Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Александр Костюнин

г. Петрозаводск

ВЕШКИ

Поморские заметки


Говорят, что где-то есть острова,
Где четыре не всегда дважды два,
Считай хоть до слепу – одна испарина,
Лишь то, что по сердцу, лишь то и правильно.

Александр Галич

Назавтра решили свезти на остров Боршовец и установить там приметный крест.

– Вода в восемь, – сообщил сват Сергей.

Сие, в переводе с поморского, означало, что максимальный уровень прилива, «больша вода», в восемь утра. К этому времени «надоть» собраться и выйти. Карбас, конечно, не космический корабль, минутная готовность ни к чему и, разумеется, ничего страшного не произойдёт, ежели чуток задержимся. Но с каждым часом уровень в устье Колежмы станет падать, падать… Морская вода, заглянувшая в гости к пресной, убывая восвояси обнажает сперва кромку заболоченного берега, затем, постепенно, валуны на дне самой речки. А стоит с выходом затянуть – так уж не выйти совсем. Разве что на плоскодонке, но таких посудин на взморье не держат. «Вода в восемь», – и добавить к этому было нечего.

Однако утром, пока крест в разобранном виде грузили на тракторную тележку (основа креста – могучий шестиметровый брус-стойка), пока везли на пристань, пока ждали всех, время шло. Давно девятый час, девять, десятый, а мы топчемся у браницы[1], всё ещё грузимся. В итоге собрались одиннадцать мужиков: братья Лёгкие – Анатолий, Сергей и Вася, Кочин Алексей, Никонов Иван… Я – двенадцатый. Приготовили всё, что нужно для установки, сборки: деревянные ригеля, заступ, лопата… На лицевой стороне креста канонические надписи на старославянском – свидетельство Страданий Христовых. Под нижней косой перекладиной восьмиконечного креста-распятия – символическое изображение головы Адама и надписи: «М.Л.Р.Б.» – «место лобное распят бысть», «Г.Г.» – «гора Голгофа», буквы «К» и «Т» означают «копие воина и трость с губкой». Над средней перекладиной «IС», «ХС», под ней «НИКА» – «Победитель»; около «СНЪ БЖIЙ» – «Сын Божий», «I.Н.Ц.И» – «Иисус Назорей Царь Иудейский»; выше «ЦРЪ СЛВЫ» – «Царь Славы», «Г.А.» – «глава Адамова». Извек поморы так и ладили кресты. Река между тем обсыхала на глазах: вот наполовину обнажился стояночный якорь соседнего баркаса, показалось серое илистое дно заросшего осокой берега. Вода пару часов назад плескалась вровень с деревянным пирсом, тут – ведром не зачерпнуть. Наконец отчалили. Под деликатный клёкот мощного подвесного мотора карбас сначала послушно отработал задним ходом, плавно развернулся и стал тихохонько пробираться на выход из устья. Временами киль, борта со скрежетом задевали подводные валуны, тогда карбас кряхтел, недовольно бурчал, однако везде прошёл сам, шестом подмогать не пришлось.

Я по-родственному сидел на корме, рядом с Сергеем, крутил головой по сторонам, любовался, как мастерски сват управляет судном.

– Ловко у тебя получается!

– По вешкам иду, – он указал на длинную вереницу кольев, торчащих над водой.

– По вешкам?..

– Самая руслина реки ими обозначена, иначе разве пройдёшь?

– Ну, да…

– Зимой на открытых местах как тропку держать? Без вешек никак, позёмкой враз переметёт. В тайге путик помечаем метками, затесями на стволах, – считай, те же вешки.

Сквозь хмурую воду просматривалось песчаное дно: поначалу ярко-оранжевое, затем бурое, цвета торфа, потом вовсе морская воронёная толща взяла верх…

– Сейчас новый парус поднимем. Ты такого ещё не видал, – сват сиял, как именинник.

Рей, обмотанный парусиной – под рукой, вдоль борта. Вася, привыкший управляться с такелажем, рангоутом, достал свёрнутое рулоном полотнище, прицепил к мачте, потянул за капроновый канат… под своим весом парус раскрылся, туго наполнился попутным горным ветром.… Над морем воспылал лик Николая Чудотворца.

– !!!

– Что я говорил!

– Красота…

– Дувань крутая, белю нет нужды вызывать. [2]

Сергей сбавил обороты и взял курс на Боршовец. Он в радостном возбуждении что-то сказывал, я лишь рассеянно кивал… «Вешки» – интересное совпадение. В одиночестве на острове ведь только о них и думал…

*

Желая вновь испытать столь же острые, но теперь иные, новые чувства, откровения, я решился повторить затворничество на одиноком маленьком острове, затерянном в просторах Белого моря [3]. Не хочется жить в длину, писать в длину. Моя мечта: научиться тонко вслушиваться в себя, записывать. И, может, приблизиться к Истине. Непростая задача… В сутолоке она не решается. Скопом, большинством голосов, её не одолеть. На какое-то время необходимо полное одиночество и воздержание, а потому всё в точности, как год назад: те же пять суток, один-одинёшенек, без куска хлеба, с запасом питьевой воды и чистым блокнотом.

Организм, лишённый холи, отреагировал тогда неожиданно. Меня, страдающего идиосинкразией к рифме, вдруг… прорвало на ритмические строки. Высшей благодатью опустились они с небес:


В храме лесном царит полумрак,
Лишь алят угольки, да кадит головня.
Ель, облачившись в стихарь торжественно,
Служит всенощную. По небу призрак
Тенью совы возвещает призывно
Волю Вселенной. Силу небесную!
Сердцем читая судьбы откровение…
Всё принимая и веруя свято, я не бесную.
Крестным знаменьем себя осенив,
Я причастился малиной лесною.
Стихонезнаючто обняло ласково…
И мою голову, низко склонённую,
Благословил, окропив, летний дождь.

Разве такое забыть?

В этот раз Вася Лёгкий, наблюдая за моими приготовлениями, не утерпел:

– Ты бы вон, хоть Тунгуса взял. Будет с кем словом перемолвиться.

– А как объяснить псу, что «кушать» отменяется?

– ?..

Вася задумчиво чесал заскорузлыми пальцами лоб, а кобель, главное, обстоятельно помочился на колесо моего Tucson-а и припустил по деревенской улице прочь.

Храбрился я, но ведь для меня, «любителя повеселиться и особенно пожрать», подобный аттракцион – испытание серьёзное (не «комната смеха»). Может случиться ВСЁ. Читал где-то: в древнем Китае с юности задумывались, как бы хотели встретить смерть. Крутые экстремалы хмыкнут: люди голодают по десять, двадцать дней, ночей – чистое здоровье! Классический христианский пост вообще сорок суток. Но ведь я – субтильный горожанин, к тому же возраст... Однако какая-то неодолимая сила влекла меня в эту таинственную зону. Как там у Пушкина: «Мы все глядим в Наполеоны».


Не довелось на Елене прекрасной
Скончаться от избытка чувств,
Любви и жарких поцелуев…
Так хоть на острове Елены.

Ну что ж, на острове, так на острове…

Отвезли меня с нехитрыми пожитками на безлюдную скалу и оставили.

Подхожу к избушке: опп-па! Во «входящих» – письмо с прикреплённым файлом: прямо на пороге веранды свежая медвежья куча черникой! и – лёгкий сизый парок… Ну, разумеется, больше негде, не в тайге ж гадить. Валяйте! (А я-то размечтался: «один-одинёшенек».) Дверь в избу – нараспашку, будто ждали меня. Низко склонив голову, словно пред тесными вратами в Храм Гроба Господня, захожу в лесную келью:

– Здравствуй, хозяюшка-изба.

Осматриваюсь… Как оставил год назад, так всё и есть: морские ракушки на подоконнике, кухонная тряпка из дели на полке, упорки [4], охапка дров у печки… только бутылка с сухим прутиком опрокинута. Кроме мишки за год не было ни души. Опасливо оглядываясь, прислушиваясь, шагнул в лесок, срезал веточку рябины с алой гроздью, поставил в бутылку, плеснул на донышко воды. Теперь полный порядок! Вечером, обходя по кечкаре остров, наткнулся на медвежьи смайлики: огромные, чётко отпечатанные на глине косолапые следы неспешно уходили в сторону материка – два медведя в одной берлоге не живут. :-)

А в Колежме завтра торжество: рыболовецкий колхоз «Заря Севера» отмечает День рыбака, намечены широкие, сытные, хмельные гулянья. Праздник-то наступат – «гора горой», а я… людей сторонюсь. Деревенские мужики исподлобья позыркивали на меня. Что сказать им в своё оправдание? Сослаться на диету?


Моя комплекция – роман,
Зачем мне эпопеи вес?
Я отвергаю суп-культуру!..
Стремиться буду к SMS.

Бессмысленно. Никакие доводы не в силах обелить затворничество в глазах поморов, людей по природе, по духу своему исконно общинных. «Против руля и вода не течёт!» Странно, меня на этот раз даже не сильно и отговаривали… Оказывается, загодя меж собой всё перетёрли. Вася, узнав о прожекте (прожект – это такой проект через «ж») поинтересовался у близнеца Сергея:

– Снова поодинки, на цельную неделю?

– Ну.

– Так он чё, левосторонок? [5]

– К нашему берегу путного полена не прибьёт…

Я хорошо понимаю их. Все мы по большому счёту «колхозники». На единоличника таращимся, как на летящего пингвина. И радости, и горести наши – колхозные. Потому и в войне непобедимы, потому и мечтаем, чтоб у всех примерно одинаково, а тех, кто высовывается, одёргиваем. И во главе – бравый Председатель колхоза (мне он тоже нравится!) Корнями наши колхозно-общинные устои уходят в древнюю Русь (революция лишь обострила их, довела до гротеска). С раннего детства, сколь помню, мы не принадлежали сами себе. Всё решалось поклассно, поотрядно. В крайнем случае – «звёздочкой» (была такая детская партячейка). В отряде, в звёздочке – свои командиры. Как иначе? «Ты тянешь нашу звёздочку назад!» – распекали отстающего за недостойную учёбу, лёгкое поведение. На приём пищи в младших классах мы ходили исключительно строем.

Учительница задорно командует:

– Разбились! Разбились по парам, взялись за руки!

Не у всех первоклашек получалось выполнять команды синхронно. Я хотел мчаться в столовку первым, кто-то, открыв рот, мечтал…

– Костюнин, тебе говорю: взя-ааались за руки. Вы сами себя задерживаете.

Мало-помалу руки сплетаются, и мы смиренным гуртом топочем в столовую.

Строем разучивали речёвки. Дрессировали нас после уроков в рекреации. В конце четверти – «смотр строя и песни». Глаз не оторвать! Командир отряда в красной пилотке звонко:

– Раз! Два!

Мы хором:

– Три! Четыре! Мы шагаем по четыре!

– Левой!!! – приказывает командир.

– Правой! – возражает отряд.

– Левой!!!

– Правой!

– Сильные! Смелые! Ловкие! Умелые!

В оценке себя любимых разногласий нет, но командиру неймётся:

– Кто шагает дружно в ряд?

– Пионерский наш отряд.

Загляденье! Учительница, если произносим всё громко, чётко, стоит в сторонке, млеет.

Для россиян в строевой подготовке скрыто некое обаяние. Не зря скучал по армии Дубинушка в фильме «Белорусский вокзал»: «Стоишь себе в строю, думаешь о чём-нибудь. Командуют «налево!» – повернулся налево, «шагом марш!» – пошёл. Куда? Зачем? Там знают. Идёшь, главное – в ногу, думаешь о своём». Я бы до сих пор маршировал под речёвку, а то, неровён час, сам командовал, да вот незадача… Командиры командиров посрывали с себя звёзды, погоны, покидали знамёна, разбежались. Оказалось, нас завели в тупик: партия наш рулевой! Куда дальше? Каждому пришлось смекать в одиночку – стресс серьёзный для всех, для многих неодолимый. По статистике продолжительность жизни в России самая куцая, зато у нас каждый день – за три, как на войне.


Да, трудно искать выход. Вот бы где пригодились «мудрые» вешки!..


До этого любое движение (общественно-политическое в первую очередь) регулировалось знаками – запрещающими, предписывающими: «въезд запрещён», «обязательное движение прямо», «обязательное движение налево»… Двигаясь строго по ним, мы оказались на Мягострове. Во-оон он! Хорошо видать с моей скалы. После Отечественной войны там ещё долго располагалась Соловецкая командировка: заключённые валили лес и сплавляли по морю, жили в бараках. Деревенские называли их «услонцы», уменьшительно-ласкательно от аббревиатуры СЛОН: Соловецкий лагерь особого назначения. Ныне всё поросло мхом, сравнялось с землёй, лишь кое-где видны стены бараков, рыжая колючая проволока, да гниёт местами уложенный в штабеля деловой лес. Едем дальше… Указатели приводят на берег легендарного Беломорско-Балтийского канала имени товарища Иосифа Сталина. Мир не знал подобных способов возведения гидротехнических сооружений. До ста тысяч заключённых выгоняли на строительство ежедневно, многих тут же расстреливали. Земля до сих пор по берегам шевелится, стон стоит, а ведь сколько лет прошло! Исполняя предписание знаков, расстреляли священников, переплавили колокола, иконы построгали на лучину для растопки. В деревне Колежма кирпичную церковь разрушили, у деревянной снесли купол, организовали клуб. Там и сейчас по выходным дискотека (к алтарю, с внешней стороны, пристроен сортир). Едем дальше, не отклоняясь от генеральной линии партии… Деревня Юково на берегу Белого моря заброшена.

Сколько таких Юковых по России?..

Прилив морской отхлынет,
Корёжа глыбы.
Но, поразмыслив,
Прильнёт обратно,

Забыв о распре.

Деревни остов брошен
На камни века.
Склонив главу, вернём
Жизнь этим храмам.

Да будет поздно…

В последние годы всё громче хныканье по Советскому Союзу. Видно, настало время восстановить в памяти траекторию страны, посетить знаковые места – это настоящие жемчужины… только чёрные. Турне: «Ожерелье чёрных жемчужин СССР»!!! Маршруты те нужно держать взавети [6]. И впредь пускай вешки указывают дорогу в обход бесовских чёрных дыр. Хотя сама красная эпоха была ненапрасная, яркая. Похоже, через противостояние, отрицание – и есть самый короткий путь… к Богу.


А Запад, пока мы плутали, небось, ушёл далеко вперёд…

Интересно, какие светлые идеалы прививают нам просвещённая Европа и Большой Белый Вождь? Буквально перед отъездом наткнулся на информацию в газете «Труд», 12.08.2013: «Московским геям отказали в проведении парада». Прикольно.


Коза для Славика милее,
Втащил её на мавзолей,
Шоб ИМ Москва салютовала
Заместо деда Ильича.

«Ну что за страна? Даже ж…пой собственной распорядиться нельзя», – сетовала Фаина Раневская во времена СССР (тогда сурово наказывали за педикюр). Сейчас бы Фаина Георгиевна обалдела… от назойливости Homo anus! Интересно, где предел толерантности? [7] и куда податься мне? С флажком на Красной площади «уау!» ликующе встречать сводную колонну этих зоофилов-некрофилов или записываться в штурмовые отряды и громить?.. (Признаться откровенно, ни то, ни другое не по душе.) А между тем подобные нравы – символ эпохи. Сразу приходит на ум Римская империя незадолго до краха, ещё раньше Содом с Гоморрой… Тогда, за миг до уничтожения Господом падших городов, Ангел дал Лоту совет: «Спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; …чтобы тебе не погибнуть» [8].

Я же…


Уповаю на Чудо-радар,
При рожденьи встроенный Богом,
Сирена взвоет: «Антипидор-пидор!» –
Почуяв грязь за порогом.

Даже не грязь это, топь. Мимо таких гиблых мест по вешкам нужно ступать, да ещё со слегой в руках.


За окном беснуется побережник – студёный северо-западный ветер. Слух тревожат резкие шквалистые порывы, рокот, завывание, шелест багулы, беспорядочный плеск волн, оконное стекло боязливо дребезжит, поскрипывает. Из избы выдувает жилой дух… Сделалось как-то неуютно, зябко, первый раз за время приезда затопил плиту. Перелистываю страничку блокнота. Вот она лежит… нетронутая, чистая… ждёт меня.

А людские выверты – своего рода бунт на планете. Бунт человека против собственной природы, против раз и навсегда установленного миропорядка.

Бунт против… Создателя.


Рассупонилась Земля,
расхристалась.
Возмечтала сбросить путы
меридианов.
Стала тесной параллелей
авоська,
Шоколадная пригрезилась
доля.
– Пуп вселенной я, и нет мне
указу!
Пожелаю, так сразу же
солнцу
Вкруг меня за счастье будет
юлиться!
Но не дали «кочану» речь
докончить,
Непогашенный бросив
окурок.
Посбивало у челябинцев
шапки.

Оробела тут Земля,
попритихла.
Запряглась в ярмо постылое
молча
И продолжила, ворча, бег
по кругу…

Тревожно на душе.

Усиливается ощущение близкой непоправимой катастрофы.

И выхода не видать...


Это случилось в Антарктиде: океанским течением к традиционному месту обитания пингвинов прибило громадный айсберг высотой до неба. Путь к морю, к пище был отрезан. Над крохотными, едва появившимися на свет птенцами, над жизнью всей стаи нависла смертельная угроза. Медлить нельзя. И тогда один из пингвинов отправился в сторону восходящего солнца искать дорожку к морю. Когда через несколько дней он не вернулся, на поиски спасительного пути пошёл второй – туда, где солнце заходит. Нельзя сидеть, безнадежно опустив крылья, нужно искать выход. Искать и непременно найти. А тот, кто отважней, должен идти первым. Не получится у него, пусть идёт на поиски второй, третий…

И проложит верный путь для всех.

Вот только какой путь считать верным?

Где мерило Истины?

Благодаря «Главной палате мер и весов» мы знаем, сколько весит килограмм, сколько вершков в метре, цельсия в фаренгейтах. Всё измеримо. Из новшеств – одно: в качестве денежного эквивалента включили русскую пол-литру. Больше никаких нововведений. На всё – свой безмен… Лишь на Истину мерки нет.

В далёком 1982 году я, как и другие советские студенты, изучал диамат. Курс читал сухопарый высокий доцент с бородой шкипера, Павел Дмитриевич. У него на экзамене первым вопросом мне и достался «Критерий истины в научном мировоззрении». Общепринятых значилось два: научный эксперимент и практика. Однако, указанные понятия не позволяют заблуждения отличить от Истины. Практика – итог целенаправленной деятельности отдельного человека или целого народа. А народы на планете – разные, векторы их деятельности зачастую взаимоисключающие. Посему в таком критерии истины, как «практика», велика доля субъективности. Проходят десятилетия, эмоции остывают, информация отстаивается и – нате вам: в долгосрочной перспективе былые завоевания уж не кажутся столь очевидными:


Олег успел на электричку,
И там ему сломали нос.
Олег лежит не понимает,
Так он везучий или нет.
[9]

Я предложил дополнить список критериев «временем». Время висит над всеми народами, над вселенной, словно Верховный Судия. Время – главный критерий Истины. Надо отдать должное педагогическому такту Пал Дмитриевича: не переходя ко второму вопросу билета, он поставил мне «удовл» и отпустил с миром.


Истёк один день моего добровольного заточения, второй, третий…

Поначалу-то я намеревался изложить все суждения о внутренней политике государства, подробно остановиться на качестве дорог, медицинском обслуживании, замахнуться на политику внешнюю… вставить и туда свои три копейки. Но по мере того, как родниковая вода вымывала из организма желчь, мысли становились тоньше, прозрачнее, бестелеснее, пропадало желание сутяжить, осуждать. Мне уже не было никакого дела до пороков чужих… Со своими бы разделаться. То, что там, на большой земле, казалось важным, здесь утрачивало всякий смысл. Такие изменения в себе радовали. Негоже, будто дворняга беспородная, с лаем провожать каждую проезжую колымагу.

А мужики сейчас, небось, наварили ухи из свежей камбалы. По-карельски – в глубокой сковороде: туда пару картофелин, десяток горошин круглого чёрного перца, лавровый лист, когда почти готово, – репчатого лука, накрошенного мелко. На столе, небось, дожидается ржаной хлеб со сливочным маслом, заиндевевшая бутылочка водки… (А ведь мне, как писателю, спиртное строго показано.)

Может, зря я здесь… один?

Нет, не зря. Метные вешки, тоже устанавливают не гурьбой, не строем.

Знаю точно, ЗАЧЕМ ЗДЕСЬ:


Я хочу сквозь ушко одиночества,
Ужавшись до слова, до мысли,
Несмотря на неверья пророчество,
Перейти за границу смысла.

За черту повседневных суждений
И ширму знаний объятных,
Где живут не фантомы видений…
И маму с батей – в объятья!


За метафизическим горизонтом давно скрылись мои родители, друзья… Скоро вслед идти мне, таков удел каждого… Но коли роковые обстоятельства не изменить, может, попробовать приблизиться… насколько возможно, к границе небытия… Там… поискать Истину.

И вдруг на пятые сутки пребывания на острове я увидел… Нет, неверно… Скорее почувствовал эту невидимую грань что, крепче ворот кованых, отделяет наш видимый мир от мира того… куда уходит каждый, не возвернулся никто. По мере таянья тела, улетучиваются земные желания, кушать (чудное дело!) не хочется, жажды нет. Мозг работает спокойно-спокойно, даже слегка заторможенно, словно в анабиозе. Не хочется говорить, двигаться… Заставляю себя сделать несколько глотков воды. Лежу, укрывшись тёплым спальником, рассеянно смотрю то в потолок, то в окошко. Свеча спокойно горит, оплывая капля за каплей… Пуповина, связывающая меня с прежним, привычным с детства миром пересыхает… Обостряется внутренний слух. Предвиденье, предслышанье… Я постепенно превращаюсь в мысль.

Мной овладевает полусон…


Что за птица?!
Что за баловень изменчивой судьбы?..
Мне не спится.
Ночью я пряду по ниточке мольбы.

Колесницы…
Слышен издали тревожный звон мечей.
Ворон – ниц!
Знак крадущейся беды
Да дрожь свечей.

Из-под дров выскочила мышка. Замерла. Глазки испуганно блеснули, усиками шевельнула – назад.

– Здравствуй, маленькая. Не обижу. А вот угостить нечем… Извини.

Разбитое мутное зеркало на стене…

Поначалу не возникало желания в него смотреться, днесь захотелось.


Ужас ночи подступает тихо,
Тьма сгущается, выдавливая свет.
За стеклом оконным бродит лихо,
Лихо бесовское терпких лет.

Я в эпицентре чёрной Вселенной.
Хлад, пустота и – ни зги окрест.
Жизнь мою теплит мерцанье нетленной
Слова-лампадки да славный крест.

Что произошло дальше, сказать не могу. Пока не могу…

Одно скажу: Радость Великая.

***

Осьмиконечный крест установили на острове Боршовец в расщелине, на самой маковке утёса. Крест православный – духовный остов русского человека, поморский, к тому ещё навигационный ориентир. Массивный, величавый символ православия, мореходам заметен издали: поднятый конец наклонной перекладины должен указывать строго на север, так и развернули; основание обложили высокой грудой камней, символизирующей Голгофу; криптограммы, надписи не краской наносили, вырезали в толще бруса. Боршовец выбрали не случайно: в этой точке пересечения широты и долготы испокон веков возвышался приметный крест. Старый крест доныне, из последних сил, стоит назло морянке и лихим временам. В годы Советской власти подобные святыни специально не уничтожали, но, разумеется, и не воздвигали.

На следующий день мне возвращаться домой, а вечером мы с Сергеем разговелись. На острове, рядом с деревней, у него заимка. Никто не мешал, не дёргал… За год Сергей для меня из близкого приятеля превратился в свата. Ого-го! Совсем иной статус: лей-перелей. Вдоль дома мостки, устроились прямо на них. Когда с материка дохнуло холодком, передвинулись на подветренную сторону, воротники подняли, спиной – к нагретой стене дома, лицом – к заходящему солнцу, к морю. И так стало душевно, что пошли стихи:


Мы сидели вдвоём на крылечке,
Вспоминали прошедшие дни.
Похмельные, в седом колечке,
Чуть оторванные… от земли.

Бело морюшко разомлело,
Ах, как ластится синь в глаза.
Только осень жизни узрела
Раем писанные образа.

Я бы песню сложил об этом:
Сват и я – вот такой дуэт.
Пусть запомнят прилив и мели!
Жаль до горести – не поэт…

А помимо приятности, я был несказанно благодарен свату за наглядный пример с вешками. Ведь и поморский крест, и победный лик Николая Чудотворца на парусе, самые что ни на есть настоящие вешки… Точнее – вехи! Судьбоносные вехи в переломной, многострадальной истории нашей православной Руси. Предписывающие знаки не оставляют человеку выбора: «направо!», «прямо!», «налево!» – движение обязательное. Шаг в сторону – побег! расстрел на месте! Как говорится: хошь – не хошь…

Вешки – не глухой прогон, огороженный колючей проволокой.

Вешки – выбор, а не узда, не путы, не кандалы.

Вешки – обозначают торную стёжку, но не ведут тебя за ухо.

Лично мне, так больше по душе. Похоже, у нас воцарилось именно такое время.

И это здорово!

P.S.

Возвращался домой, и тут на мобильник радостным жаворонком звонок сына:

– Лёвча научился показывать пальчиком, что ему годик!

– Он хоть не средний оттопырил?! – по-стариковски въедливо уточнил я.

– Пап… Какая жизнь, такой и палец.

– !!!

Согласен с внуком: жизнь налаживается. Я сам, обозначая высшую степень довольства, в последние годы всё чаще и чаще стал поднимать большой палец. Парень весь пошёл в меня…

И это тоже здорово.


Примечания


[1] Браница, (помор.) расчищенное место на лодочной пристани, куда выгружают груз или товар;

[2] Беля, (помор.) Выражение, употребляемое поморами во время плавания, когда стоит штиль, для того, чтобы вызвать попутный ветер. Согласно распространённому среди поморов поверью, во время полного штиля на море возможно вызвать легкий ветерок, переходящий в настоящий сильный ветер, позволяющий продолжать путь на парусах. Для этой цели один из находящихся на судне становится к мачте и, царапая её ногтями пальцев рук, с присвистом начинает звать: «Беля, беля, беля, бело лапко!» Это продолжается до тех пор, пока не почувствуется струя легкого дуновения ветра, и парус зарябит;

[3] Итогом моего первого знакомства с этим необитаемым островом Белого моря стали «Пёрышки» (Методика поиска себя);

[4] Упорки, (помор.) Рваная обувь; отрезанные от голенищ износившихся сапог ступни;

[5] Левосторонок, (помор.) Бран. Нелюдимый, угрюмый, необщительный.

[6] Взавети, (помор.) В памяти, в мыслях;

[7] Толерантность (от лат. tolerantia – терпение) иммунологическая, отсутствие или ослабление иммунологического ответа на данный антиген. В токсикологии и фармакологии термин «Т.» обозначает снижение чувствительности к токсичным и фармацевтическим препаратам (например, к наркотикам). (Большая Советская Энциклопедия М.: «Советская энциклопедия», 1969-1978);

[8] «Первая книга Моисеева. Бытие», глава 19;

[9] NN.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Александр Костюнин

Родился в Карелии. Работает на стратегическом предприятии России – ОАО «Судостроительный завод «Авангард», который занимается строительством и ремонтом базовых тральщиков проекта 12650 - пр�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ВЕШКИ. (Публицистика), 138
ПЕРЕЯРКИ. (Проза), 131
ПЁРЫШКИ. (Поэзия), 125
Я ЧИСЛЮСЬ ПО РОССИИ! (Публицистика), 119
БАЯН. (Проза), 84
ПОЛЁТ ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ. (Проза), 81
ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ (Проза), 76
СОВЁНОК (Проза), 71
АФГАНСКАЯ ЁЛКА. (Проза), 68
ОРФЕЙ И ПРИМА (Проза), 60
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru