! - Я чувствовала, что Оксанка пытается выдавить из себя эмоции, но получалось вяло, говорила она то быстрее, то медленнее.

- Вряд ли, просто так. Наверное, голая танцевала или что-то в этом роде.

- Может быть.

- Ты-то, чудо мое, зачем столько Феназепама выпила?!

- Спать хотела. Долго-долго хотела… - Оксанка потянулась ко мне, я придвинула стул, и мы обнялись. - Как хорошо, что ты приехала. Я не ожидала совсем.

- Шутишь, что ли! Как я могла не приехать! Только твои перестали шифроваться и сказали, куда ты попала, так я и приехала. - Я изо всех сил сдерживала подступивший к горлу ком. Зарыдать здесь, это значит устроить повальную истерию.

К нашему столику подошла больная с когда-то бритой головой, черный ежик неровно топорщился. Она была высокая и худая. "Дай от своего!" Рукой она направилась к йогурту. Оксанка дала ей один, и больная с довольным видом заковыряла крышку ногтем. Покосилась на меня и отошла.

- К ней никто не приходит, - пояснила Оксанка. Я заметила сидящую посреди столовой девочку. На самом деле это была девушка или даже женщина, но фигура ее очень напоминала детскую, а за длинными вьющимися черными волосами не было видно лица. Она сидела на корточках и рукавами вытирала вокруг себя пол.

- Ясно. А здесь что, есть опасные? - я указала рукой в направлении бритой.

- Нет, опасные где-то за городом. Сегодня утром одну туда увезли. Крутая тетка была. Она ночью всех построить пыталась, и чтобы маршировали. Пока в палате строила - ничего, а когда медсестру попробовала построить, ее привязали к кровати и избили.

- Сестру?!

- Нет, больную.

- А-а. Здесь средней тяжести, значит?

- Вроде того.

- А как степень нормальности определяется?

- Никак. По видимости и определяется.

- Тебя врач давно смотрел?

- Завтра будет.

- Тогда давай я хоть эти бантики с тебя сниму, а то ты с ними и вправду как сумасшедшая.

- Ну-у. Мне яркого чего-нибудь хочется! И, ты знаешь, писaть хочу.

- Что писать? - спросила я, расплетая туго затянутые косички.

- Вот женщина, например, рядом лежит. Она орет по ночам, потому что ей кажется, что сына на войне убивают. Пытают, по-моему. А сын маленький совсем, какая там армия! А ей все снится это и снится. Иногда у нее при этом глаза открыты - галлюцинации. Поэтому к ней сына не привозят. Она просит, жалуется, думает, что про ее кошмар никто не знает, а к ней не привозят… - Речь Оксанки постепенно становилась все сбивчивей, она сглатывала последние звуки некоторых слов, пыталась говорить быстрей и путалась.

- Хорошо-хорошо… Ты только не волнуйся. - Я протянула, открыв, ей бутылку "Нарзана". - На - попей.

- Мне говорить сложно.

- Ничего, солнышко. Ты понемножку говори.

- Ей и телевизор смотреть не дают - там война. А она ведь никогда и не прекращалась, она просто меняет место своего пребывания, количество жертв… - Ее взгляд был устремлен вовнутрь, я не отражалась в серых щелочках слипающихся глаз.

Оксанка произнесла это, словно находилась в трансе. Ее брат утверждает, что мы с ней так иногда разговариваем, сидим, уставившись в одну точку, и говорим как-то глухо и вроде бы сами с собой. Но мы понимаем друг друга. Всегда.

- Все, расплела я твои косички дурацкие, больше не делай их, ладно?! - Я пыталась ее отвлечь.

- Ладно, - кивнула она более - менее осмысленно.

- Ты-то держишься? Это ж как зараза…

- Ага. Смотрю на них и привыкаю. Вот. Писaть хочу или рисовать. Чтобы краски были. Здесь скучно. А врач ни ручку, ни листок не дает, про краски я и не спрашиваю. Я ему сказала, что, как найду хоть что-то, буду на стенах писать.

- Оксан, лучше ты не балуйся. - Я сделала внушительное лицо и строго на нее посмотрела. Сделать это было трудно, вид у нее был жалкий и беспомощный. Волосы теперь торчали взъерошенной копной. Я начала их приглаживать.

- Ага, ладно. Мы все здесь хитрые. Я даже спорить не стала, когда сказали, что нельзя на стенах. - Для Оксанки это было бы удивительно, но не сейчас. - Здесь напором нельзя… Врач говорит - крутит все, крутит, ни на что не отвечает, зараза. Спрашивает, я тогда тоже кручу. Мне противно - я хитрая.

- Оксаночка, солнышко. - Я гладила ее по голове. - Все будет хорошо.

- Буудет, - иногда она почему-то растягивала слова, - меня могут на второй этаж перевести, там выздоравливающие. Тебе тут скажут, когда придешь, ты ведь придешь?! - Это она выговорила четко и быстро, и глаза ее на секунду окончательно раскрылись.

- Приду, - улыбнулась я. - Обязательно. Я к тебе позавчера хотела, но в проходной не пустили.

- Хорошо, ты приходи… Ну что мы все обо мне! - Оксанка держала меня за руку и сейчас сжала ее - отвечай! - Как у тебя жизнь? Как институт?!

- Как и у тебя.

- В смысле?

- Вчера я пошла и подтвердила свое заявление об уходе…

- А его ты когда подать успела?!

- Через три недели после твоего отчисления. Так вот, подтвердила заявление - и в кассу, деньги мне вернули только за второй семестр. Накупила гостинцев и к тебе!

- Ты родителям деньги не отдашь?!

- Уже отдала, поработаю курьером опять, может, хоть часть той суммы верну.

- Твои - не возьмут.

- Тогда продукты покупать буду, разберусь.

- Как отреагировали?

- Скандал был. Думаю, успокоятся.

- А куда им деваться! - хмыкнула Оксанка.

Скоро у больных должен был быть ужин, и посетителей попросили заканчивать. Оксанка захотела проводить меня, и я, придерживая ее за талию, повела к входной двери. На стуле, возле коробки с бахилами, сидела полная медсестра. Я села рядом, чтобы снять чехлы, и снова начала пачкать руки. Медсестра недовольно косилась на мою неловкость.

К сестре подошла больная, одета она была в облезлый желтый халатик, на ногах были слишком большие тапочки. Короткие, еще не отросшие, волосы на голове, множество морщин и неприятно скрипучий голос, если бы это не было женское отделение, я бы и не догадалась, что это "она".

- Мамочка, - так она обратилась к сестре, - я пойду покурю, да?! - сделала паузу. - Я терроризмом заниматься не буду. - И она перекрестилась. Спина ее как-то услужливо скрючилась, пальцы сжимали "Приму", она протягивала пачку сестре, как доказательство. - Честно, не буду. А? Покурю, мамочка?!

- Иди. - Медсестра недовольно отвернулась от сигарет, которые больная совала ей чуть ли не в лицо. - Только в форточку, окна закрыты.

- Спасибо, мамочка, - торжественно проскрипела больная. И быстро чмокнула сестре руку.

- Иди - иди, - недовольно буркнула та, вытирая халатом место поцелуя. Больная куда-то пошаркала.

Оксанка остановилась у сестринской. Там висела моя куртка, я пошла одеваться. Минуту потоптавшись за порогом, Оксанка вошла за мной и обратилась к пожилой женщине, заполняющей журнал. По-моему, это была старшая сестра или что-то в этом роде.

- Катерина Александровна, можно я у вас на снег посмотрю?

- На что? - женщина глянула за окно. "Первый снег, наверняка мокрый и липкий и наверняка завтра растает", - подумала я. Но он шел. - В палате посмотришь, - равнодушно ответила Оксанке женщина.

- Нет, там окна закрашены, вы же знаете! Там не видно, как он до земли… - Оксанка была уже возле окна и, судя по голосу, заметно оживилась.

Несколько минут мы все молча смотрели, как идет снег, даже полная сестра, не отрывая задницы от стула, смотрела через дверной проем на окно. Оксанка сама разрушила очарование картины, вспомнив, что я стою уже одетая, и мне может быть жарко.

Я вышла на улицу. Снег приятно таял на лице и руках. "Слишком тепло для снега", - подумала я, глядя, как все вокруг только мокнет и становится грязью.

Когда я шла сюда, очень спешила, теперь смотрю по сторонам. Решетки во дворе - прогулочная зона. Решетки на окнах. Стекла на первом этаже и в самом деле частично замазаны белой краской. Замазаны небрежно, где-то выше, где-то ниже, там на месте слабых мазков прозрачные щелки. "Интересно, это, чтобы туда не смотрели или оттуда?"

Тревожный ритм доносился со стороны леса. Тихо вздрагивали оконные стекла. Долго не могла заснуть мама, и я слышала, как шаркают по кухне ее тапочки. Судя по звукам, она ничего не мыла и не убирала, и я не могла понять, почему она не спит.

Помню, когда была совсем маленькой, я подошла к ней, также - ночью, и спросила:

- Папа ругается, он плохой?

- Он хороший, - сквозь слезы улыбнулась мама. Она торопливо начала их вытирать и отвернулась. - Ему плохо.

Тогда родители ругались чаще. Спать мама приходила ко мне. Я прижималась к стене и утверждала, что совсем не тесно. Потом папа куда-то уехал, я уже была немного постарше, в какую-то долгую командировку на два месяца. Вернулся в новом звании. Ругаться почти перестали.

Может, они сегодня поссорились? Полнолуние - все нервничают. Словно в подтверждение этой мысли, мама подошла к моей двери. Постояла. Я решила, что она тоже слышит этот ритм, так напоминающий мне пульс огромного живого существа. Дверь она не открыла - направилась в спальню к отцу.

Иногда мне кажется, что мама тоже видит, как пульсируют темные стекла. Но она говорит, что это грохот со стройки.

За окном строят дом, он будет выше нашего и длиннее. Он закроет от меня лес.

Летом я вставала и открывала окно. Впускала ветер. Комната приходила в движение, и ее шорохи сливались с шепотом леса. У меня потрясающее обоняние, правда, это чаще мешает, но не ночью. Запах зелени, цветов и деревьев. К нему примешивается тяжелый дух остывающей дороги, но я живу высоко, и до меня он почти не долетает. Больше любила открывать окно под утро. Когда пыль на шоссе уже осела, а машин еще нет. Я представляла, как появляется роса и как я побегу по ней через пару часов с собакой. Каждое утро - рассвет.

* * *

Я узнала, что Оксанку сдали.

Моя мама звонила ее матери: Оксанку решили дома не оставлять. Некому присматривать. Не захотели. И врачу платить надо - раз в неделю обязательный осмотр, иначе положат. Положили. А платить все равно пришлось. Чтобы лечили, чтобы хорошо относились, чтобы, в конце концов, перевели на второй этаж и когда-нибудь выпустили.
* * *

Она позвонила со второго этажа. Радостно кричала в трубку: "Перевели!"

На разговор ей дали пять минут. У них есть телевизор, видак, магнитофон и бильярд. Бильярд? Да! Настоящий русский бильярд! Серьезно? Да! Только кий кривой. Кривой?

А еще, самое главное, Оксанку будут отпускать на выходные. На целые выходные! Ура!

Встречаю Оксанку на остановке. Идем гулять без цели и направления, как всегда. Пока прямо.

Две девушки навстречу. Говорят не по-нашему. Ничего не понимаю. Оксанка резко останавливается и как-то странно на них смотрит. Девушки скользят по ее недоумению равнодушными взглядами.

Она стоит и впитывает звуки. Я - запахи: cвежий один и тяжелый, дурманящий другой. Духи дорогие. Не могу, нос как чешется! Громко чихаю им вслед. Оксанка выходит из оцепенения:

- Знаешь, кто они?

- Откуда!

- Чеченки.

- Что?!

- Блондинка точно говорила по-чеченски. Слышала как хакает?

- Да, резкий язык.

Нахмурилась. Я испугалась, что она заплачет, и потащила ее через дорогу, рассказывая какой-то глупый анекдот.

В тот же вечер Оксанка заблудилась в метро и поехала не в ту сторону. Вышла в город. Побродила по манежке. Спустилась. Шла быстрей и быстрей, лихорадочно озираясь по сторонам и пытаясь понять, где она. Увидела людей в форме - в голове загремело "война". Оксанка побежала. Остановилась. Закружилась, то выходя через высокие черные ворота, то возвращаясь обратно.

"Война - война - война - вайнах… Вайнахи!" - выпалила Оксанка, налетев на смену караула. Красные стены кремля и дробящее слово "вайнах". Оксанка сказала, что весь вечер не могла говорить по-русски, пыталась вспомнить или понять… Что-то важное. Не смогла.

Так она мне рассказывала.

- Что такое вайнахи?

- "Вайнах" - по-чеченски "наш народ".

- Не ходи больше без меня никуда.

- Ладно.

Два раза после этой встречи Оксанку не выпускали. Отменили выходные и посещения. Я знаю, что она плакала и жаловалась. Всем - и врачам, и больным. Звонила и звала меня к себе. Наконец-то иду. В голове барабанит мысль: "Ей плохо, а меня рядом нет. Ей плохо - меня нет. Ей плохо, а меня… Ей. Плохо".

Я виновата. Учеба у меня! Была. Не оправдание. Поступали мы с Оксанкой вместе, на бесплатное. Получилось, что не так. Мои родители год оплатили. А Оксанку из института выгнали, освободив еще одно платное место. Я хотела попробовать на следующий год, чтобы с Оксанкой, чтобы не платить, но отец говорил в ответ одно и тоже: "Хочешь учиться?" "Хочу, но…" "Значит будешь. Без но. Пока я жив - учись".

"Пока я жив" - было главным доводом отца во всех наших спорах. А ведь он и не старый вовсе, просто поседел рано.

Оксанка звонила мне тогда и спрашивала, что и как преподают. Одиноко ей было. Звонила каждый день, потом реже. Я не заметила, когда она перестала звонить, а потом позвонил ее брат…

Я училась изо всех сил, старалась доказать родителям, но прежде всего себе, что платят они не зря. Глупо. Кто я, чтобы меня там учили? В смысле, по специальности, по той, которую я выбрала. Правильно, никто. Технику давали только тем, у кого мама-папа режиссер или работает уже кто на TV, или просто денег много. Да и учили по той же системе, говорят профессиональным языком и только с ними. Я там была побоку. Другие тоже, но им без разницы, что менеджер по рекламе, что режиссер. Я-то не ради рекламы шла.

А Оксанка осталась одна. Как мне смотреть ей в глаза. Как я смотрела?! Я ее оставила. Сдала.

* * *

Я была единственной подругой. Все друзья ее детства остались в Чечне. В прошлом.

Оксанка, Лешка и их родители раньше жили в Грозном. Жили в одном доме с бабушкой. Девять лет назад там начались беспорядки. Каким-то образом они коснулись Оксанкиной семьи. Умерла бабушка, Оксанка никогда не говорила, как. Они решили переехать, и стали одними из первых. Переехали к друзьям в Пятигорск, потом к родственникам в Москву. К тете, кажется.

Детям в новой школе пришлось тяжело. Другая программа, незнакомые люди. Чужой город. До четвертого класса Оксанка должна была учить русский и чеченский, английский начинался с пятого, здесь все было не так, с языком появились проблемы. Но дети справлялись. Правда, друзей у них не было.

С Оксанкой я познакомилась в одиннадцатом. У Лешки было много приятелей, друзей до сих пор нет. Родители ребят общаются только с теми, кто тоже оттуда, с русскими.

Оксанка говорит, что помнит сам Грозный плохо; четко - только переезды. Лешка часто повторяет, что помнит все…

Иду по пустой дорожке. Прижимаю пакет к груди. Слишком крепко, и пачки сигарет больно давят уголками через свитер. "Хорошо, что Оксанку не вернули на первый…"

В пакете бананы, минералка и йогурты. Еще - сигареты. Оксанка говорит, что бесплатно с ней уже никто не играет. В русский бильярд кривым кием и оставшимися пятью шарами. Одна партия - две сигареты. Я шутила - "тариф заключенных".

Вижу людей вдалеке - это толпятся у ворот посетители. Смотрю на небо, скоро в этот час уже будут гореть фонари. Розовые стены теперь кажутся мне темнее, и цвет их все больше похож на красный. По стенам ползут черные тонкие трещинки - это ветки деревьев в сумерках срослись с кирпичом. Окна не светят.

Я обходила людей, слыша, как они ругают. Охранника, который не открывает и заставляет их ждать, грязь вместо снега, тяжелую жизнь, больных. Ближе всех к дороге стоял плотный невысокий мужчина, он крепко держал пятилетнего мальчугана за руку, сына, должно быть. Когда он обращался к людям, то эмоционально подавался вперед, дергая за собою ребенка, люди же, наоборот, от него отшатывались. Со стороны было забавно наблюдать, как эта пара, дергаясь из стороны в сторону, приводит в движенье толпу. Возле них я замедлила шаг. Как бы мне проскользнуть незаметно… "Повезло" - начинался скандал. C чего, для меня осталось неясным, но:

- Да если бы не ребенок, я б тебе! - радостно улыбаясь, кричал мужчина.

- Отстань, придурошный, - сурово ответил кто-то.

- Что вы все тут такие зеленые! - Не унимался мужчина, мальчик поморщился и попытался вырвать руку, но отец только сжал ее посильней, и на детском лице отразилась боль.

- Ребенка не дергай так, шалый, - запричитала старушка.

- Да я за своего сына…

- Ты успокоился бы лучше.

- Вот, смотри, сынок, - буян демонстративно обратился к сыну, - до чего народ довели!

Дальше я слушать не стала. Правда, когда мальчик обернулся к отцу, я успела его разглядеть. Удивительно милое открытое лицо. Светлые волосики выбились из-под шапки на лоб, большие глаза настороженно следили за каждым движеньем папаши. Он смотрел на отца, взглядом умоляя того остановиться. Он заметил меня в тот момент, когда мольба перешла в отчаянье. Скоро оно сменится ненавистью. Надо было отвернуться. Но я увидела огромный синяк на детской щеке и не смогла. Я его сначала не разглядела, а теперь, вздрогнув, ускорила шаг. Осталось внушить себе, что мальчик подрался с кем-нибудь в детском саду, следуя наставлениям отца. Главное, не вмешиваться. Главное, не думать, что синяк - это след тех самых наставлений. Главное, не думать.

Оксанка встретила меня в коридоре. Она была уже одета и, судя по тому, как покраснело ее лицо, одета давно. Ей разрешили пройтись.

- Ты извини, но давай недолго.

- Почему, Оксан?

- Сегодня день рождения отмечаем. Должна быть, а то Надюха обидится. - Она извинялась, и в ее голосе я слышала растерянность, решила не настаивать:

- Хорошо. Но хоть двадцать минут у нас есть?

- Да, конечно. Пойдем во-он туда. - Оксанка указала направление.

- А что там?

- Аллея. Идем?

- Давай. Кто такая Надюха?

- Баба смешная. Все время пошлые анекдоты рассказывает. И курит, как паровоз.

- Дымит.

- Нет, она курит. - Оксанка улыбнулась.

- Как скажешь. А вам разрешают?

- Да, на лестничной клетке. Меня тут напугали недавно.

- Как?

- Недавно. Все на обед ушли, а я сижу в палате, читаю. Входит девушка. Вечно она вялая какая-то, говорит медленно. Из соседней. Вот она подошла ко мне с таинственным видом, подняла кофту и говорит: "потрогай". Ну, грудь, в смысле. "Потрогай, не бойся, - говорит, - у меня молоко. - Я пальцем ткнула, правда, молоко. - Я беременна, - говорит, - а мужика не было. Понимаешь?.." - Оксанка сглотнула, мне показалось, что у нее перехватило дыхание.

- И?

- Страшно стало. Обычно лекарства после еды дают, значит, может буянить, если не приняла.

- И?

- Да ничего. Наши пришли. Она в свою палату отправилась. Знаешь, я вчера мылась, у меня тоже молоко… - Мы остановились.

- Ты же девственница.

- Это из-за лекарств, наверное, нам гормональные дают. Кому доза больше - у тех молоко.

Я не стала спрашивать, почему ее не выпускали на выходные и почему теперь ей дают такие препараты. Я догадывалась.

- Когда тебя выпишут?

- Понятия не имею.

- А врач что говорит?

- Врач до меня не дошел.

- Как это?

- Ну, обход раз в неделю, ходит он часа два, беседует со всеми, начинает снизу, до нас пока не дошел.

- А лекарства кто назначает?

- У нас своя заведующая есть, она и назначает, а выписывает - это самый главный врач.

- Понятно, так, значит, ты не знаешь, что пьешь.

- Кое-что уже узнала. Вечером - Феназепам.

- Что?! Они что, не знают, как ты…

- Понятия не имею. - Никакой интонации. Оксанка посмотрела на меня с упреком. Вопросы ее утомляли, она хотела рассказывать…

- Как сестры здесь?

- Молоденькие совсем есть, я с ними уже подружилась. Я со всеми здесь подружилась. А сестры добрые. Недавно девушка эта тормозная, ну с молоком-то. - Взгляд-вопрос - помню ли я? Киваю. - Собрала дневную норму и за раз выпила, потом два дня валялась на кровати, то спала, то разговаривала сама с собой, грудь всем показывала. Сестры ее не привязывали. Даже кормить пытались. Правда, теперь они нас контролируют. Смотрят, чтобы пили в часы приема.

- Это хорошо.

- Пошли обратно.

- Как скажешь.

- Я похудела, ты не заметила?!

- Ты же в куртке, не видно. - Оксанка задрала куртку наверх и завертелась. С видом победителя показала бедра, повернулась спиной, и опять лицом.

- Ну?!

- Красавица! Исхудала вся, аж джинсы висят! - Она улыбалась и не опускала куртку. - Оксан, замерзнешь.

- Ладно тебе. Правда, хорошо?

- Очень.

- Это потому что я зарядку теперь делаю каждый день, и все палаты вместе со мной. Выходим в коридор и прыгаем под музыку. Все за мной повторяют.

- И медсестры?

- Нет, они смеются - я им нравлюсь.

Мы подошли ко входу в корпус. Оксанка оживилась и уже не хотела со мной расставаться. Она схватила мою руку и потянула за собой:

- Хочешь конфетку?

- Да нет.

- Пойдем, я тебе конфетку дам, у нас их много. В столовке - целая коробка! Большая. Надюхин муж привез ее любимые. Поднимись со мной, ну пожа-алуйста.

- Только не канючь.

Мы поднялись на второй этаж. Оксанка, не разуваясь, побежала за конфеткой в столовую. Я осталась ждать в коридоре. Мялась возле кучи грязных бахил и надеялась, что мне не придется ничего надевать. Видимо, с прошлого дня посещений их забыли отправить в стирку, а может, рассчитывали, что сегодня никто не придет…

- Ты Ксюхина? - Ко мне направлялась полная женщина. Яркий макияж и громоздкая прическа. Пестрое длинное платье. Она не улыбалась. Ей приходилось перекрикивать музыку. - Ты Ксюхина?!

Между нами суетливо проскальзывали больные. Одни уже нарядились, другие еще бегали в халатах. Из палат в столовую, из столовой в палаты. Несли кассеты, стаканчики, свертки, наверное, это подарки. Одна тащила небольшой гремящий магнитофон. Вместо того, чтобы взять шнур в руки, она старалась поднять повыше магнитофон, в результате шнур цеплялся за что попало. Зацепился за ногу наступающей на меня женщины:

- Зин, ты дура, а? Зачем батарейки тратишь? Не твой магнитофон, не таскай!

- Да я, чтобы там включить, - оправдываясь, залепетала в ответ Зина.

- Так иди и там включай. Ксюха сказала, что ты с ней. - Она снова обратилась ко мне.

- Угу. Я к Оксанке зашла. - Меня совсем не радовала мысль о предстоящем общении с этой дамой, но деваться было некуда.

- К Оксанке. - Она задвигала алыми губами так, словно жевала что-то и все не могла понять - вкусно это или нет.

Спрашивать, чего она от меня хотела, я не собиралась. Достаточно было взглянуть на это жующее лицо с остановившимися на мне маленькими глазками, и появлялось резкое желание исчезнуть. Изобразив интерес, я направилась в холл напротив столовой. Там стояли диваны, кресла и небольшой телевизор в углу. На одной стене висел старый, когда-то зеленый ковер, такие обычно стелят на пол, а на другой - картины. Темные краски. Коричневые и красные тона. Золотые рамы и изображенные сцены пиров и охот должны были обозначать старину. Полные люди с лицами-масками обжорства, пьянства и ярости - все наполнено диким весельем. Оскаленные пасти животных. Я понять не могла одного, почему это висит здесь.

- Почему она ничего не ест?! - По голосу я узнала толстуху, она была уже близко. Решив, что не стоит стоять к ней спиной, я развернулась:

- Как это? - Я медленно пятилась от нее, стараясь свернуть в сторону входной двери, но она приближалась таким образом, что к двери мне было не попасть.

- Вот так. - Она придвинулась еще ближе и прижала меня к стене. - Она ничего, кроме йогуртов своих, не ест. Минералку глушит постоянно. Ее потом от лекарств шатает!

- Я не знала. - Чувствуя, что женщина злится все больше, я попыталась отступить к столовой.

- Поговори с ней!

- Обязательно поговорю.

- Она не ест ничего!

- Я поговорю.

- Нет, почему она ничего не ест?! - Женщина прищурилась, словно в чем-то меня подозревая. - Почему?.. - уже тише сказала она и снова двинулась в мою сторону.

- Надюх, ты чего? - Оксанка появилась из-за моей спины и встала между нами.

- Да так. Болтаем. - Пожала плечами женщина. Ее пышная обтянутая платьем грудь колыхнулась вослед движению, и меня передернуло. Потом она кивнула Оксанке и медленно потопала, занимая собой полпрохода, в обратную сторону. От цветов на ее наряде у меня зарябило в глазах, и я решила, что меня сейчас вытошнит.

- Держи, - сказала Оксанка, протягивая мне конфету. Кивнула на грузное тело, только что завернувшее в палату. - Чего она хотела?

- Почему ты ничего не ешь?

- Это она сказала?

- Да. Оксан, зачем ты себя изводишь?

- Я теперь худая.

- Ты всегда была стройной.

- Нет, теперь я легкая. - Оксанка как всегда упрямилась.

- Оксан.

- Вся палата делает вместе со мной зарядку. - Оксанка улыбалась.

- Это я уже слышала.

- Я и танцевать их учу.

- Молодец, а не ешь почему?

- Я ем то, что приносишь ты. Ну и эти… - поморщилась.

- Кушай, пожалуйста. А то тебя так и не выпишут.

- Хорошо. Ты иди. - Потянула меня за рукав на выход. - Иди, мы сейчас праздновать будем.

* * *

Остановилась напротив ее корпуса, подняла голову. В столовой горел свет. Музыка долетала обрывками заводной мелодии, ее перебивал треск раскачиваемых ветром деревьев. Они танцевали. Странно дергались, вовсе не попадая в ритм.

Фигуры у окна сменяли одна другую. Вот огромное тело - Надюха. И потом незнакомые тени. Я увидела, как нелепо подпрыгивает Оксанка. Как она извивается, думая, что это красиво. Как взлетают ее светлые волосы (я знаю, какие они), но отсюда все кажется темным.

Вот высокая худая фигура, неуверенно подчиняясь хороводу, медленно двигается к окну. Приблизилась и остановилась. Завертела головой и взмахнула руками. Тени из соседних окон кинулись к ней. Она падала на колени, а я смотрела, как ее пальцы хватают воздух. Перестали загораживать свет, и белая незаметная решетка стала черной. Музыка кончилась.

Я узнала, в какой командировке был отец. Он смотрел новости, и вдруг начал громко ругаться матом. Вскочил и, забыв про пульт, выключил телевизор. Шел репортаж из горячей точки. Когда я еще считалась маленькой, там был отец. Вернулся и купил мне собаку. Может, поэтому я перестала спрашивать, куда он ездил.

Хватило слова "командировка". И, вправду, маленькая, что ли, была?! Или думать не хотела. Почему меня не интересовало это раньше? Он уехал на два месяца и вернулся совсем седой.

Первое время по ночам он долго разговаривал с мамой. Она не знала, что он разговаривал и без нее. На кухне. Сидел один и разговаривал. Наверное, рассказывал то, что нельзя было маме или что она бы не поняла, или он сам не понимал и поэтому пытался разобраться, или никто не понимал… Я не прислушивалась, я слышала. И только сейчас поняла - что. Раньше думать не хотела.

А недавно он был не в себе. Натянул форму и пошел собирать рюкзак. Я не знала, что делать. Мама его остановила. А он собирался вернуться. Все вернутся. Иногда я думаю, что если все это скоро не кончится, то вернутся. Но лучше, чтобы оттуда.

* * *

Под окнами кто-то завыл. Из леса через стройку пробирались подростки. Наперегонки. Шатались и лезли вперед, перелазали через забор и выли, поджидая остальных. Сегодня воскресенье и никто ничего не строит. Почему они воют? Или это они так зовут отстающих, а мне слышится…

Вспомнила, по воскресеньям строят, но сегодня там лазают подростки, и даже нет сторожа. А может, сегодня праздник? Всю ночь валил хлопьями снег, может, поэтому замерли краны? Сижу на подоконнике, разглядываю недостроенный третий этаж. На стекле есть запотевшее место, к нему я прислоняюсь лбом каждую ночь. Дом растет. Еще немного, и леса не будет видно. Пропадут деревья, пропаду и я. Не смогу дышать по ночам, и все. Возьму отцовский бинокль, и в меня ворвется жизнь из дома напротив.

Теперь они воют громче, понятно, все собрались. Нет, это они так поют.

* * *

Утром я смотрела в телевизор, долго не могла проснуться и тупо пялилась в ящик. Кофе допила мама или спрятала от меня, почему-то она считает, что я не сплю по ночам из-за него. Начало передачи я пропустила, потом, медленно соображая, стала понимать, что именно я смотрю. Там говорили о том, как, бывает, люди седеют из-за страха смерти. Почему-то я сразу представила, как один человек хочет убить другого и внезапно седеет. Из-за страха смерти…

Но потом в передаче стали приводить примеры и объяснять, что седеют, когда очень боятся погибнуть или испытывают сильный болевой шок. На экране появилась сцена расстрела, снятая любительской камерой, и я выключила телевизор.

Телефон - неприятная штука, особенно, если хочешь увидеть человека, а вместо этого слушаешь нечто только отдаленно напоминающее его голос.

- Она лежала на сиденье. Кряхтела, ерзала и поднималась, чтобы посмотреть в стекло на свое отражение. Вся в тряпье каком-то и вони от нее!

- Почему же ты не ушла? Не пересела?

- Мест не было. - Понимаю, что соврала неудачно. Глупо хмыкаю.

- Да ладно!

- Ты права. Я сидела и смотрела, и вдыхала…

- И впитывала, - добавила Оксанка.

"Как обычно".

Перекрикивая треск помех, она рассказывает мне свой последний сон:

- Старушечьи лица вокруг. Они требуют, чтобы я уступила им место. А место всего одно. И лежу на нем я. Беззубые впадины ртов…

- Что?

- Беззубые впадины ртов, и я боюсь, что когда-нибудь стану такой же. А пока они смеются. Я чувствую - это гнев. Их все больше вокруг. Им нужно место.

* * *

Помню, как мы познакомились. Она села за мою парту и вместо ответа на вопрос, что она здесь делает, спросила:

- Ты казачка?

- Да, а откуда ты знаешь?

- Я на Кавказе жила.

- А-а, - протянула я.

- Будешь со мной?

- Что?

Сидеть.

- Буду. - Я кинула свой рюкзак на пол и села к ней.

- Оксанка.

А летом мы вместе работали, точнее, подрабатывали курьерами. Сдали вступительные и устроились на полтора месяца в офис. Нам жутко нравилось бегать по Москве и разносить цветные конверты. Считалось, что мы работаем каждая сама по себе, но это было бы слишком скучно, поэтому мы бегали вместе. И все успевали. Как-то раз нам дали задание на три дня, по пачке конвертов с адресами и датами. На четвертый мы приехали за своей последней зарплатой, через неделю учеба.

Большая железная дверь, вместо ручки позолоченная кисть, протянутая как для рукопожатия. Я здоровалась с ее длинным указательным пальцем, Оксанка хватала ее двумя руками и делала вид, что ее бьет током. Пока нас изучала камера, мы были вынуждены стоять под дверью, и всегда от нечего делать мы дурачились с этой рукой. Молодой охранник, открывая нам, еле сдерживал смех.

На этот раз ждать нам долго не пришлось, на пороге стояла очаровательная девушка неопределенного возраста. Наверняка, по пути домой мы будем спорить, сколько ей лет. Я дам двадцать пять.

- Лариса? - выпалила Оксанка.

- Да. - Кивнула девушка и дала нам пройти. - Здравствуйте.

- Здрасьте. Лия должна была тебя предупредить.

- Да-да. Конечно.

- Мы за зарплатой. - Оксанка продолжала напирать.

Лариса смотрела то на меня, то на Оксанку, по ее лбу проползла морщинка.

- Ой! А вас двое! - наконец сказала она.

Мы с Оксанкой переглянулись, она подмигнула мне и, придвинувшись, шепнула Ларисе:

- Трое…

Морщинка на лбу стала больше. Брови удивленно поднимались. Я решила, что пора разобраться, в чем, собственно, дело:

- Двое нас, двое. Так что там, с зарплатой?

- Ой, девчонки, извините. - Лариса покраснела. Судя по тому, что она заговорила нормальным языком, без офисного выканья и безразличной улыбки, она действительно растерялась. Смущенно улыбаясь, она взяла со стола конверт. - Понимаете, Лия сказала, что кто-то должен прийти за зарплатой в десять часов. И все. И конверт один. И я была почему-то уверена, что вы - это одна. То есть… - Лариса вздохнула. - То есть, понимаете, я вас здесь видела, но по отдельности. Не знаю, может, мне так казалось. Я всегда считала, что вы - это один и тот же человек. Я не знаю, почему. У вас и волосы разные. - Она развела руками, - заработалась!

- Бывает, - кивнула я и взяла у нее конверт. - Оксан, пошли.

Оксанка пристально смотрела на Ларису, так, будто собиралась ее укусить. Оксанка злилась не часто, рассердиться могла, она вспыльчивая, но чтобы смотреть с такой ненавистью…

- Мы ведь с ней не похожи! - слова в мою сторону.

- Ну что вы, нет, конечно.

- Мы не одно! - настаивала Оксанка.

- Извините, - чуть не плача, просила Лариса.

Я открыла дверь и позвала Оксанку. Ушли не прощаясь.

В метро мы спускались молча. Вдруг эскалатор резко затормозил. Оксанка летит вниз, но успевает схватить меня за рукав. Порвала мою красную куртку, но осталась стоять на ногах. Она даже не взглянула на меня, просто повернулась спиной. Я обошла ее и направилась вниз. Я знала, что она сейчас стоит и смотрит мне в затылок, теперь точно не спустится, будет ждать, пока не включат машину.

Целую неделю под тем или иным предлогом она не подходила к телефону. Словно это я взялась утверждать, что мы - одно. Пыталась советоваться с мамой, но:

- Непутевая твоя Оксанка какая-то, брось ты ее.

И мы поругались. Я направилась в лес, с собакой. Отчаянно хотелось заблудиться, но когда в третий раз незнакомая тропинка вывела меня на шоссе, я поняла, что ничего не получится.

Встретились в институте. Оксанка впервые назвала меня сестренкой. Сказала, что любит меня, что соскучилась, что все дело в ее проклятой гордости. Я по глазам видела, как она чего-то не договаривает, говорит вроде правду, но не до конца. Почему она тогда разозлилась, так и не объяснила.

- Помнишь, ты говорила, что у твоей бабушки перед тем, как случалось что-то серьезное, всегда появлялось предчувствие?

- Помню. - Я еще не понимала, к чему она клонит.

- У меня на этой неделе появилось.

- Да? А с чего ты взяла, что это оно? - У меня часто бывали те ощущения, которые бабушка называла предчувствием, когда знаешь, что что-то обязательно произойдет. Только со мной ничего не происходило. Но я знала, где-то происходит. Где-то не так далеко.

- Ну, сидит что-то во мне, спать нормально не дает, думать мешает. Предчувствие!

- И к чему это, как ты думаешь?

- Понятия не имею, надеюсь к новой и лучшей жизни! - Оксанка пожала плечами, потом, как бы стряхивая с себя выражение озабоченности, вздрогнула, и, уже улыбаясь, мы шагнули в аудиторию.

Я сидела и всю пару не могла сосредоточиться на предмете. У бабушки никогда не бывало хороших предчувствий, чтобы к добру. Никогда.

Большие ботинки на ногах, старая куртка, и джинсы, протертые между ног до дыр, со старыми заплатками, и все время вылезающие из хвоста светлые, почти белые, волосы. Оксанка. Я смотрела, какое все родное, немного нелепое, но мое.

Часто у меня появлялось ощущение, что она просто сдерживается. Постоянно носит что-то внутри и не дает себе разродиться, вернуть миру однажды полученное. Мне хотелось снять с нее этот груз, мне хотелось снять этот груз со всех.

* * *

Как говорила незадолго перед смертью бабушка: "Кто-то должен плакать…" Мимо нас проковыляла собака, у нее не было задней лапы, только жалкий, свернутый набок, обрубок. Я не чувствовала, что плачу, я чувствовала - нет ноги у меня. Я физически ощущала боль животного. Собака остановилась. Повернула ко мне морду. Заковыляла к моим рукам. Я опустилась на корточки и потянулась к ней.

Те, кто стоял в очереди рядом с бабушкой, решили обратить ее внимание на ребенка и больную собаку, стали указывать. Нельзя трогать, нельзя играть, нельзя подходить близко. Я боялась оглянуться на бабушку. А вдруг среди этих недовольных своей жалостью, умирающих от скуки и солнцепека людей, я увижу ее лицо, такое же непонимающее и жестокое.

Я тянулась к собаке. Я не чувствовала, что уже стою на коленях. Меня пока никто не оттаскивал, хотя, судя по голосам, собирались. Я гладила рыжие пыльные бока. Твердые от голода. Одни ребра. Я гладила умную морду. Собака не виляла хвостом и не рычала, как будто так было надо, чтобы я ее гладила. Шум позади нарастал, какая-то баба с двумя детьми расшевелила остальных. Кричали насчет заразы, бешенства, чумки. Бабушка сквозь зубы бросила им что-то отрывисто, и они притихли. Подошла ко мне, оказалось, что она уже все купила. Я помогла достать ей со дна пакет. Колбаса. Отломить было сложно, поэтому бабушка стала откусывать куски и кидать их собаке. Я поднялась с колен и отошла в сторону. Чтобы не мешать.

Рядом со мной сокрушался старик. Что когда-то было нечего есть, а теперь хорошую колбасу кидают собакам. И сейчас есть люди, которым нечего, а другие кидают… Я злилась, я думала, что собака не виновата, ни в старости, ни в инвалидности, ни в несправедливости человеческой жизни. И в войне, и в голоде она тоже не виновата. И вообще, у нее морда седая, и усы белые, и жует она с трудом - зубов мало осталось. Люди могут что-то изменить - это их мир, это они его таким сделали. А она часть этого мира, может, дворовая, может, выкинутая кем-то на улицу, но часть. И она ничего не может.

Проводив нас до ближайшей лужи, собака осталась жадно лакать мутную воду. Дальше за нами не пошла.

Когда до дома уже было метров сто, бабушка достала из своей большой атласной косметички платок и присела передо мной. Я перестала шмыгать носом и замерла. Она долго терла мои щеки сухим платком, а я молча терпела, зная, что маме о моих слезах мы не скажем. И про собаку - тоже.

Бабушка что-то тихо приговаривала, пока терла. Убрала платок. Внимательно меня осмотрела. Отряхнула тем же платком коленки. И вдруг громко и четко сказала: "Кто-то должен плакать. Если тебе больно от боли другого, а тебе может быть даже больней, потому что это не твое, не бойся. Никогда не бойся помогать. И жалеть себя не надо. Это слабость. А надо быть сильной. Тебе надо быть сильной. - Увидев мой удивленный взгляд, она подтвердила, - да. Потом поймешь. И всегда цени то, что у тебя есть. И родителей цени, и дом, и даже еду. Ее тоже уважать надо. Себя уважать. Людей. - Лицо у бабушки стало строже, чем обычно, она вспоминала. - Там - думаешь только о том, как спасти человека, здесь - как выжить самому. Это неправильно, ведь вокруг люди. Кто-то должен думать… Надо быть сильным, чтобы жить, а чтобы помогать, надо быть вдвое сильней. Вдвое сильнее, чем ты есть, чем ты можешь быть. Насколько хватит. Помнить надо. Как на войне, надо помнить, что ты в ответе и что если не ты, то никто. Что в любую минуту конец. Что война еще не закончилась. - Я внимательно слушала, мне показалось, что бабушка тоже слышала того деда, на рынке. - Собаки-то они что, животные, сами прокормиться могут. Но больной, старой, чего уж не помочь. Тем более ты… - Бабушка погладила меня по волосам и поцеловала в сухую, растертую щеку. - Кто-то должен плакать. - Повторила она, выпрямляясь. - Смывать с мира…" - Подняла сумку, вторую помогала нести я, и мы пошли к маме.

* * *

Иногда мне кажется, что я параноик. Я слышу голос человека, который находится рядом, и даже отвечаю на его вопросы или задаю их сама, а потом оказывается, что человек ничего не говорил. Думал, чувствовал, но не говорил. И по утрам я слышу, как пищит моя собака, когда уже не может больше терпеть, тогда я вскакиваю, одеваюсь и выбегаю в коридор. Собака ждет меня, молча, а мама говорит, что - да, собака проснулась пять минут назад, но не издала ни звука. Я не знаю, что это, может, я слишком много думаю, или излишне эмоциональна, или у меня с нервами плохо. Ведь иногда мысленно я разговариваю с людьми, которых даже нет поблизости. Которых я видела только мельком. Которых вообще уже больше нет.

Мы втаптываем увядшую траву в жидкую грязь. Почва жалобно всхлипывает от каждого шага, вешается на подошву комками, тянет ногу обратно - вниз. Оксанка радуется, что надела старые ботинки брата.

Мы идем по лесопарку, на лес он будет похож только через несколько километров. А лет десять назад именно здесь, среди сосенок, дети кормили белок и синиц прямо с рук. Белку в последний раз я видела в ближайшем зоомагазине. Либо они стали слишком пугливые из-за выгула собак, либо их здесь больше нет.

Тропинки уже изрезали не только поляны, но и бывшие чащобы. Летом где-то неподалеку ночуют бомжи-алкоголики. Стая ворон поселилась на окраине леса, той, что ближе к жилым домам через дорогу и к их помойкам. Вороны вьют свои гнезда, а потом так яростно охраняют птенцов, что тропинки зачастили в другую сторону - в обход. Я знаю, как надо идти, чтобы не встретить ворон или людей. Каждое утро я прочесываю этот лес с собакой, мы ищем самые дремучие места, там отдыхаем.

Мы пытались с Оксанкой идти в ногу, но получалось плохо, кто-то обязательно спотыкался, и ритм пропадал.

Мы шли вперед, свернули. Перед нами начиналась слишком узкая для двоих тропинка. Голые ветки кустов хватали за куртку и джинсы. Я - впереди, когда под ногами оказываются огромные корни, скользкими спинами вылезающие из-под земли, предупреждаю Оксанку. Слышу поскрипывание, то громче, то тише, оно напоминает, что там - наверху - ветер.

На голове у меня периодически оказывались сухие листочки, Оксанка шутила как-то по этому поводу, и я их стряхивала, отшучиваясь. Иногда куст, цепляясь, оставлял на мне веточки, и мне нравилось думать, что я маскируюсь. Самолет. Летит низко. Грозно разносится над тихим лесом рычащий звук мотора. Я почему-то подумала, что меня с него видно - ярко-красное пятно. От этой мысли по спине побежали мурашки, и я, не заметив, пригнулась. Оксанка хлопнула меня по плечу:

- Ну, так что с институтом, расскажи!

А мне не хотелось уже и думать об этом, прошло столько времени, в голове была мысль о тумане, в нем меня было бы не видно…

- Ну, так что?! - Дорожка вывела нас к другой, более широкой и неровной, Оксанка шла теперь рядом, поочередно мы толкали друг друга на кусты.

- Что тут рассказывать… Мы с тобой на бесплатное поступили, а они нас кинули.

- Так твои же оплатили первый год. - Вот в этом и было наше главное расхождение взглядов, Оксанка считала, что халява - священна, даже если платят родители.

- Но я их не просила. Не очень сопротивлялась, правда… К тому же, ведь за следующие курсы тоже платить заставят, хоть на шестерки учись!

- Да уж, это точно. И что теперь делать?!

Мы выскочили к оврагу, большие стволы расступились, и мы оказались сразу на краю. Я не поняла, о чем спрашивает меня Оксанка - об учебе или об овраге, поэтому ответила наугад:

- Перейдем на другую сторону, я здесь еще не была.

- Давай.

Мы полезли. Медленно. Хватались друг за друга и за стволы молодых деревьев. Тем же способом лезли наверх, ноги вязли в грязи. Это снег и разжиженная земля. Я услышала лай большого пса и обернулась к Оксанке:

- Слышишь? - к первому псу присоединилось еще несколько голосов, один ниже другого, хрипели, как на цепи.

- Ага. Вперед?

- Да, почти уже влезли.

Вылезли. Перед нами бетонные блоки. Забор вроде больничного, только выше и с настоящей колючей проволокой поверху. Лаяли громче и ближе - псы за забором. Я уставилась на блок, Оксанка потянула меня за рукав:

- Солдаты!

Они были уже близко, не больше десятка метров, поэтому Оксанка их и разглядела, хотя для ее зрения они все еще темно-зеленые подвижные фигуры с розовыми пятнами вместо лиц. Я вижу их лучше. Трое. Почти бегут, запыхались, раскраснелись.

- Идите отсюда! Здесь объект, нельзя гулять! - крикнул тот, что был впереди.

- Собак спустим, - крикнул другой.

И хотя собак с ними не было, мне не понравилось что-то темное в руках у третьего. Может быть, автомат. Я потянула Оксанку за руку вниз, и мы быстро поскользили в грязи, не успевая ни за что ухватиться. Оксанка наткнулась на корень и, падая, потянула меня за собой, я пыталась ее удержать и плюхнулась в грязь на колени… Солдаты свистели и ржали, один из них улюлюкал.

Возвращаемся. У Оксанки расцарапан лоб, волосы выбились из хвоста окончательно, резинка потерялась в овраге. Оксанка медленно шла передо мной, иногда останавливалась и обхватывала какое-нибудь дерево руками. Сейчас она стояла, крепко прижавшись к березе. Я вдыхала холодный воздух, разделяла запахи: сырость, гниющие листья, деревья. Так, наверное, пахнет кора - я тоже прислонилась к стволу. Оксанкин дезодорант, зачем она им обрызгалась, понятия не имею, она знала, что мы идем в лес.

Оксанка смотрела на протоптанную нами в грязном снегу тропинку. Туда, откуда мы только что появились.

- Мне этого там не хватало.

- В больнице?

- Ага. Жизни там как-то не чувствуешь совсем. Что она идет…

Последнее время Оксанка все реже разговаривала конкретно с кем-то. Со мной еще нормально, да и то мне уже начинало казаться, что часто она спрашивает или говорит о чем-то со мной из вежливости, по старой дружбе. После того, как ее выписали из больницы, она все чаще говорила про себя. Откликалась на разговор, а потом будто уносилась куда-то, глаза неестественно округлялись, и она становилась похожа на свою детскую фотографию. И она говорила, говорила… Если остановить - нагрубит, но хуже, если оборвет себя сама. Потом ее можно и не спрашивать, будет молчать и смотреть вокруг, словно не понимает где находится.

- Не скучаешь?

- Угадала. Не прошло и недели, а я иногда хочу обратно. - Оксанка посмотрела на меня. Без улыбки.

- Шутишь? - внутри у меня что-то сжалось.

- Многие лежат там по нескольку раз. Когда я уходила, на мою кровать перебралась соседка и сказала, что это ее по жизни место…

- Но почему, Оксан, почему?!

- Там - ты живешь в ожидании выхода. Здесь - все не имеет смысла.

- Ничего не ждешь?

- И все меня звали их навещать. - Я поняла, что Оксанка слушает только то, на что может ответить.

- Это на втором этаже?

- Конечно. Ты что, на первом жутко. Все время лежишь на спине, почему-то мы все на спине в палате спали. Может, кто и не на спине, но я таких не видела. Не привязаны, а лежим неподвижно… Накачают нас, мы и спим. Медсестра подойдет к стеклянному окошечку в двери, знаешь, как страшно ее лицо в темноте там увидеть! А она еще иногда и улыбается, вроде ободряюще. Я как-то ночью в туалет пошла, специально потом встала под дверью и в окошко заглянула. Лежат, руки на одеяле у некоторых сложены, кто-то постанывает во сне. Лица бледные, сероватые немного - свет от уличного фонаря пробивается. И тени по стенам непонятно от чего. Я по ночам не вставала больше, терпела, но не вставала… Среди них лежать легче… Даже если кричит кто.

Мне не нравилось, что Оксанка хочет вернуться, тем более, после того, что она рассказала. Конечно, здесь ее ждет поиск работы, бесплатного образования, то есть новое поступление, здесь проводы любимого брата в армию - тяжело. Но жить надо. Здесь и сейчас. Оттуда все равно придется когда-нибудь выйти. И выходить с каждым разом будет все трудней, это ж как зараза…

Мы выбрались на поляну, здесь было намного светлее, и пахло соснами. Вот они. Вдоль поляны. Растут часто-часто, их так посадили, наверное. Неудачно. Мы идем к ним. Здесь я никогда не была. Все-таки мы заблудились. Ничего, будем просто топать вперед, до тех пор, пока не выйдем к шоссе. Оно окружило лес со всех сторон, и теперь куда не иди, все равно выйдешь либо к людям, либо на дорогу.

- Лешка глупости говорит… - Оксанка шла, низко наклонив голову. Останавливалась, чтобы оставить очередной большой ком грязи на ближайшей коряге.

- Какие?

- Что Грозный снова увидит…

Неожиданно для себя я остановила Оксанку, схватив ее руками за плечи. Чувствуя, что сейчас сорвусь, глухо прорычала:

- Отец на войне был.

- Тоже?

Теперь я сделала вид, что не слышу:

- На первой контртеррорестической. Так, по- моему…

- Дома что ли?

- В Чечне.

- Дома.

- Оксан.

- Не говори больше об этом. Ты не можешь знать, что это такое!

- Но я знаю.

- Ты не можешь!

У меня разрывалось сердце, я хотела ударить Оксанку по щеке и заорать: "Ты мне нужна!" Она смотрела на меня невидящими пустыми глазами. Наклонила голову. "Ты мне нужна! Слышишь?!" И Оксанка тихо ответила:

- Слышу.

Сердце ныло, но напряжение стало спадать. Оксанка смотрела на меня, и я чувствовала, что она меня видит. Видит именно меня и говорит со мной.

- Мне сон приснился… Выхожу на крыльцо сгоревшего дома, знаю, что был пожар. Иду по черному от гари саду, знаю, он тоже горел недавно. Думаю, что ударила молния. Деревья сильно обгорели, но стоят, не рассыпаются. На одном из них, возле калитки, висят плоды - коричневые, как печеные, сморщенные, и дымятся. Я сняла один и разломила - гнилой, взяла следующий - гнилой. Кинула. Чувствую, что гроза еще будет. Побежала к автобусу. - Не спрашивай меня, откуда он взялся, перехватила вопрос Оксанка. - Во сне всегда так происходит, непонятно, но будто бы так и надо. В автобусе со мной едут какие-то серые люди. Едем по пустырю. Дом с садом куда-то пропал. Черное небо, будет ураган. Потом почему-то сразу едем к Заводскому, мимо сквера и парка с аттракционами. Заводской район. Там, где мы жили. Застывший солнечный день. Застывшие дома, воздух, фигуры людей. Я знаю, что всего этого нет. Уже нет. Мы как бы из будущего. Я хожу и смотрю, как жили тогда, в Союзе. Не могу найти нашего дома. Вижу лица, которые кажутся мне знакомыми. Мысли, что я в безопасности. А потом меня и серых людей собирают вместе. Какие-то рукавицы, вернее, это люди в рукавицах, но я вижу только грубую ткань с одним пальцем. Знаешь, такие надевают, чтобы лопата руки не стерла, когда закапывают… - Мы стояли друг напротив друга и не двигались. Даже дышать я старалась тише. - Они нас собирают и сажают за парты. Не знаю, откуда парты посреди улицы, но нас сажают и заставляют подписываться. Серые люди из автобуса - наши с тобой ровесники, теперь я их лучше вижу. У них безразличные лица, они подписывают… и у них забирают… Смотрю на себя. Я цветная, как те замершие жители. Подписаться надо в каком-то табеле старого образца, под советской звездой. Тогда рукавицы его заберут и дадут обратный билет. Меня все ждут. Я не хочу подписываться. Я хочу, чтобы день продолжался.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Наталья Щербина

Родилась в 1981г. В городе Армавире. С 1999 г. студентка Литературного института им. Горького. Семинар Александра Евсеевича Рекемчука. Публиковалась в "Литературной России", в журнале "Кольцо А".Чл�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПРО ЖЕНЩИНУ С ЖЕЛЕЗНЫМИ ЗУБАМИ. (У грота Эрота), 30
СТИХОТВОРЕНИЕ. (У грота Эрота), 29
ДЕТИ СНЕГА. (Проза), 28
ИЗНАНКА. (Проза), 28
КЛЕТКА. ПЛЕТКА. КОРИДОР. (У грота Эрота), 24
ЛАБИРИНТ. (Проза), 17
КАПЛЕЗВОН. (Юмор), 12
ПЕРЕСТУК КАБЛУКОВ. (Проза), 6
Мир цвета хаки. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru