Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Светлана Мордвинцева

г. Москва

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

ДРУГИЕ ОСНОВАНИЯ

(sense fiction)

Глава 1. Пункт сразу второй


Если целая сложная жизнь
проходит бессознательно,
то она как бы не была.

Через огромные окна на Алексея Ивановича с вопросом посмотрел Город. Он чего-то ждал от него. Ждал терпеливо, безмолвно, ждал так, как этого не мог бы сделать человек. В этом взгляде электрическими огнями сверкала надежда, знание потенциала, изумление на слабого человека и прощение его за то, что он свой потенциал не в силах узнать и реализовать, чтобы наполнить им его, город. И Город ждал.

Громыхнуло. Еще раз. Покатились между домами раскаты, обогнали городские шумы, пугая прикорнувшие окна, потонули в закоулках, пригрелись у теплых батарей.

Через несколько мгновений сгустившаяся вокруг Алексея Ивановича тишина расступилась, и зазвучало другое. На поверхность выплыли тихое стрекотание часов, далекий шум улицы, фон работающих электроприборов, бормотание телевизора у соседей. Выплыло все то, что на самом деле тишине не принадлежало, было внешним. Чужим. Затем последовала вспышка. Снова раскатисто громыхнуло. Зашелестел листьями дождь.

Алексей Иванович вышел из оцепенения тишины: сначала просто потянулся, потом все-таки встал, подошел ближе к окну. Свет молнии залил звездное небо офисных ламп в небоскребе напротив, озарил тучи. Вспышка полностью стерла комнату. Алексей Иванович перестал видеть себя в отражении: темный контур провалился в свет, вместе со всем пространством. Не осталось ничего, как будто и не было вовсе.

В этот невероятный момент огненной вспышки, произошедшей то ли в небе, то ли еще и в мозгу Алексея Ивановича, его увидел Город. И в тот же момент все бытие, вроде избушки на курьих ножках, как бы развернулось к нему и тоже на него посмотрело. Пристально так посмотрело.

Прошли секунды. Озаренный город померк, остался где-то там, далеко, за стеклами Алексей Иванович снова видел в отражении только себя.

- Вроде что-то там такое промелькнуло, - озадаченно произнес он и на мгновение ему вдруг стало … стало как-то… но продолжение мысли тут же улетучилось. - Юркие они, эти мысли. Скользкие. Положиться нельзя, - бубнил А.И, наблюдая свой контур на фоне комнаты. - Так! Интересно! - удивленный, он быстрым шагом отправился в ванную к зеркалу. Там включил самый яркий свет и посмотрел на себя «с выражением». Потом, оставив выразительный взгляд на лице, принялся наблюдать его дальше.

Он смотрел на совершенно другого человека, ничем внутренне на него не похожего и даже несколько неприятного. Этот в отражении был высокого росту, хотя сам Алексей Иванович таким себя давно уже не чувствовал, с правильными чертами и стриженой шевелюрой, в которой, несмотря на молодой возраст, попадались седые волоски.

- Интеллигентное, в общем-то, лицо. С отпечатком образования. Хотя то, что у меня есть образование, мне обо мне ничего не говорит. Только другим, вот ведь какая штука.

И Алексей Иванович посмотрел на себя глубже, по-человечески, а не сличая черты. Большую схожесть с собой внутренним, или хотя бы намек на нее, Алексей обнаружил в правом глазу отражения. То ли так забавлялся свет, то ли выражение плыло, а не каменело, как предполагал житейский опыт, но правый глаз отражения казался человечнее левого. Алексей Иванович даже немного подивился, что это именно он находится в своем теле – таком крупном и слаженном, хотя внутри чувствовал себя даже не вполне неспособным полностью его заполнить.

На улице снова раскатисто громыхнуло, Алексей Иванович отвлекся, потерял сосредоточенность. Попытался вернуться, но теперь видел только свое плоское отражение. Не в силах поймать то ускользающее, что еще секунду назад дало ему возможность смотреть на себя иначе, он выключил операционный свет у зеркала и остался силуэтом в интерьере ванной комнаты.

- Силуэт. Разукрашивай, как хочешь! – Алексей Иванович придал своему лицу серьезный вид. Но отражение почти ничего не заметило – крупный план, который обеспечивал операционный свет, у зеркала отсутствовал. Тогда Алексей Иванович встал в позу. Сначала простую – ничего. Потом в яркую – это было заметно.

- Вот-вот, - А.И. покачал головой, - поза. Никак не меньше. А иначе никому не видно. Мало кто видит твой крупный план игрой жизни на лице. И уж точно никто не слышит монолог за кадром. И фокус в том, что фокус не наведен. Потому что ты не характерный герой хотя бы и ненастоящего кинофильма!

Алексей Иванович улыбнулся сам себе. Предыдущий двадцатый век, показал миру, что у человека, в отличие от литературного или киногероя, нет характера. Есть набор психологических характеристик в разной степени смешения. Алексей Иванович чувствовал себя нормальным. Нормальным, как ноль. На средине шкалы. Ну, пожалуй, с пониженным уровнем импульсивности, соответственно повышенным уровнем сдержанности. Повышенной интеллектуальностью и от того сухостью. Наверное, это и называлось бы характером. Да только он считал, что характер – это то, что нужно проявлять. И основой является нечто совершенно иное - суть человека, которая сама собой может даже и не проявляется, а открывается лишь когда приходит время. Тогда характер, как внутренний стержень выходит на поверхность, становясь латами рыцаря.

- И рыцарь выстоит в бою ровно столько, сколько выдержат его латы. Но вот с какой стати приходит это время? Случайно что ли?

Алексей Иванович со вздохом посмотрел на свою вопиющую нормальность - из нее нужно было куда-то выйти:

- Был бы ты героем, то должен был бы поступать в соответствии со своим характером. Но ты – человек. А потому можешь поступать как угодно. Нет ограничений. Выход как на ковре-самолете – во все стороны сразу.

Алексей Иванович вернулся в темную комнату и зажег лампу: в белом пятне освещенного стола проявилась разъерзанная стопка бумаг, компьютер, кружка с остатками чая. В архитектурном мозгу А.И. родилось:


Я пью листы, листы читаю,
А может просто чашку чаю
Поставил кругом на столе,
И в круге круг, а я – нигде.

- …нигде, - повторил эхом Алексей Иванович, криво, примостился на краешек стула и принялся, в который раз в течение этого безрезультатного вечера, нанизывать трепещущие слова на дательный падеж. Слова под пытками умирали.

Соблюдая формулы вежливости, А.И. писал письмо в ГКУ (ИС) своего района

Главному Инженеру …

Сим удостоверяю…

- Каким таким сим… Сим – звучит как имя? Вроде как привожу живого свидетеля, чтобы удостоверить. Средневековый бред.

Настоящим уведомляю…

- Настоящим чем? Словом, письмом? Или временем?

В настоящее время уведомляю…

- Чудовищно.

«Довожу до вашего сведения, что … августа 2012 года на территории дома №… по улице… были проведены работы по благоустройству придомовой территории.

На самом же деле никакой благоустроенности не появилось. Алексей Иванович писал о том, что какие-то безразличные люди за одни сутки обзаборили весь его двор. Писал, что не было на них никакой управы, делали они все это совершенно не слушая протесты жильцов, потому что у них было Распоряжение. Газоны обросли частоколом такой высоты и грубости, что мгновенно навалилось ощущение кладбища.

Алексей Иванович вздохнул и булавкой ручки пригвоздил очередное слово к листу, заставил его трепыхаться в своем единственном нормальном значении. А потом еще одно и еще. Ни тебе полета мысли, ни переливов метафоры. Все официально. В рамках. Хоть на стенку вешай-ся.

Он еще долго мучался, подавляя рвотные позывы своей души. В конце концов, так сказать «для полного шаржу» прибавил к письму длинное печатное выражение – непереводимую игру слов – традиционную формулу вежливости с надеждой на скорое исполнение пожелания, прочитанную однажды в письме МИДовского работника. Они писали такие везде. По протоколу. Системно. На этом письмо с-кончалось.

Зябко стало вокруг. Неживо. Алексея Ивановича немного подташнивало после того, что он писал, вынужденно пробуя мертвые слова на вкус.

Ухватившись за ассоциацию, мозг выдал гумилевские строчки:


«…И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.»

А.И. встал, аккуратно сложил бумажку, потом, как пес, что никак не может улечься, А.И. покрутился по комнате, снова бухнулся на диван перед хищным экраном и принялся щелкать каналы, ни на чем не останавливаясь более десяти секунд.

- Будто пытка. Яркими вспышками. Первый круг, второй… девятый… - А.И. с трудом преодолевал свое нежелание участвовать в мире предлагаемого абсурда.

Адское месиво картинок плыло перед глазами. Суд над девушками в цветных шапках, сто дней третьего срока президента из двух, организованные прогулки писателей по бульварам, олимпиада с подсчетом медалей по, которые развалились лет двадцать назад. Наконец, что-то похожее на жизнь задержало его - зелень:

-… повышенная урожайность. Растение растет не в земле, а прямо в воздухе. Каждые пятнадцать секунд на корни подается питательная взвесь.

А.И. еще немного послушал, но потом все-таки щелкнул пультом и выключил телевизор. Тускнели отпечатки последних фраз:

- … модифицированные… фаги… питательная смесь… На секунду А.И. ощутил себя растением в неестественной, но ужасно эффективной среде.

- Что за бестолковые ночи! – чеховское вырвалось из Алексея Ивановича, но более он ничем недовольства не выказал. – А что прикажете, кулаком в стену?

Тогда разлившаяся по телу и неистраченная энергия возмущения вернулась к хозяину и обдала его мгновенно нахлынувшим бессилием.

Алексей Иванович все понимал. Он давно уже знал, что неумолимые законы, которым подчинено его тело, входят в конфронтацию с воспитанием. Что тело требует криков и драк, вымещения своего недовольства, а обученная часть мозга, с которым внутренний Алексей Иванович был совершенно согласен, говорил, что все это глупости и животные проявления. Что он человек и не только может, но и просто обязан все это в себе преодолеть.

Хотя внутри Алексею Ивановичу было ой как тяжело. От глумившегося внутри безобразия, он взял… да и лег на пол! Никогда еще он не видел комнату так – потолок будто вогнут, шкафы склонились, прислушиваясь.

Тишина. Казалось, вся квартира затаилась, ожидая, что он, человек, произнесет ей, точно маршал на параде, самое главное и заветное - то, от чего солдаты разражаются дружным «Ура». Алексей Иванович и сам затаился, ожидая, что это самое главное выплывет откуда, из недр его Человеческой души… «Ну и?» Но ничего не выплыло. Ничего, кроме усилившегося эха ожидания. А.И. выдохнул… Выдох заглушил эхо внутреннего «ну и?!», внешнего «ну и?!» и даже «ну и?!» квартиры.

Тишина. Ничего. Ни одной стоящей мысли. Никакого ответа на глобальное «ну и?». Никакого импульса к действию. Мертвая тишина оживать и воодушевляться не собиралась уже во второй раз за вечер. Оставшись наедине с собой, никакого ответа изнутри Алексей Иванович не услышал.

Через несколько секунд гробовое молчание расступилось, и в комнату вернулся дух механической жизни - стрекотание часов, шум улицы, фон электроприборов, бормотание соседского телевизора. Оно создавало иллюзию жизни, движение.

Нехотя дисциплинированный А.И. переполз на кровать и уперся коленями в стену. Было плоско. Он медленно проваливался в небытие, глубже, дальше… когда вдруг осознал, что лежит на краю дома, и за этим краем – пропасть в несколько этажей. И мгновенно в его голове стена исчезла. Какая-то часть воображения накренилась и ухнула вниз, куда-то дальше, дальше! Мимо глади окон и кирпичных стен! Потом все-таки взмыла вверх, вернулась, и растворилась, заняв прежнее место в теле.

Сон Алексея Ивановича

Обрыв. Темное море. Ветер с хлопаньем пытается рвать рукава, цепляется за рубашку. Волосы чиркают по лицу сухими травинками. Ветер хлещет по щекам ладонями, будто пытается привести в чувство. И глупая, глупая птица у меня в груди.

Иногда она прорывается. Тогда я становлюсь похожим на киношных ангелов – с крыльями. Но крылья не могут меня поднять – бессильно хлопают. А глупая птица долбит и долбит грудь изнутри. Больно. Чего она хочет? Не знаю. Не чувствую. Не помню.

Но вот однажды снялась и провалилась куда-то тяжелая неуклюжая шкура, громоздкая, будто костюм глубоководного водолаза. А я стал выше! Потянулся… и высвободился. В вышину. В синюю гладь.

Черные волны где-то далеко, подо мной. Обернулся: далеко-далеко внизу зеленое плато прерывалось обрывом. Море. На краю распласталось спичечное тело. Все дальше, все мельче. Крылья… Оказывается эта птица – «я».

ГЛАВА 2. Человек-засохший

Солнце било насквозь. Медленно двигаясь за зелеными стеклами, оно обнажило елку этажей небоскреба, а потом исчезло внутри бетонного скелета, поглотилось упорной густотой его перекрытий.

Алексей Иванович проснулся. От сна, в котором он рухнул с высоты в несколько этажей, дух перехватило. Повторно его перехватило, когда он посмотрел на часы и понял, что чудовищно опаздывает.

То, что он опаздывает, Алексей Иванович именно понял - чувствовать такие вещи перестал давно. Сколько раз можно покрываться испариной, сто? Тысячу? Он не считал. Просто однажды, эта часть его чувств онемела, как немеют любые живые органы, если по ним постоянно лупят.

Дорога из дома и обратно, как правило, не запоминалась – наверное, тоже онемела – проскальзывала неизбежной технической вставкой, которую пролистывают. И в этой вставке терялись однообразные часы, дни и годы его жизни.

Жизнь текла сквозь старый город, натыкаясь на вздыбленные новостройки. От центра к окраинам он выгнулся чашей. Улицы обрастали плиткой, бордюрами и полосами для общественного транспорта, Потом все это куда-то девалось, но нарастало снова. Хотя, при всей смене образов, пышные, закатанные в асфальт улицы ветшали. Но как-то необычно – изнутри. Их покрывали новоделы. Город кишил еще и специфически новыми жителями. Алексей Иванович слишком часто не мог различить в них ни саморефлексии, ни образования, ни многовековых традиций. Они гнули внутренний горизонт города – имели о нем свое представление, выросшее где-то далеко за его пределами. Они заносили это чуждое, выросшее в другом месте, надуманное ощущение и в городские дворы и в дворцы. Вначале оно жило только на внешнем омертвевшем слое окраин, за обочинами кольцевых дорог, среди монотонных жилых конструкций, в панельных подъездах с запахом кошек. Но постепенно кора города покрылась муравейниками районов, рубцами трасс. И новые жители затаскивали это внутрь через ощущение самих себя в городе – замотанное, скучающее по своим ландшафтам, узкое.



Одеты формами домов,
Квадратом мысли пережаты.
Архитектоника цветов
Являла миру век двадцатый,

- проскочило в голове Алексея Ивановича. Потому что он чувствовал, что в сердце, за тремя кольцами билось настоящее иное ощущение города. Но словно инфаркт, жители продолжали тащить омертвевшее в глубь, в сердце. Сколько оно еще выдержит и будет биться, прежде чем перестанет быть собой…

А где-то внизу, под городом, уже ворочалась поездами пустота. Там двигались массы - толкались составами метрополитена по кишкам города. И в некоторых местах на поверхности город дребезжал и стонал, чувствуя проходящие внутри процессы.

Асфальт едва заметно дрожал под ногами.

- Но если составы застрянут, если у всего города будет несварение, грянет коллапс, - думал А.И., заходя в метро.

Он неожиданно отчетливо увидел, что вокруг входа на эскалатор толпились съежившиеся люди.

- Нормальные люди.

Стояли они ровно, как солдаты на плацу, глядели прямо, некоторые под ноги, но оставались передавленными изнутри. Алексей Иванович мгновенно узнал в них это ощущение:

- И ведь все они так страшатся вмешательства этой огромной толпы в свои ранимые внутренности!

Пока вместе со всеми Алексея Ивановича утягивала пустота, было невыносимо тяжело смотреть на окружающих. Он вдруг их всех почувствовал. Будто все они немного на нем повисли. Одновременно. А он не знал, как им помочь!

- Сильный защищает себя, самый сильный – всех остальных, - слова выскочили в голове героя А.И., и он устоял. Едва устоял. Но взгляд и мысли от людей убрал.

Но когда вместе с шаткой толпой Алексей Иванович все-таки переступал грань между платформой и вагоном, то зачем-то, быть может, запыхавшись или по привычке, поздоровался с приехавшими съежившимися людьми, как ежедневно здоровался с соседями в лифте.

- А чем, собственно метро отличается от лифта? - размышлял сконфуженный неожиданным своим действием А.И., - только горизонтальностью?

И тут свершилось духовное происшествие: неожиданно, А.И. ощутил, что растения между собой общаются! Более того, слегка покачиваясь, в вагоне метро, он ощутил, как это происходит! А.И. почти осознал, что голос, с привкусом которого, он по привычке произнес «Здрасте!», именно растительный. Было в нем что-то столь зыбкое и неуловимое, что встречается только в дребезжании листочков на ветру. Алексей Иванович понял, что использовать такую часть голоса пока нельзя! А может и вообще нельзя! Что это опасно! Ибо как только он ощутил это, то обратился к чему-то совершенно схожему в окружающих! Ему даже показалось, что вместо голов у съежившихся пассажиров вагона на плечах стали проглядывать какие-то бутоны или колокола. Они соприкасались, сотрясались и гудели от присутствия в них голоса, передавали его дальше, как волну. Пассажиры под воздействием вдруг окунались в иную свою сущность и, не осознав происходящего, не могли этому сопротивляться.

Понаблюдав какое-то время за «брожением умов», Алексей Иванович оторопел, желая спрятаться, решил послушать музыку. Но слышно было плохо. Вместо песен в уши долетали усеченные звуки, похожие на крик чайки. Открыл книгу и погрузился было в чтение.

- Там где вода, и в небе вспышки огненных стрел (1)… - прозвучало в выпавшем наушнике соседнего пассажира.

- Мда! Не тут-то было. Вот чем один день отличается от других? – размышления, нахлынули на бедного Алексея Ивановича. – Событиями. - Вот, еду в метро! Но больше тем, что внутри них. Хлоп, и включают тебя в твое совсем другое пространство! Вот я еду в метро, а мне о чем-то напоминают… - он прикрыл глаза.

И Город напомнил о первом из многих духовных происшествий в жизни героя Алексея Ивановича:


Хлоп…

Ночь. Гроза. Комната освещена, а в окне нет ничего нового – та же комната, в ней тот же герой. Стоя перед окном и глядя на свое отражение, А.И. увидел, как прервалось на секунду мнимое, лишь отзеркаленное пространство, когда вспышка молнии озарила небо. А затем…

Увидев себя однажды, вы Себя уже не потеряете.

Первый вдох, что показывает, как же по-настоящему ты можешь дышать. И за ним уже другое - стихия. Но это лишь цель, к которой можно стремиться. Далекое ощущение полноты, к которому отсюда начинается путь – дорога, возникающая под ногами идущего.

Так однажды Я осознал, что очутился внутри своего Героя. Не могу сказать, что сильно удивился. Скорее так: удивился, но уже по ходу действия. Бывает же, что идешь, ни о чем не думаешь, а потом, Хлоп, - оказывается, мысль в голове давно уж плавает! А ты, вроде как, в другую сторону смотрел. И как можно своей же голове ее сразу не заметить? Вот так и Я, вдруг оказался внутри Него. Точнее, Я – его новое измерение.

Глава 3. Между строк

Город чувствовал, как условия для возникновения нового постепенно складывались в конкретном человеке. И тогда обстоятельства, повернулись.

Для воплощения истории в ее самом глубоком смысле, было совершенно необходимо, чтобы человек Алексей Иванович сформировал внутри себя место, которое город мог наполнить энергией того же уровня. Парадокс, но местом был Человек, а энергией становился Город. А целью был сам Алексей Иванович. Будущий. Пока же, не осознав, куда предстоит двигаться, А.И. лишь всем существом ощущал необходимость трансформации.

Но ведь новые ощущения не появляются сразу. Новое не увидишь так же, как шкаф! Сначала оно не очевидно, как, к примеру, запах. Вначале он – единый, неделимый и безоговорочный. Вначале ты просто веришь, что возможно эти ноты ощутить. Потом вдруг случайно улавливаешь. И однажды они словно материализуются. Также и ощущения, которые в обычном сумбурном мире, нереальны и кажутся магическими. Но они проявятся для того, кто в поиске. Сначала намеком, легкой рябью на поверхности, и только потом поднимутся из глубины.

Покинув пищеварительный тракт города, Герой Алексей Иванович оказался на следующем уровне.

- Да. Чувствую, - почти твердо сказал себе Алексей Иванович. Он оглянулся. Под ослепительно голубым европейским небом разносился гул центральных улиц. Вокруг спешили жители, и Алексей Иванович удивился, насколько нормальным стало для них «спешащее состояние». Они в нем не сомневались. Не сомневались на столько, чтобы перестать спешить.

С другой стороны, здесь же на лавочке лежали совершенно не спешащие жители с глубоким амбре перегара и еще чего-то животного, сладковатого. Они тоже казались странными, ибо не спешили до той степени, что перестали к чему-либо стремиться. Даже к самим себе.

Алексей Иванович закрыл глаза. Технически улица состояла из резных домов, фонтана, асфальта и памятника вечному поэту. Но внутри, Алексею Ивановичу почудилось, что и она чего-то ждет: то ли его, то ли революций.

- Да, чувствую, - повторил вслух Алексей Иванович.

И как вода устремляется в отведенное ей русло, так Город и его живые смыслы, потекли в углубление, вырытое Алексеем Ивановичем в собственной душе.

Отныне все окружающее и вправду ощущалось совершенно иначе, по сравнению с предыдущим жизненным опытом Алексея Ивановича. Ему казалось, что он начал понемногу проводить через себя ток времени и энергии, излучая живость совершенно нового уровня. Что он проявляется, как рисунок на бумаге, что идет теперь от смерти к жизни. Именно так, а не наоборот, как делает большинство жителей.

Вскоре Алексею Ивановичу стало трудно среди едва живых зданий. Мутными отпечатками фигур людей наполнился воздух. Одни не успевали растворяться, а сквозь них уже проходили новые жители. И отпечатки, словно зеленые круги после вспышки, продолжали висеть в воздухе. Алексею Ивановичу это напомнило колею, прокатанную авто на крупных магистралях. В человеческой колее А.И. потрясывало, одновременно заставляя двигаться только по протоптанному маршруту. Он вглядывался, вслушивался в улицы: что-то иное не относящееся к самому А.И. лежало под непереносимостью отпечатков толпы. Оно усиливало ее, занижало вибрацию, стирало жизнь. Чуждое ощущение расползалось по городу опухолью – оно пришло снаружи, из абракадабры монотонных окраин, через ощущения новых жителей других ландшафтов, вырождало стиль и смыслы, помогало вырывать жизненность с корнем на стройплощадках многоэтажек, превращало город в мегаполис. В нем слишком многие могли бы жить в другом месте.

После получаса в каменных джунглях, Алексей Иванович принялся лихорадочно искать лакуны – «правильные» места не заполоненные фантомами переваренной толпы. Среди суеты, на перекрестке людских течений сформировался именно такой островок, неожиданная отмель. Здесь не прижились продуктовые магазины, салоны связи и забегаловки. Только городское кафе. Внешнее в аппендикс улицы почти не просачивалось – останавливалось, как время на входе в казино. Только «здесь и сейчас» – вкус еды, неяркость освещения, собеседник. Здесь сложился другой мир, охраняемая территория. Сюда прибило измотанного толпой Алексея Ивановича.

Он плелся, задевая кресла.

Люди. Все говорят, но никто никого не слышит – каждый диалог в собственном коконе.

Коконы виделись Алексею Ивановичу, как прозрачные дребезжащие границы. Вроде волн горячего воздуха над асфальтом.

Но вот, один из коконов диалога открылся, и до Алексея Ивановича донеслось происходившее:


…не бывать никогда!
… но, может, тогда..?
… Смеешься ты, да?!
- А!

Слышал он окружающее это даже не совсем ушами - по-другому, с использованием чего-то нового, натренированного в себе. Время растянулось, А.И. окунулся в иное состояние – его затягивало в глубину разговора. Постепенно стал слышен не один голос, а центон – слепленная структура из интонаций других людей, которые когда-то доносили говорящему нечто похожее. И оказалось, что ни самого голоса этого человека, ни полета мысли, вообще нет! Пустота. Вместо птицы – комок разноцветных дрожащих перьев. И его подергивает за лески кто-то невидимый. И этот невидимый держит тебя, о свидетель и собеседник, за животное! За кошку, что играет с бесчеловечным комком перьев, понадерганных у других!

Алексей Иванович видел, как разомкнулась сцепленность слов, растянулось меж ними время, и появилось новое измерение. Слова надвигались, становясь медленными и огромными. Такими громадными, что в пространство меж ними можно было заглянуть! А там была глубина, чернел космос! Неохватное нечто, внутри которого легко помещается все то, что тянут, не осознавая, за простыми словами люди. То, чем можно пробивать других, прокалывать, стрелять и убивать. Постепенно. Но позже, к примеру, на диктофонной записи такого не услышишь – на ней-то время не растягивается! И простая интонация тут ни при чем. Это глубже! Яд без следа.

В ужасе Алексей Иванович отпрянул от кокона чужого общения, вскочил и, роняя кресла, выбежал на улицу.

Толпа. Фонарные столбы. Машины. Гул. Вонь. Город мгновенно стал чужим и холодным, каменным, будто отвернулся от Героя. И сам Алексей Иванович чувствовал себя неживым. Он вообще себя не ощущал, а только видел, как колбаса рук под одеждой выполняет его мысленные приказания:

- Поднимись. Поправь. Повисни.

Алексей Иванович пытался ощутить, где же он находится в своем собственном теле. Но, его там практически не было. Он сжался, свернулся улиткой.

В голове осталась чужая радио волна, след чужого общения. И теперь она мучила Алексея Ивановича совершенно не свойственным ему внутренним диалогом. Он усиленно переключался – чтобы сбить волну начал было напевать песню. Только припев. Через какое-то время помогло, и след вроде померк. Но зато во всю голову заныла испорченная пластинка вечно повторяющихся слов. На двадцатый раз они стали бессмысленными – скисли, раздулись дрожжами, заняли место, простым словам в головах не отведенное. Теперь эта скисшая пена припева отравляла жизнь Алексею Ивановичу!

Голова А.И., подчиняясь чьей-то воле, превратилась в желудок для переваривания чужих мыслей. Переработки чужого мусора.

И по извилинам мыслеварительного тракта с трудом двигалась обрывки радиоволн. Кисли. Вызывали газы. Измученный шарманкой припева, Алексей Иванович сел на лавочку, задрал голову и взмолился:

- Чувствую! Ощущаю! Быть может впервые в жизни сам, без подсказок. Чувствую то, что есть во мне и со мною! Не обозначенное и изученное. Но это же невыносимо! Помогите!

Небеса помогли: через несколько минут созерцания извилистых облаков растворилось набухающее многословие, распались остатки чужой радиоволны. Героя наполнило внутреннее безмолвие. Как прилив, постояло, очищая все закоулки, и тихонько отхлынуло, оставляя человеку лишь человеческий разум. А.И. вернулся в себя, расправился из скомканной бумажки, а небесная вода продолжила лететь в свое высокое небохранилище.

- Нервы совсем расшатались, - выдохнул А.И., но холодок от столкновения с чем-то опасным и несоизмеримым пробежал по спине. Задрожало внутреннее, словно было привинчено к рельсам и еще слышало неумолимый перестук далекого.

Алексей Иванович осмотрелся. Глухота на секунды заполнила его.

Кругом висели рекламы и цветные надписи магазинов, нещадно лупя по живым органам восприятия. Но то был только самый верхний слой. Что-то еще наполняло город, пока Героя в нем как бы не существовало, пока он был прозрачным для городских течений и меркнущих вспышек жителей. Это нечто упрямо, зло пыталось воплотиться в материю через любое доступное существо. Он захватывало живое, чтобы почти выгнать его, свести до уровня исполнителя своих желаний. Что-то античеловеческое, что жило в ярких надписях.

Его опасался теперь Алексей Иванович. Оно зазвучало ему неизбежным. Безличным. Ржавым и бездушным. Оно проходило совсем рядом с жизнью. И даже еще грохотало. Где-то там.

Очнувшись от оцепенения, Алексей Иванович встал со скамейки и, растрогавшись, растительно поблагодарил ее за приют и спасение. Город улыбнулся в ответ парой размазанных птичьих клякс на деревянных досках.

Глава 4. Бар

Ночь играла на тамбуринах. Вечная, не прекращающаяся жизнь плыла электрическими мирами в окнах и фонарях. Город танцевал, дребезжа отблесками в реке, перемигиванием огней со звездами. Город кружился и бряцал обручами трех колец автомобильных пробок. Он веселился почти безумно, карнавально, меняя маски дорожных знаков, путая новыми правилами только что приехавших бомбил и туристов.

И все летело, летело само, летело туда. Хотя, к сожалению, пока почти всегда пролетало мимо нашего Героя. Но пока не свершилось достаточное количество внутренних происшествий, Алексей Иванович, словно генетический код с дефектом, не маркировался и соответственно не реализовывался. Город ждал. Город давал подсказки.

- Вообще-то, порядочные люди отправляются на такие расстояния в поход, - думал Алексей Иванович – ища подходящее место, чтобы одним глотком чего-нибудь крепкого снять дрожь, пронзившую его днем. Он снова искал «правильное место».

События прошедшего дня обострили и настроили в Алексее Ивановиче другой слух, словно из иного измерения. Ему было сложно. Представление о мире менялось, и он едва за ним поспевал.

Теперь А.И. слышал разговоры иначе: видел, если кто-то коброй пытался навесить свои размышления, или репродуктором передает сухую информацию, без эмоций. Ушами видел, как люди становились кувшинами для голоса, и он звучал глубоко и глухо, если говорил, о чем давно и серьезно думалось. Или окутывают собеседника веером текущих ощущений и пониманий.

Погружаясь в ночное городское освещение, А.И. жмурил глаза и вздрагивал, когда, разбивая лужи, мимо проносилось очередное увесистое авто. В мнимой темноте города он понемногу зверел от негармоничного разноцветья реклам. Решил поискать правильное место через сеть.

- Пена. Мусор. Гул фактов, Даже информация теперь – мусор. Мое поколение почти сгинуло в гуле фактов. Анекдотов и историй слишком много! Я могу переварить только выводы. И не кидайтесь в меня разрозненными занимательными историями! Все равно стошнит!

Но потом наткнулся на живую фразу у одного из друзей:

- …отблески костра - родственники солнечных зайчиков, только солнечные зайчики не бывают брутальны. Да и зачем им брутальность?! Они берут остротой …

- Вот иногда мерзко, а потом вдруг прочитаешь что-нибудь эдакое… А что, собственно, прочитаешь? Это не про «понимания». Про ощущение. Скорее единых законов вселенной, как ни пафосно звучит. В метафорах эти самые Единые Законы невероятным образом проявляются. А это уже совсем не тоже самое, что раньше! - решил Алексей Иванович, и жить ему захотелось. Он медленно продвигался по улице, с трудом преодолевая меркнущие наслоения жителей, выбирал переулки, жался к стенам, шагал по газонам. Извинялся за это. И сквозь дома, скамейки и детские площадки проступило для него другое. Живое. Иногда почти стертое.

В какой-то момент, ему снова показалось, что как голодный извращенный парфюмер, пытается выжимать эссенцию из фактов и структур. Обрести внутренние эквиваленты – впечатления - метафоры бытия, доступные только на едва уловимом на растительном уровне и совершенно неощутимые логикой. И это его цель – цель его жизни.

- Или не жизни? И не цель, а так, просто накатило? Но может и правда… Может, эти метафоры и эссенции выстраивают для меня невидимый и неощутимый мир. Новый мир. Другой. Какой не видят и не ощущают съежившиеся жители города. Потому что в голове у них – мусор. Старые книги. Ушедшие люди. Каркасы мертвого мира.

Алексей Иванович шел сквозь кварталы новые, старые, вроде не старые, но до отвращения замызганные.

- Проект модерн. Все вывернуто наружу, чтобы видели, как сделано. Если бы эти здания стали людьми, то я шел бы мимо скелетов. Или зданий с содранной кожей.

В погоне ленточных окон
Летело мира упрощенье
Блестел мираж, что обещал
Всемирно снять отягощенье.

Он вспомнил офисную махину, ежевечернее застревавшую между ним и закатом.

- А этого мира вообще не существует! Он перевернутый. И в нем ничего не работает – осталась только форма. И его жители, которые видят и хотят чувствовать только этот ушедший мир, а в собственное ядро даже не спускаются. Но вокруг все уже давно иначе! Хотя в школах нас учат по системе ХХVII века, ибо так проще. Но я как абориген-индеец из колоний учусь различать этот новый мир, будто объемные фигуры людей на плоских фотографиях. А.И. вынырнул из подворотни и плюхнулся в крупную улицу.


Видавший виды город запутывал прохожих. Он разделял их, словно цыплят в инкубаторе – на подросших и не очень. Менял направления движения и устраивал пробки и очереди с одной только целью – увидеть тех, кто прошел форпосты. Разглядеть их так, как однажды в окне он увидел Героя. И кто прошел урок, сможет пройти его еще раз. Кто боится, что прошел не по-настоящему – держит на складе старые ключи и карты. Этот урок в него не впитался.

А Город всеми силами показывал, что пора жить по другим основаниям. Что ключи прошлого в настоящем могут работать во вред. Что границы и рамки, шаблоны и привычки подходят только для явлений линейных и механических. Что время и пространство изменчиво. Что он Живой, как и все его обитатели.

Алексей Иванович открыл тяжелые двери Бара. Сейчас, после микропорции живого ощущения самого себя и мира вокруг, он видел его красиво.

Колонна у стойки напомнила переросшую шахматную ладью. Под низким портиком, летучими мышами висели рюмки, мыльными пузырями переливались бокалы. А внутри, за стойкой – другой мир – мир пиратского веселья, склянок на камбузе, портвейна и бочек с пивом. Мир, где извергается винный поток Диониса, где все летит само.

Город давно отреагировал на очередное углубление в ощущениях Алексея Ивановича. Он тщательно выстраивал и путал дорожки случайных прохожих еще днем, чтобы к вечеру пустая тропинка средь меркнущих отпечатков волшебным клубочком привела Алексея Ивановича именно сюда. И любой другой, имевшей меньшую чувствительность и ямку внутри самого себя, не смог бы пройти этим путем.

Аркаша проявился неожиданно. Когда-то их родители дружили. Они были из «одной социальной группы» - дети советской интеллигенции. Жили на одних дачах, ходили в походы. И в порыве немного пьяной откровенности Алексей Иванович рассказал ему все, что случилось за последние сутки.

- А я вот, уже до хрена лет ничего не чувствую! В высоком смысле, понимаешь. Не ощущаю. Это мой сон наяву – призрачное существование. Знаешь, как в сказке «жить то он жил, а вот быть то его не было». Наш мозг… - продолжил Аркаша и за какие-то пол часа рассказал Алексею Ивановичу неврологическую историю своей жизни.

Аркаша ни черта не чувствовал. Началось это все конечно, давно. Аркашу, как и Алешу, воспитывали на героических примерах, учили быть хорошим. И он научился. А потом началась жизнь, в которой твердая необученная психика не гнулась, а только ломалась.

И дело было даже не в тех жителях, которые повыползали откуда-то из своих нор и стали жить настолько по-человечески, что более походили на животных. Аркаша вообще не умел и не понимал, как справляться с этими жителями, оставаясь хорошим человеком. Его как собаку научили – не кусать мирных, и свирепо рычать на врагов. А сопротивляться улыбчивой манипуляции нового времени он не умел. И тогда сработала система самосохранения: рептильная часть мозга, унаследованная, по словам Аркаши, всем человечеством, лупила по его ощущениям своим многомиллионным эволюционным опытом. Она заставляла его бежать, замирать, нападать даже там, где он не хотел. Его воспитание не хотело. В результате, измочаленный, он оказывался почти мертвым.

Побывав у врачей, Аркаша выяснил, что в результате работы системы самосохранения в нем заблокировалась то, что врач называл «первой сигнальной системой» - чувства и ощущения, и потому он был вынужден годами полагаться на «вторую систему» - свой мозг и его аналитические способности. Теперь Аркаша только догадывался о том, как это происходит с другими - анализировал по мимике, жестам. От этого мозг стал изощренным, сам Аркаша наблюдательным, а мир вокруг несколько отстраненным. Но он не унывал, находя свое странное положение выигрышным. Наблюдательность создавала в окружающих ощущение, наличия в Аркаше более чем ума, отстраненность породила уникальный цинизм. Теперь манипулировал он сам. Изощренно.

- А на самом то деле – пусто! Уж про себя-то знаю. Я просто делаю свои суждения и осуждения метафорически вкусными. Но ведь бред же! Пишу так же, как и до меня. Даже хуже! Никто не занимается физикой каждый раз с нуля. А судить – можно! Если вкусно, то простят! Нового - ноль! Я в основном и делаю, что нахожу, как круто раньше сконцептуировали, и выдаю это вкусно! Так что познакомься с «перехваленной гуманитарной катастрофой».

Легче ему становилось, когда он пил. И он пил.

Едва начавший ощущать что-то совершенно необычное, Алексей Иванович внутренне задрожал от услышанного. Ощупывая «там и тогда», в сравнении с «здесь и сейчас», начавшегося всего лишь на утро после грозы, Алексей Иванович ощутил себя полумертвым. Словно снова промелькнуло где-то в тенях бара, погрозило ему костлявым пальцем его прежнее бесчувственное состояние, застучало по рельсам безжизненное. В рассказе хорошо воспитанного Аркаши он узнал себя. И сейчас, в баре, почти с уверенностью мог бы сказать, что оказался на полпути к его состоянию. Он перестал чувствовать видимо давно. Когда точно – сказать он не мог. Плавной пеленой бесчувствие накатывало на обыкновенного жителя города через новости, передряги, гул машин и крики разноцветных надписей.

- Но ты понимаешь, это все еще относится к ведру личности, - громко и пьяно заявил Аркаша, перебивая внутренний монолог Алексея Ивановича. – Тьфу. К ядру. Оно может быть не сформировано. Удлинился, да не вырос! Вырос, но не повзрослел.

- Да тебя совсем развезло, - подумал А.И. и нахмурился.

- Вот ты себя чувствуешь? – посмеивался Аркаша.

- Чувствую.

- Да? Опиши.

- Как описать? Просто я. Чувствую.

- Тю-у! – Аркаша замахал на Алексея Ивановича руками. – А вот надо бы описать! Мы все, понимаешь, живем в канализации!

Ща! Сыграем в камень-ножницы-бумага, - перед глазами Алексея Ивановича Аркаша сформировал кулак. - О! В каждом человеке есть энергия, - и он еще раз указал на кулак. - Она выделяется на его потребности. А мы (то есть наши родители и социальные установки в нас), погрузились в социальность, где эти потребности отвергаются.

Тут он обернул кулак второй рукой, словно бумага била камень:

- Понимаешь, у нас неприлично бить морду просто от того, что у тебя плохое настроение. Это несдержанно!

Аркаша протянулся к бармену и, когда тот обратил на него внимание, высвободил большой палец из кулака и ткнул им в стакан.

- А ты предлагаешь бить морду? – Алексей Иванович все еще не понимал, зачем его привело сюда, и решал, как бы смыться, оставив Аркашу разглагольствовать с кем-то посторонним.

- Я ничего не предлагаю. Я говорю, что мы в канализации. У нас есть энергия, которой нужна свобода.

- Ну и? – поддержал разговор А.И., внутренне уже совершенно точно зная, что Аркаша не прав. Что не бывает этого «просто хочется». Что есть нечто иное, которое в тебе эту разрушительную энергию дает. А если уж быть точным до конца, то просто забирает обычную.

- Ну, а когда она прорывается, то канализируется в каком-нибудь одном направлении, - и он выразительно указал на палец, которым только что требовал налить. - И это и есть выражение Я. Остальное фуфел! И еще хорошо, если такой прорыв произойдет, - это я тебе как псих говорю. Меня лечили. Я знаю! Он может и не произойти. И тогда тебя считай нету! Псыыть! – он развел руками, - Но скорее все-таки произойдет. И туда, куда скажут – в общественную канализацию.

- Во что-нибудь маркетологическое, к примеру. Общий энергосброс, - ответил А.И., добавив про себя, - и где уж тут искать иные категории!

- И даже, если ты вдруг, - продолжал Аркаша, - ну не знаю, ты почувствуешь, что на тебя смотрят все стаканы в этом баре, то это лишь твоя интерпретация. Это ты так воспринимаешь их. Это перенос с твоих ожидающих родителей на все вокруг. Ты, как бы, « это не пережил в детстве» и теперь везде находишь.

- А если я это вижу, чувствую и знаю?

- Какая упорная наивность. Тебе кажется, - похлопывая по плечу, добродушно улыбался Аркаша. Его стакан подвернулся под руку, прыгнул со стойки и, разливая в полете алкоголь, бухнулся об пол. На штанах Аркаши колоритным доказательством неслучайности всего происходящего проявлялось пятно.

- Не так сказал, - указывая на пятно, с сожалением сказал Аркаша.

- Просто случайность. Ты лучше посмотри вокруг. Из чего состоят наши знакомые?

Алексей Иванович оглянулся. Некоторых он знал давно, можно сказать с младенчества.

Слой накопленного опыта, потом изменение, и снова слой. И все они такие … Наполеоны (2). И я такой же. А ведь пройдет совсем немного времени и эти слои превратятся в сны, сны для их детей. Появятся очередные уравнения с временнЫми ответами:

- Так какие сны мы получили в наследство? - спросил Алексей Иванович.

- Да просто все. Мы ж поколение Игрек. Это почти как в кино «люди Икс». У нас правила другие. Дедушки и бабушки – поколение победителей – они со страной войну выиграли. А наши родители – их дети - были им и стране благодарны. И вырастили нам чувство долга. Но мы в чувство долга не помещаемся. Мы за все платим! Кому мы должны, государству? Я вот стал мечтать, чтобы государство меня не заметило! И при этом готов любить и помогать Родине везде, где был от нее не зависим. Потому что любовь – свободное чувство…

Родина – Алексей Иванович на минуту отключился от собеседника, ушел в свои мысли. Родина… Это накопленная память моей семьи и моего народа. Память, расположенная на этой земле, лежащая на ней, как покрывало из домов, людей, могил, музеев, свойств природы, поворотов рек которые рисовали художники, порогов по которым сплавлялись мои родители. Я должен памяти… своей памяти. Если у меня случится амнезия – я не буду должен никому.

Алексей Иванович повертел головой, поймал на себе пристальный взгляд Аркаши и снова стал его слушать. На удивление, слова полупьяного друга отвечали на его собственные внутренние, не произнесенные вопросы.

- Нас социально адаптировали, - Аркаша включился и продолжал, - мы привыкли усваивать ответы – то, что идет в уравнении после знака равно. Раньше ты не залезал в само уравнение, не видел, как получился этот ответ. Возраст не тот. И условия. Потому ответ казался незыблем. Огромная такая авторитетная хрень в собственной голове. И ты с ней согласен! Точнее не ты, а нечто, выстроенное в тебе этой же хренью. Ты прям скотчем ко всему этому прилеплен.

- И тогда все вокруг – постоянная агония предыдущего человечества! Закостенелость ответов. Изношенность средств. Мусор. Инерция разума, - рассуждал про себя Алексей Иванович. Он совершенно не видел смысла в том, чтобы парировать или поддакивать собеседнику. Только внимательно слушал и смотрел в стакан. - Хотя каждое поколение делает невероятный шаг, все же остаются недораскрытые эквиваленты.

- И это столько раз уже было! – не унимался Аркаша. Он обхватил голову и трагично смотрел на А.И. – Столько! От Авангарда до революций! Упячка мозга, понимаешь!

- Нет.

- Это когда разрушаются старые ответы на уравнения, когда никто не дает рецептов. Начинается «упячка мозга»!

На безумие мира можно ответить или попыткой его вылечить (как делают социально активные), или сплином (рок и интеллигенция) или таким же радостным безумием (карнавалом, авангардом, анархизмом). Упячка – это отрицание старого во имя нового, которое еще даже не намечено. Но бурление внутри уже есть. У меня было! Я его сдерживал, а оно меня ломало. И это продолжается! – и он рухнул на барную стойку, замотал рыжей гривой.

Но! – он вдруг откинулся. Глаза его сверкали как-то уж очень рьяно. В голосе послышались театральные интонации:

- Но, это тоже долбанная канализация! История закрывает свободу! Когда я учил ее в школе, то было очевидно, что все развивается только так, а не иначе. Одни предпосылки – одни следствия. Нет входа, нет выхода, - не унимался Аркаша.

- Но если не знать истории, то все так и будет ходить по кругу.

- Да, конечно. Но если осознавать, что ты в круге, что тобой управляют циклы, то можно находясь в нем им не быть! – Аркаша умоляюще посмотрел на Алексея Ивановича. - Если мы люди, Человеки, то структура не предшествует содержанию. Идти надо дальше! Иначе нахрена человечеству был дан ХХ век?!

- Мда, пока я был жителем, то не имел дистанции между собой и очевидным, не имел свободы. Оказался, словно скотчем, прилеплен к стеклу реальности, - согласился про себя А.И. – Так куда же идти? – спросил он вслух.

- Это придумало новое поколение: «лайфхак» (life hack) - вроде как «найти дырку в заборе», «выпрыгнуть из системы, не причинив ей вреда»: поехать автостопом и сушить единственные носки феном в отеле после стирки в умывальнике; ни черта не чувствовать, но и не становиться жестоким из принципа. Уже не анархизм, а просто выход из системы. Канализация, понимаешь. В туалет ходишь, потому что иначе никак, но куда возможно, а не везде. И все остаются живы - и система, и ты. Заурчала голодная бутербродная мышца…

- С точки зрения теории систем то, что ты описываешь – признак переходного времени. Когда уживаются взаимоисключающие вроде бы вещи, как НЭП и коммунизм в 1921 или кооперативы и госсобственность в 1991.

- Да, но есть предложение зависнуть в таком положении, пусть и переходном! Оно же другое! Из него может есть выход не только в право или влево?!

- Эх, поесть не дали! - сокрушался, не слушая Аркашу, Алексей Иванович. Сколько я выпил? Много. И в моей голове сироп из чужих сказок, чужого опыта и чужих ответов. Есть, конечно, свои, но их гораздо меньше!

Соседняя компания что-то праздновала. Все повалили на улицу. И вот теперь, А.И. обнаружил, что смотрит на праздничный салют… в городе.

- Ну и что ты видишь? – спросил себя Алексей Иванович. - Салют. Как в честь 9 мая. А если подумать?

- Во! Это взрыв звезды смерти из «Звездных войн», - выпалил едва державшийся на ногах Аркаша.

- Мда, и облако не облако, а застывший снежный вихрь! А друзья мои – слоеные «Наполеоны». Вокруг – ХХI век и в головах другие картинки.

- Понимаешь, - продолжил Аркаша, - лайфхак, это как у Кастанеды, когда «если меня ждет человек с ружьем, то меня там просто не окажется», а не логика наша. Мы ведь дети детей войны! Великой! Надо соответствовать. А это как поезд, или туда, или обратно. Мы же настроены только на масштабные события. Внешние! Прошлые. Но надо выпрыгивать! Вообще менять всю реальность, нах!

- Переварить реальность, которую мы видим. - думал А.И. под салютными взрывами неба. - Уже увидели. Не гоняться за фактами. Переплавить ее в историю, в фикшн, в сказку. Но где взять сил, чтобы не бежать? Вместе со всеми…

Глава 5

Алексей Иванович ночевал у Аркаши на диване. К нему было ближе. Проснувшись, он понял, что Алексеем Ивановичем себя не чувствует. Магия имени изменилась и теперь, в коконе чужой квартиры, он ощущал себя почти как в детстве, Лешей.

На стене над диваном, на столе и полу висели, лежали какие-то цветные квадратики, почти детские рисунки животных и домов, списки вопросов, графики.

- Ранимый ли вы человек? – прочитал А.И. – А разве бывает, что нет?

- Не знаю. Кто-то может просто себя таковым не считать. Забей! – Аркаша вынырнул из дебрей квартиры.

Аркадий любил врачей. Он пришел к ним сам, и они отплатили крайней заинтересованностью. Занимались им, проясняя ему его собственную сложную натуру, что позволяло хоть как-то с ней справиться.

- Но вообще-то это я так компенсирую недостаток внимания испытанный в детстве, - спокойно отвечал он. Называние и подробное толкование всего, что происходит – «интеллектуализация», вслед за психологами, превратилось для Аркаши в персональный способ контроля над реальностью. Он считал себя профессиональным психом – все понимал, и на этом история заканчивалась. Аркаша нравился себе «оригинальным» и потому ничего делать и менять не собирался. А на недоуменные выражения лиц окружающих либо не реагировал, либо пускался в гипернаучные объяснения, что именно и конкретно с ним не так.

- В результате любой усомнившийся понимает, что имеет дело с профессионалом, - гордо заявил он, – и почему-то не лезет! А то, что исходная точка у профессионалов сбита – мало кого интересует. Это эксперимент, кстати!

В его голове завалялась масса знаний и куча идей. Но витали они совершенно не систематизировано, видимо все-таки подчинялись постулату про свободу. А может, просто не знали, куда всем разом примениться.

Свободу Аркаша понимал иногда слишком буквально. К примеру, вся его квартира была закидана свернутыми в кулек носками.

- Если можешь, не обращай внимания. Мне на день рождения подарили годовой запас. Триста шестьдесят пять пар, представляешь. Сказали, что «это для того, чтобы энергия отрицательная в ногах не скапливалась». Ну вот, а я их теперь два раза использую. Первый – когда новые одеваю. Второй – когда снимаю и кидаю куда вздумается. Это моя свобода в рамках системы - лайфхак. Я ж никому не мешаю! Еще один эксперимент. Двигаю человечество! Вот, к примеру, сейчас я сел на диету!

Алексей Иванович с недоумением оглядел своего рыжеватого друга, с явным пивным брюшком.

- Есть хочешь?

- Хочу.

- Яичницу?

- Пойдет!

Аркаша загремел сковородками:

- Я сел на информационную диету. Выгребал недавно тетрадки с лекциями институтскими - расчищал помещение. Иногда изучал, что же должно быть в моей голове. Уйма всего! Нашел шедевр: «переизбыток информации истощает душу». Тогда Я встал и выключил телевизор. Вроде идиотизм! Но в этом – свобода воли. Они ж тоже говорят «о чем-то» - домысливают, обсасывают, устраивают в моей голове канализацию. А я все-таки хочу сформировать «что-то» органическое. Как у Бердяева! У нашего поколения ведь двойная задача – выдержать натиск прошлого и «до-нас-сказанного», и мусор всех кто говорит сейчас «о чем-то», а не «что-то», в башке разгрести. Вот Я и остановил поток перепостмодернизма в свою голову.

- Я тоже. Помогло, - усмехнулся А.И.

- Во-во! – Аркаша пристально разглядывал внутренности холодильника. - Они же что делают! Тревожность перетекает к нам в головы под видом «вы имеете право знать». Но только это активизирует рептильную часть мозга: бежать, нападать, замирать. Состояние жертвы! Просто от информации, представляешь! На крайний случай, задействуют животную эмоциональную– сериалы всякие, мелодрамы. Но уж никак не лобную человеческую – состояние творца. И прощай вдохновение! Стой эксперимент!

Аркаша бил ножом по скорлупе, что-то крошил, колдовал:

- Знаешь, необходимость солить еду при готовке невероятно развивает интуицию. Это, кстати, тоже доказательство! Есть такой закон мозгов, если нейроны анализируют нечто снаружи, то никак не могут сосредоточиться на том, что происходит внутри».

Что-то одновременно дзынькнуло в руках Аркаши и мозгу Алексея Ивановича.

- Ну вот, отвлекся! – Аркаша поднял слетевшую крышку. - Кстати, я тут еще подумал про твои происшествия. Не мое дело тебе диагнозы ставить, я ж псих, а не доктор. Но, думаю, у твоего ведра личности ощущения другие, потому что оно новое. Гремит звонче, - он улыбнулся, - это моя научная точка зрения!

Ветер с трудом двигал валуны облаков. Солнце валилось к полудню, изредка проникая меж изломов зданий.

- Сегодня это сегодня,- думал Алексей Иванович, разглядывая небо. - У вселенной не бывает выходных. Четвергов тоже. Никогда.

Алексей Иванович находился в весьма специфическом послебарном состоянии. Но присутствовали в этом ощущении еще какие-то невнятные отголоски. Казалось, что рептильные порывы выживания свойственные мозгу и животные эмоции, про которые вчера так рьяно рассказывал Аркаша, дребезжали в нем все-таки на фоне другой плавной жизни.

Под стеклянным пузырем крыши остановки, Алексей Иванович неожиданно ощутил свою патологическую зависимость от солнца. Почувствовал себя в оранжерее. Часть его внутреннего давно жила в медленном плавном ритме цветка, поворачивающего лепестки вслед за светилом. Ему показалось, что благодаря собственной нечувствительности, он проникся - совершенно иначе и на другом уровне - именно этой внутренней растительной частью. Будто волной, его обдавало благодарностью и безграничной сопряженностью с природой.

- Какое ненаучное ощущение, - радовался Алексей Иванович. Растительная часть позволяла войти в особое состояние.

- Спонтанности. Да, именно «спонтанности», - рассуждал, наблюдая за собой, Алексей Иванович, - и она позволяет сформировать способ схватывания окружающего… до которой нормальный и даже архитектурный или изощренный мозг не додумается!

И в этот момент Алексей Иванович снова увидел, что на головах людей вокруг него проявились и закачались прозрачные бутоны.

Хлоп…

И снова гроза. Электрический разряд. Вспышка.

Увидев себя однажды, испытав чувство себя, когда, будто отраженное во многих зеркалах, вдруг случайно совместились твое лицо и взгляд в единое… и ты стараешься не упустить его, видеть потом в себе только его… ведь так интересно смотреть в свои настоящие глаза.

Разряд. Что-то оживляет меня. Благодаря этой вспышке, внутренней вспышке, в чем-то сущем, в предмете, совместились тени, - и я почувствовал себя.

- Где я? Нет, это была не вспышка. Это отсутствие напряжения. Я случайно встал правильно. Где я?

Двинулся… Напряжение …

Но уже в районе эскалатора идиллия прервалась. В голове образовалась небольшая перепалка, что-то сбоило. А если уж говорить конкретнее, то среди съежившихся людей это очень-то получалось настроиться на свою растительную сущность. Съежившиеся люди, сами того не осознавая, мгновенно желали повиснуть. Так что ни войти в Спонтанность, ни ощутить самый нижний слой рисунка жизни - фон, и из него строить метафоры, как единые законы бытия, у Алексея Ивановича не получалось. Сил не хватало.

- Следующая остановка…

- Будто внутри себя приходится создавать из пыли космоса солнце, при том, что вселенная расширяется, – думал он, пробираясь в вагон, - нужно стягивать разрозненное, хотя, вроде бы, пространство действует наоборот. Затем А.И. закрыл глаза и выключился из толпы.

Пробиваясь сквозь толщи земли и отражающих поверхностей, энергия, струящаяся через Город, настигла Алексея Ивановича. Она не могла и не умела сопротивляться, она заполняла любое готовое место, даже если этим местом на короткое время своей жизни становился человек - Алексей Иванович.


Хлоп…

Снова Я. Стараясь не двигаться, и хоть немного привыкнуть к правильному положению, Я вдруг оказался в ощущении, когда «ты это ты. И тебе спокойно и не больно». Чистое везение.

- И получалось, что до этого была боль! Всегда была. Но она – не свойство. Можно по-другому! - так я впервые почувствовал, что Я есть.

Едва шевелясь, в серой мгле, я увидел, что приверчен к чему-то огромными ржавыми болтами и гайками. А вокруг громадное пустое помещение. Двинулся… Боль. И гул, эхом шагающий по механическому пространству вокруг. Пробегают, едва освещая пространство, небольшие разряды. Искры. Все вокруг – техника, электрика и механика неизвестно кем созданного мира. Шевельнулся. Снова боль, гул – гул ветра в пещерах, эха в катакомбах, лязга в пустых цехах. Болты, пронзившие и привязавшие меня к чему-то, чем я не был. Они крошились ржавой перхотью при каждом движении.

Скрип. Скрежет. Зуд. Едва я начинал поворачиваться, пытаясь раскрутить и ослабить гайки, по пустому пространству пролетела электрическая волна – подозрение. И мгновенно из потаенных уголков выползали хищные дула - защитная система наводила на меня автоматы. Как осы, дула целеустремленно тянулись ко мне из своих убежищ, желая усмирить. Нервное дребезжание нарастало. Выбрасывало прочь.

- Но нет. Не останавливаться. Через боль и выбрасывание! Старые, уже начинающие ржаветь болты и гайки! Смалодушничаешь - прирастут, приржавеют намертво! Похоронят собою. Упадешь замертво. Потонешь в оседании стареющих механизмов. И никто не поможет. Ведь, кажется, Я единственное живое в этом пространстве?!


- …Станция Пушкинская, переход…, - заговорил вагонный голос. Двери снова закрылись, состав громыхнул, утаскивая вагон и героя в темноту.

Алексей Иванович очнулся. Инстинктивно стараясь не шевелиться, мягко покачиваясь на сиденье, он ловил обрывки сна: огромный корабль. Космический, наверное. Или не корабль, а что-то механическое и живое одновременно. И он был в нем, как что-то живое. Не совсем человек. Иное. Более живое, чем просто человек. Громыхали пустые помещения. Скрип. Скрежет. Зуд.


Вокруг толпились жители города. Алексей Иванович сидел, поджав ноги, скрестив руки, чтобы занимать меньше места и не мешать другим пассажирам – обычная городская привычка «ужиматься».

- Интересно. Наверное, сейчас я как раз нахожусь в состоянии чеховского контрапункта: сижу где-то в пищеварительном тракте города, а внутри меня - иное пространство. Значит, где-то раньше развернулась моя внутренняя геометрия. И теперь, если бы ко мне, как к белому кролику подошла бы Алиса…

И в голове Алексея Ивановича замелькали картинки, и вот уже он был героем мультфильма, сидел в вагоне, а к нему сильно отрываясь от пола при каждом шаге, почти летя, приблизилась Алиса:

- Ну и? Жить то он жил, а вот быть то его и не было! Так сколько лет ты существуешь?

- Тридцать, - ответил кролик Алексей Иванович.

- А в сознании?

– Три дня, - ответил А.И., преображаясь в человека, хоть и нарисованного. - Точнее, где-то один полтора дня или двести сорок три разрозненных мгновения, разлитые на все тридцать лет моей механической жизни. Но зато я помню каждое такое мгновение! Это вообще единственное, что я на самом деле помню! Они, все до единого живут во мне ясно, точно случились только вчера.

- Ммм, - ответила Алиса. И закружилась вокруг вертикального железного поручня вагона. - А что с тобой было бы, если ты так и не услышал свою жизнь всерьез?

- Так и сидел бы в своей норе, жил бы не выше пищеварительного тракта города, - ответил Алексей Иванович. Люди задвигались по направлению к дверям, и Алиса растворилась в толпе. За ней поспешил и наш герой.

Глава 6

Во сне все перемешалось в Алексее Ивановиче: друзья - Наполеоны, «переварить реальность, нах!», уравнения родителей, бытие в пищеварительном тракте в качестве животного с которым кто-то играет, разговоры Аркаши про рептильную часть мозга, отвечающую за страх и агрессию и лобную человеческую, которая давала возможность принимать решения и испытывать вдохновение. Туда же примешалось растительное чувство, спонтанность и что-то про самый глубокий слой бытия.

Во сне этот самый слой лежал под всеми событиями в жизни Алексея Ивановича. Он был едва различим, да и то лишь в те мгновения, когда, нещадно лупя, действительность вырубала ум и чувства, гасила знания. Ощущение этого слоя осталось с Алексеем Ивановичем в момент просыпания. Не открывая глаз, он слушал утренний гул улицы и вспоминал, как шел в бар, и орали в глаза разноцветные надписи, как всплыла космическая чернота между словами в коконе чужого разговора. Но именно этот глубинный слой, в конце концов, управлял событиями, происходившими в жизни Алексея Ивановича, позволял ощутить необычайное. Именно он видел Героя целью, а не просто обыкновенным жителем, вел к нему самому – настоящему и яркому, очищая от мусора верхних слоев. Именно на этом слое находился Город, обращавшийся к А.И. В нем не было домов, районов и улиц. В нем остались лишь смыслы. Они, словно память самого Алексея Ивановича, были привязаны к местности, и не хотели покидать ее. Город вырос из этого мира, как настоящее живое существо, и теперь ему не хватало подробностей. Ему было тоскливо и тягостно, будто недоотвеченному вопросу или мутной картинке. Со сне, за вспышками толпы А.И. чувствовал его как себя. Внутренний, проявляющийся на этом уровне, Алексей Иванович, был за чем-то городу нужен. Но зачем?

А.И. открыл глаза. Где-то вдали дрожало небо. Солнце за окнами уже спорило со мглой, и высотки шпилями царапали небо. Деревья кивали в такт далеким раскатам. Надвигалась гроза.

Алексей Иванович прекрасно понимал, что его положение абсурдно. Что происходит с ним, а может только в его голове нечто совсем несусветное. И если убрать все эти «но» и «а», то остается простое решение:

- Чувствую – это ладно! Но либо я во все это верю, и со мной это происходит. Либо не верю, и тогда происходит что-то совершенно иное. Чего я не понимаю. Но оно имеет логичное объяснение. Нормальное. Обычное.

Архитектурный мозг тут же напомнил Алексею Ивановичу, что истины в этом мире вообще нет. Есть более или менее достоверные мнения. Что нормальное - это лишь социально одобряемое. Что все это вообще лишь отрывки текста, услышанные или прочитанные когда-то. И все они выплывают из личной истории и опыта, можно сказать, ради самоутверждения! «Слышали, знаем»!

Знания сыпались ржавчиной. Закручивалось внутреннее, оживало! Алексей Иванович думал. И не просто, а с учетом пусть даже логических знаний, но века почти двадцать первого. Все вокруг было таким же, как раньше, обычным, - да вот только не очень!

- Какая упорная наивность! Тебе кажется, – в голове всплыл голос Аркаши. – Чувствуешь? А надо бы описать!

- Тфу, ты, нечесть! – встряхнулся А.И. и снова взялся за ум. - Если происходит нечто обычное, логическое, тогда я… житель. Человек своим намерением влияет даже на результат эксперимента. Это где-то в области квантовой физики. Так почему бы мне своим решением не повлиять на собственную жизнь!

Он вдруг почувствовал себя Героем, участником важных событий, пусть даже происходящих в собственной голове. Героем, вырванным из биографии, из всех ее знаний и предрассудков:

– Потому что я появился сейчас! Тогда! Во вспышке грозы. А до этого меня не было. «Жить то он жил, а быть то его не было». Был кто-то, состоящий из всего, чем полна была моя биография. Но она мне обо мне так ничего и не сказала! И появился я только сейчас.

А описать это невозможно! Потому что не может логическая система, силлогизмы там всякие, описать то, что выше нее, чего она по определению не содержит! Это для нее - другое измерение. Высшее.


Хлоп…

Скрипят заржавевшие гайки. Но я продолжаю откручивать их. Сопротивляются. Вокруг, словно обезумевший Мефистофель, бесновалась система. Прыгали и кочевряжились какие-то буквы. Кажется, они горели на информационном табло где-то вдалеке. Рассудок и защитная нервная система. Им было страшно. Заранее. Всеми силами они сдерживали эволюцию моей воли.

В голове Героя рассудок предвещал катастрофу, приводил многочисленные примеры жизненных уравнений, которые давно решили предыдущие поколения. Он сразу давал правильный ответ.

- Но что, если для моего Я все это будет не так? Что если это не так больно? Что если в данном случае больно не значит плохо? Мое Я не знает как это. С ним этого еще не было. Я карабкался из паутины мифов о событиях других людей, выбирался из домыслов одних людей о событиях других. Я отстыковывался от трепа моего мозга, из того, чем окутали меня-спящего защитные системы корабля. Но теперь-то Я был!

- Что если тебя бросят, а ты от этого станешь свободнее. Что на самом деле твое?

Защитные системы жужжали и цокали, готовясь к атаке, лишь только я позволял себе резкое движение, совершал слишком очевидный шаг к свободе. Страх, то горячими волнами, то ледяными порывами прорывался сквозь механические помещения корабля. Он проходил и через меня, вихрился, искал лазейку. Его волны пытались просочиться, найти свое отражение во мне, зацепиться за крючок.


Где-то, несколькими этажами ниже завизжала дрель, зазвучал соседский молоток. Он задал ритм внутренним фразам Алексея Ивановича:

- Следующий отрезок выдает другую действительность.

- Взжж! – фразу отрезало.

- Из одной фразы не вытекает следующая.

- Взжж! – отсекло вторую.

- Телеграфный стиль. И баста!

- Взжж! – третью.

- Я был Человек-засохший.

- Бах! – задолбил молоток.

- Б-бесчувственный. В городе.

- Бах!

- Теперь - оживающий.

Все замолчали. Алексей Иванович выдохнул. В его голове возникло то, что позже он назвал «законом цунами»: если идет большая волна, то лодке лучше отойти от берега.

Алексей Иванович оттолкнулся от простыни и поплыл, цепляя по дороге одежду, в ванную.

- Нужно идти вперед. Сквозь страх. Туда где сомнение. Нужно не просто верить. Учиться, ходить прямыми ходами. Без схем. Идти по-другому. Верить – значит подчиняться этому закону. Со мной будет происходить та реальность, которую я вижу. Она и будет самой настоящей! И баста!

Новый день представился Алексею Ивановичу уравнением, которое нужно решить, чтобы найти скрытое правосудие жизни. Понять новый закон, который на него отныне действовал. Понять другую сторону жизни. Но решить задачку предстояло совершенно особым образом: в уравнении было три известных факта: время действия – сегодня, действующее лицо – он сам, событие - его должны научить. Чему - неизвестно.

- Да, пора! Пора жить по другим основаниям. Потому что старые не работают! - Алексей Иванович, оглядывал в квартиру. - Мусорная цивилизация! - бормотал он, - даже дом превратился в свалку! Собственная голова стала ею.

И действительно, скопище хлама - вещей, утративших энергию новизны и потому не используемых, висело, валялось и пылилось вокруг. Вещей поистине утилитарных, никогда не пытавшихся за счет бреда маркетинга быть чем-то большим, чем они есть, оказалось совсем мало. Они были применяемы, по-настоящему полезны и от того единичны!

- Зачем иметь две открывашки? – ворчал А.И. Затем он огляделся: и, о ужас! Хламом стали книги! Не то, что в них написано – чистое творчество или информация – а сама материя книг, бумага и обложки, чернильные буквы! То, на чем сидели многочисленные пылинки и духи библиотечных тараканов.

Тучи сгущались. Потемнело. Александр Иванович включил свет.

- Сколько разных видов мыслительной деятельности, и все на одной полке! - ужаснулся А.И., вглядываясь в библиотечные полки. Они легко могли и раздавить его и весом, и авторитетом. Вспомнилось: «выдержать натиск до-нас-сказанного, и разгрести мусор говоривших о чем-то, а не что-то».

Изношенные средства! Творчество отныне умещалось в малюсенькую электронную коробочку! Коробочку, созвучную с сердцем - хард. Но как расставаться с книгами, пусть занявшими стены всех комнат, если на их собирание тратили годы его родители, бабушки и дедушки. Что делать теперь с классикой в двадцати шести томах? В двух экземплярах! Он почувствовал, как воспоминания навалились глыбой, потянули за собой тяжелым бархатным шлейфом, не давая рваться вперед. Закутали, задушили книжные знания внутреннее «ну и?». «Смотри сколько уже сделано и придумано. Куда ты собрался?».

А.И. вдруг почувствовал себя резко озябшим. Будто тепло из него высосали и приступали к другим жизненным силам.

- Мр-а-аа-а! – собственный голос страшным огласил комнаты. - Вон! - вырывался Алексей Иванович. - Не быть там, преодолеть его, прошлое. Быть собой, - он стягивал налипший книжный шлейф.

- И что-то было еще про «сбросить с корабля современности», - ехидно вмешался мозг.

- Вон! - орал сам на себя Алексей Иванович.

В ответ снова завизжало и застучало будничное утро. Оно почти никогда не бывает тихим и уютным. Летом все перекладывают. Асфальт, плитка, бордюры. Город на несколько месяцев сезонно превращался в строй площадку. Его постоянно строили, даже в центре. И это в те дни, когда так хочется пожить с открытыми окнами и послушать непуганных грохотом птиц!

Алексей Иванович думал, что «конечно, все это правильно и необходимо, но вот тело напрочь отказывалось понимать правильность режущих децебелл.

От визга, от душного шлейфа Алексей Иванович решил сбежать, а заодно отвезти письмо про заборы в Инстанцию, зарегистрировать его как положено и вообще дать жару. Решено было странствовать по поверхности, чтобы по пути увидеть знакомое заново, без фильтров - поставить под вопрос очевидность.

Алексей Иванович ехал на велосипеде по перекинутому через две реки асфальту. Всегда хотелось уметь летать, а у велосипеда птичья скорость. У городских птиц. Между пешеходом и машиной. Среди туч пробивалось чистое небо, блестели купола и автомобильные пробки. Под мостами висели гербы и плавали кораблики. Городская жизнь шла своим чередом.

На птичьей скорости Алексей Иванович не успевал смотреть в глаза, слишком быстро пролетал меркнущие отпечатки. Он был в городе с ощущением людей, но без их фона. От этого накрывало счастьем. Громыхнуло. Теперь небо беспрепятственно обнимало его, заполняя собой. Энергия текла в Алексея Ивановича, производя очередное изменение.

Хлоп.. И на него обернулась вся улица. Все люди - идущие, сидящие, говорящие - мгновенно, словно собаки, отозвались на ультразвуковой свиток. Они и сами не заметили, что оглянулись. Произошла пауза в их уличном бытии - еще одно духовное происшествие.


Хлоп…

- Вот! – в этот момент Я с закрытыми глазами все плотнее и плотнее прижимал к себе внешнее лицо Героя, как защитную маску хоккеиста. И вот слился. - Дождь хлестал меня! Меня! Ветер дул в меня! Насквозь! Я пророс! Хотя бы на секунду в его окаменелое существование. И жил! В эту невероятную секунду!

Так Город почти коснулся Героя.

- Так сколько я в сознании? Чуть дольше, чем раньше. И с каждым днем этих минут сознания становится все больше. В такие моменты Я становлюсь больше Героя. Могу почувствовать границы комнаты с шестиметровым потолком. В этот момент, чувствует их и он.

- Что же происходит? – очнулся А.И. - Ах, да, дождь. В лицо мне хлестал дождь. Про такое говорят «плохая погода». А для меня оказалась чУдная. Я чувствовал дождь, на лице, на себе, не снаружи.

- Так что же стало моей реальностью? То, что обычно происходило в жизни? Или


плюс все остальное…
что в ней не происходило…
но примешивалось…
и как сироп
окрашивало воду событий
совершенно иным содержанием?

Он как бы наяву начинал чувствовать мерцание смысла между двумя слоями повествования.

Мир вокруг свежел. Алексей Иванович крутанул педали и продолжил ехать по зеркальным улицам, всматриваясь и «щупая» людей вокруг.

- Люди, человеки! Сколько миллионов в коробочке с кольцевым лабиринтом! Алексею Ивановичу вдруг открылось, что в город – это джунгли наоборот. В них человеческое «я» зарастало субъективностью. Человека нельзя было поймать – он качался на лианах представлений о себе. Легко перепрыгивал в заросли общественного мнения и прятался там, если что.

- Это и станет моим «внутренним сольфеджио», - думал Алексей Иванович, преодолевая бордюры и прохожих, - тренировка, чтобы ощущения не осталась только рябью на поверхности, а подняли из глубины большее. Что там у меня есть?!

На мгновение, словно лодка с убранным парусом остановились его собственные мысли. Герой полностью оказался под властью не человеческого потока, куда бегут все жители, а иного. Вновь ощущалось мерцание нового смысла. Алексей Иванович оказался между двумя слоями повествования человеческой истории - как лодка что при спущенном парусе подчинился другой силе - глубинному течению реки, а не поверхностной силе ветра. Его разворачивало.

Постепенно, именно на уровне внутреннего ощущения, а не разумного понимания, он начинал различать разницу между жителями и собой. Алексей Иванович сначала увидел, а потом и услышал нечто, что он назвал «точкой непрохождения эмоций». В момент, когда ощущение в нем текло дальше, уходило глубже, эволюционировало, в жителях - натыкалось на барьер из внутренних возмущений. Они не верили, не хотели видеть. А если и пытались, то их зажимала в тиски собственная нервная система безопасности. Гул голосов существовал в голове жителей. Хор, не наученный подчиняться живому внутри, разрывал каждого, а, разорвав, пускал корни, образовывал новые джунгли. Алексей Иванович слышал по лицам, как голоса ломали друг друга в телах своих людей. Как нервной тенью сопротивление пробегало по их вздрагивающим чертам. Как жителей облепляли разросшиеся собственные чуть измененные монохромные копии.

- Как же все это напоминает шлейф от книжных полок!

«Могу, но не хочу. Хочу, но не должен. Должен, но не могу…» Этот странный нечеловеческий хор, допущенный в сознание, занесенный туда многочисленными уравнениями всегда претендовал, но никогда не мог сформировать живое человеческое Я. Хор не испытывал вдохновения, не вырабатывал новое. Он разрушал.

Но зато хор, а соответственно и жители, запросто брали взаймы любую энергию, особенно волю. Почти все знакомые Алексея Ивановича испытывали позывы к эволюции Воли. Они чувствовали внутренний призыв, вечное вдохновенное «ну и?»… но после этого обычная людская и животная реальность вероломно предлагала им очень ясный шаблонный ответ на тонкий внутренний позыв «ну и?». Она предлагала им материальную самореализацию. Реализацию в вещах.

Кроме того, для жителей, с которыми ничего подобного духовным происшествиям Алексея Ивановича не происходило, окружающее, Город, казался чем-то очень конкретным. Они с удовольствием его назвали и оценивали. Для них он оказался спешным, ярким, большим, гулким, зловонным, асфальтовым, сложным. Он вообще был для них местом, а не явлением.

Но, слава небесам, после того как Город увидел Алексея Ивановича и наоборот, наглости оценивания у героя поубавилось. Теперь Алексей Иванович вообще сомневался, что Город можно было понять. Ощутить – еще куда ни шло. Но разложить сложную живую сущность на кучку умозаключений со знаком равно, после которых шло бы «яркий», «большой» и так далее. Нет. Такого своему мозгу он больше не позволял. Не дело мозга, пасующего перед возможностью охватить самого Алексея Ивановича, пытаться анализировать Город. Да и без умозаключений А.И. чувствовал, что ощутить всю полноту Города он сам не в силах. Масштабы не соответствовали.

Алексей Иванович неспешно спускался, тащил в руках велосипед, по лестнице от гигантского новоделанного храма к набережной. Храм вызывал смешанные эмоции – был для иностранцев и делегаций. Стоял как культурная достопримечательность на месте бассейна, тот – на месте котлована от исполинского дома советов, тот на месте храма. Алексей Иванович подумал, что, видимо, какие-то особые силы, выходящие на поверхность земли в этом месте, рождали в воображении создателей этих сооружений квадратоподобный гигантизм. Почему-то подумалось про Малевича и его конец искусства и веры на отдельно взятом квадрате. А.И. отогнал наваждение.

Он продолжал ехать по набережной, мимо ларька с пончиками и резного дома автора русской матрешки к бульварам.

- Но чтобы услышать Себя внутри, чтобы это «внутри» ощутило неочевидное снаружи, нужно погасить внутренние возмущения! Заглушить хор. Остановить просочившиеся во внутрь крики ярких надписей». Это же как избавление от собственных страхов! Или растяжка мышц или резины – пальцы иногда срываются.

- Как же это нелегко! – сокрушался Алексей Иванович, просачиваясь между припаркованными авто. – Видимо, пробуждение, просто из технических соображений, возможно только при отсутствии внутренних шумов. Во внутренней тишине. И пока ты это делаешь - бытие для тебя… едино. Оно происходит прямо на твоих глазах, прямо внутри тебя. С этого начинается действительная индивидуальная эволюция!

«Информационная диета», - вспомнились слова Аркаши.

- Только гораздо… более… - он не знал, куда «более». Но чувствовал, что для нее тоже должны быть другие основания из «вроде бы не происходящего» и глубинного слоя, в котором жили смыслы. Что «диета», основанная на поверхностных уровнях ничего не изменит – проползут, прокричатся туда яркие надписи. Дрожью в рельсах зазвучит перестук неизбежного. Придушат неподъемным шлейфом авторитеты.

Алексей Иванович медленно прокручивал педали и внутренне все еще метался между водой событий обыкновенных и других, с цветным сиропом «вроде бы не происходящего» , когда поймал в себе удивительное чувство: что выходов не один и не два, а уровень больше, на порядок больше! Как и предсказывал Аркаша, родился новый поворот сюжета. И даже не только в его конкретной жизни, а вообще! Развернулось течение. Алексей Иванович всем своим ожившим существом чувствовал, что выходит, вылетает за пределы обыденного представления о жизни.

И тут его начало тянуть. Туда в эти уровни… в высоту того, чего не могло происходить.


Хлоп…

Волна, накрывшая помещения корабля оказалась чем-то вроде общего сбоя в защитных системах. Казалось, они специально отключились, чтобы пропустить меня к месту назначения. И вот…

Но, наконец, открутились последние гайки. Я преодолел тяжесть материи. Живая сущность отделилась от механики корабля. Свободный и невесомый я воспарил меж обозначенных границ механического чудища, внутри него. Ведь только свободному позволено изучать мир, в котором он оказался.

Не Герой, Я посмотрел на Мир! Я!


В этот момент Алексей Иванович чувствовал себя планетой, сформировавшейся из космической пыли. И более он в ней не нуждался.

Глава 7. Луна

Под огромной полной луной развернулся, зашумел, заволновался Город. Он был разным. Каждым для каждого - лишь поводом, чтобы обнаружить и узнать себя в своих стенах и закоулках. У него тоже была своя необходимость выживания. Многовековой организм, существующий на просторе, где тысячи лет назад были лишь деревья, изгибы рек и отмели, сопротивлялся чужеродному, которое делало его мегаполисом, привозило временнОе потребительское отношение. Он не хотел быть лишь местом, где работают.

Город смотрел на такие быстрые для него изменения – огни, яркие афиши, людские потоки. Часть афиш снимали и заменили другими, зажгли неоновые огни, подсветили мосты. И люди постепенно менялись, делались цветными, как и сам город. Его живая часть расцветала танцплощадками, мастерскими и лекториями. Становилось уютнее, будто появлялось внутри каждого человека место для кофейни с ванильными булочками.

А.И. сидел на балконе своей квартиры. Темно. Вокруг дрожащие огоньки и перекинутая через крыши кабельная паутина Интернета. Черные без отражений пластины битума виднелись почти под ногами. Удивительно чисто бывает на крышах – ни бумажки или листочка – все уносил ветер. Только он гулял сейчас здесь вместе со взглядом Алексея Ивановича.

- Поймав себя, ощутив себя в себе, сразу хочется думать. Как-то грандиозно думать, - мечтал А.И. - Но сил на это не хватает. Куда они делись? Пока могу только наблюдать. И тишина, на этот раз не пустая, на несколько мгновений окутала героя.

А.И посмотрел на Город с восхищением. Теперь ему не было одиноко в тишине, под открытым небом. Оно окутывало и общалось с ним, выливало неизмеримые потоки умиротворения и целостности на его голову.

В его окружении он был! По-настоящему. Это ощущение казалось Алексею Ивановичу, словно удача новичка, - направляющим, выводящим на поверхность, то возможное, в которое не верится, то чего не бывает среди съежившихся жителей.

Через приоткрытое окно Город вдыхал и выдыхал легкие шторы. Обновленный А.И. лег на диване, уставился в небо. Он любил такие мечтательные сосредоточенные ночи. Лунный свет уже наполнил подоконник и плавно выливался на пол комнаты. А.И. успокаивался, когда глядел на нее.

- Хотя бы на полулуну, - размышлял он. - Но не на серп месяца. Серп – оружие.

За облаками парила она. Луна. Сама по себе. Иногда свет, исходивший от нее, чуть смазывался, и становился похож на свечу. Потом в облаках что-то менялось, свет рассеивался, разлетался, словно корона солнечного затмения, выдавая в спутнике Земли лишь зеркало – отражателя и трансформатора изначального света - солнечного.

В какой-то момент, Алексей Иванович слишком устремился к этому свету, отчего в груди полыхнуло что-то и неярко засверкало, превращаясь в героическое ощущение. Перед нагой Луной он ощутил себя рыцарем. Статным, спокойным, мужественным.

Это «что-то внутри», переливаясь как обнажившиеся из-под плаща доспехи, отражало теперь романтический лунный свет. Рыцарь почтенно склонил взор, а затем снова залюбовался изменчивыми ликами нагой красавицы.

Луна разлилась над Городом. Меняя облик в ее сиянии, вначале, тот превратился в скопище каменных глыб, а затем стал многоярусным замком, лабиринтом для влюбленных и душевнобольных. Для кого-то под серебристыми лучами Город обернулся бастионом – предстал наследником легенд и крепостей, стал частью истории, и ее трансформатором. В лунных тенях, на гранях будничных стен отразились рыцарские турниры. Горожанки обернулись прекрасными дамами, а шелудивые дворняги и холеные домашние мопсики – чуткими псами сторожевых башен. И над всем этим великолепием подсвеченных луной городских построек простиралось бесконечное небо – там Город думал.

Перед внутренним взором героя мозг спроецировал девочку лет двенадцати с темными волосами.

- Ты видишь звезды? - спросил Алису романтический рыцарь.

- Вижу.

- Я верю, что вселенная живет по единым принципам.

- И я верю, - сказала лунная Алиса.

- Глядя на звезды, далекие, прекрасные звезды, я вижу ступени эволюции человека. И внешней и внутренней. Мы были бы невозможны без всего того, что когда-то происходило в небе. Именно внутри звезд, состоящих только из гелия и водорода – самых легких атомов, создаются другие элементы. Физический закон заставляет звезду сжиматься и тогда ее внутренний мир рождает новое: сжимает водород и гелий, чтобы постепенно образовалась вся периодическая таблица, вплоть до железа. Железо – конец первой эволюции. Переработать его может только взрыв сверхновой – когда звезда проваливается сама в себя, а затем взрывается, перерождаясь. И тогда образуется, к примеру, золото. Все атомы золота, существующие на свете, образовались именно так.

- Быть может царственные побрякушки дают человеку вуаль энергии перерождения звезды?

- Быть может, - эхом ответил рыцарь. - Мы, человечество, каждый человек в отдельности, способен родить внутри себя новые элементы – выработать путем невероятного напряжения новое понимание окружающего мира - свои внутренние эквиваленты. Это и будут ступени Внутренней Эволюции. Кто-то способен осознать элементы от водорода до железа. А кто-то перерождается, образуя внутри золотые эквиваленты, выводит эволюцию человеческого сознания на новый уровень.

- Так ты их вырабатываешь? – спросила лунная тень Алисы.

- Не знаю. Я готов не останавливаться на железе. Я, кажется, взорвался. И потому есть Я, а не просто Герой - железный Дровосек. Мне сложно объяснять это тебе. Если внутри не почувствовать, хотя бы эхом, то будет жуткое сопротивление. Вроде того, что переживал я. Моя собственная нервная система вдруг стала слишком нервной. Она старается ничего не менять, вернуть меня в состояние звезды до взрыва.

- Хм… Ладно…- Алиса надула губки и исчезла, растворилась перед внутренним взором А.И.

Блистая серебром внутренних доспехов, Рыцарь встал и подошел к зеркалу: позади сверкала луна.

Увидев себя в себе… себя без теней, абсолютного, существующего во всех измерениях, себя избранного из всех возможных вариантов себя, нашедшего все ноты аккорда, возможного аккорда, аккорда избранного собой же … что-то громче, что-то осознанно тише.

А.И. посмотрел в зеркало:

- Хорошие глаза. Теперь мои.


Хлоп…

Так Я поднялся выше – поднялся в ту часть корабля, что не была защищена. И на мгновение, такое же волшебное случайное мгновение, в котором когда-то узнал Себя в Себе, я видел мир без фильтров. Он был! С Луной и звездами. С черным необъятным живым небом.

Быть может, я был еще не готов выйти туда, в космос. Быть может, он сожжет или поглотит меня своей чернотой. Быть может, растворит в звездной плазме. А, может, он просто пока слишком живой для меня.

Но он там был! А я был здесь! И, эволюционируя, готовился к его открытости.

Пока же я, словно во сне, плавал по механической сущности своего Героя, по огромному кораблю, от которого еще недавно мне было так тяжело отделиться.

- Но что дарило сон моему Герою? Что анализировал я, желая обойти защитные системы? Где центр управления, источник исходного замыкания, устранить которое теперь было для меня вопросом выживания. Моего выживания, а не Героя! Он мог бы стать и простым жителем.


Потом, Алексей Иванович много раз просыпался с ощущением, что небо обнимает его. Иногда, гуляя, он чувствовал, как что-то невидимое и неощутимо прекрасное закрывало его спину, верило и любило его. В его объятьях, он становился выше и прекрасней. Теплое чувство окутывало его сзади, целовало в макушку и брало летать во сне. Утром же, Алексей Иванович не раз просил его остаться, и оно оставалось. На какое-то время. Но затем плечи и лопатки чуть холодели. Разрывая контур, его покидали. Но это лишь дневной сон. Сон, что продлится недолго – до следующей ночи. До следующего открытого неба над головой.

И каждый последующий день Алексей Иванович стремился к этому чувству, искал его, как единственное настоящее, что существует в жизни. Он звал его к себе.

Глава 8

Дни сменялись вечерами. На смену луне пришло солнце. Алексей Иванович внутренне жаждал уроков - так он чувствовал себя живым, ежеутренне протискиваясь среди жителей города по пищеварительному тракту. То, что приходило вместе с разгадкой очередного уравнения приводило к упоению. Это была не просто горделивая радость способности решить. Больше! Намного больше! Алексей Иванович находил новую красоту и справедливость мира. Ежедневные уроки, как математические уравнения, одновременно содержали в себе красоту, справедливость и истину. Хотя бы земную.

С каждым доказательством этой новой справедливости, Алексей Иванович чувствовал себя не одиноким. Он впитывал иную справедливость жизни, иной смысл, хотя лишь одна грань приоткрывалась в ответах жизненных уравнений. Смысл тек сквозь Алексея Ивановича, и чувствовалась связь. О! Это дорогого стоило – иметь внутри себя ощущение связи с миром. Связи двусторонней, в которой вселенная тебе отвечала! Алексей Иванович ненасытно звал к себе ощущение неба, которое обнимает его.

Но как же мучался, каким несчастным почувствовал себя Алексей Иванович, когда день не приносил ему ни одного урока.

- Точнее они были! Но я, тупое животное, их не распознал! Не способен оказался! – сокрушался он. Прошло еще каких-то полчаса самосвержений, как А.И. понял, что прекрасный урок на сегодня был в том, чтобы не привязываться к урокам. Не требовать их от мира, не вытягивать энергию ради цели получить урок, не давить себя и свою жизнь.


Мимо неспешно проплывали дома, памятники и люди. Наступил выходной и А.И. катался, ощупывая переулки, создавал свою топографию, раздумывал о возможностях унять хор из уравнений родителей и «до-нас-сказанного» в собственной голове, заглушить внутренние возмущения. Периодически названия улиц, обрывки афиш и реклам складывались в вырезанные из пространства куски текста. Город продолжал открывать Алексею Ивановичу, каким может быть его пространство.

На одной из центральных улиц А.И. неожиданно наткнуло на полузабытое городское явление – очередь. Она многоглазо смотрела на выплывающих из дверей в заведение и совершенно отчетливо надеялась. Внутри заведения радостно бахало, сверкало и грохало. После каждого радостного баха, очередь приободрялась и стояла еще целеустремленней. Обходя извилистый хвост, А.И. с интересом наблюдал, как прохожие изредка взирали струхнувшими глазами на длиннющий хвост, мол «я бы так не смог!». Меж тем, очередь пухла, разрасталась, напоминая скорее единый стихийный организм, который собирается мутировать, как минимум, в демонстрацию. И вдруг, всех пустили, и все оказались рады, что достояли, выполняя культурный долг.

Тут Алексей Иванович обнаружил, что находится ни в очереди, ни среди случайных прохожих, а как бы выполняет закадровое созерцание момента, наполняясь при этом совершенно не свойственным ему типом мышления, близкого, пожалуй, к поэтическому.

- Ну что же, поглядим! – подумал Алексей Иванович и в созерцании, невзначай, окончательно примкнул к тем, кого пускали. Очередь плавно вытолкнула Алексея Ивановича с улицы в заведение и понесла за собой.

Накатившее и на Героя поэтическое давно окутало здесь все, даже мебель и кошек.

- Ну что же, вот так «театры начинаются с вешалки», - развеселился Алексей Иванович и местами сдался гардеробщику.

В просвете между ногами очереди шла кошка.

- Литературная, - подумал А.И.

Сначала, в прихожей, с нее спрыгнули окололитературные блохи. Они восторгались и скакали. Кошка встряхнулась: и в стороны разлетелись не слишком закрепившиеся литературные слои – ну те, кто, так сказать «не прикипел всей душой». Кошка села. И как языком с нее слизало все, что держалось до последнего! Но все ж таки не удержалось… как инородное. Потом кошка встала, огляделась, и отправилась гулять сама по себе, как и положено чистому искусству нашего времени. Алексей Иванович отогнал наваждение.

Оказавшись внутри собрания, среди красных бархатных стульев и клубов сигаретного дыма Алексей Иванович обнаружил множество занятных персонажей. Так или иначе, они все соответствовали месту и мгновенно втягивались в его атмосферу.

Одни пестрили тонко подмеченными деталями. Они прямо волнами изрыгали их на любого, кто стоял рядом. Иногда по-дружески, как Сцилла и Харибда, выясняли кто правее в понимании написанного. И ни один голубь не пролетал мимо – всех окатывало волной, выщипывало перья.

«Это не так» или «про это уже давно известно» слышалось то с одной, то с другой стороны. Алексей Иванович удивлялся:

- Сплошное суждение. Все говорят «о чем-то», а не «что-то». Но, наверное, это следы того поколения – им было важно судить. Заявлять свое мнение. Многие ли задумывались что их мнение – только их мнение.

Кто-то так и норовил затянуть светский разговор. Пробовал ткнуть собеседника туда, сюда, чтобы полилась вместе со словами энергия.

- Да?! А вы участвовали в митингах? – полыхнуло из одного угла, - А вы все еще смотрите телевизор?– слышалось из другого. Потом кого-то начали убеждать просто изменив громкость. Потом с использованием Интернета – ссылками на авторитеты и источники.

- Полими… Канализируют, - улыбался Алексей Иванович, вспоминая Аркашу.

- Вот так всматриваешься в людей. И не понимаешь, как можно не видеть, - объяснял сам себе жизнь Алексей Иванович. - А потом смотришь на свою фотографию четырех летней давности и понимаешь – тоже не видел. И даже глаз своих там опасаешься. Не проросло еще.

Наглядевшись на интереснейших жителей, Алексей Иванович решил не сопротивляться общему потоку, но остался верен себе. Постарался не врать, ни лицемерить, а по-настоящему быть здесь. Не надевать маску, а остаться собой. Но не тут-то было! Из середины зала к А.И., подплыла подгоняемая обстоятельствами официантка с меню. Почему-то она непременно хотела, чтобы я отведал какого-то коричневого блюда. Фирменного. Алексей Иванович озадаченно отмахнулся от нее. Официантка что-то прожужжала в ответ и растворилась в толпе.

- Хе-хе! Да тут придется ловить себя, - подивился Алексей Иванович. - Чтобы в таких атмосферных явлениях не занесло тебя куда-нибудь. А то пройдет время, а ты вдруг обнаруживаешь, что вот уже пол часа как «ты не ты, а хор или одна сплошная реакция на окружающее». И наружу выглядывает надменная юная персона. Хорошо еще, если у нее хотя бы один глаз человечнее другого. А то ведь можно и не проснуться. И тогда никакое «ну и» и внутренняя эволюция не возможны. Пустышка!

В голове Алексея Ивановича раздался звон. Казалось, что кто-то внутри подрался, и даже, судя по звуку, огрел половником. Что-то внутри Алексея Ивановича задергалось, сопротивляясь его собственным решениям. Оно было бы радо поддакнуть окружающему, вступить во все разговоры, повыделяться. Но герой устоял.

Город улыбнулся промежутком в толпе, открывая А.И. перспективу дальнего угла зала. Там красовался ответ на сегодняшний урок Алексея Ивановича.

В углу, за улыбкой толпы стояла немного южная точеная дама. Она обладала совершенно поразительным взглядом – с пригорком. На всех входящих она смотрела будто бы не прямо, а плавно словно поднималась и опускалась с холма – глядя не сверху вниз и не прямо и не снизу вверх, а волнами, колебательно. Казалось, именно это плавность позволяла ей видеть всех насквозь. Алексей Иванович проследил за сканером глаз южной дамы и наконец-то рассмотрел, как преображались и раскрывались под ним люди.

Вот барышня в новых туфельках с собачкой и выражением на лице расположилась за столиком. Она слегка наклонилась к зажигалке, чтобы прикурить.

- Красивая. Интересно, а у нее тоже один глаз человечнее другого?

Но до глаз дело не дошло. Алексей Иванович ошарашено глядел, как прямо с ног, с тех самых туфель, вместе с тусклым светом распространялась по всему ее телу вальяжность, наполненная ее собственным представлением о декадентских салонах позапрошлого века, с дымами, философствованиями и коньяком.

Барышня едва успела поймать эту вальяжность за хвост, чтобы та не расплылась по лицу улыбкой - расслабленной и пошловатой одновременно. Поймав этот самый хвост, она выщипнула оттуда пару похотливых перьев. И только тогда распустилась на губах улыбка – спокойная, взвешенная. Теперь ей было не противно смотреть на себя изнутри.

А туфли, от странных перетрубаций утрачивали новизну, словно бы отдали энергию улыбке и, пожалуй, плавности движений. Втиснутая в клетку вальяжность наружу едва просачивалась.

- Открытие! - Алексей Иванович подивился увиденному гибриду, - да какое ловкое!

Девушка чудесным образом мимикрировала под Человека. Она контролировала выплески себя настоящей, выходящие наружу и сдерживала их ровно на переходе в телесные проявления. Видимо ее научили делать все правильно и вовремя. И вот теперь эти «правильно и вовремя» делали из нее идеальное, но другое существо. Она жила не свою жизнь. Внутренние происшествия не могли происходить с ней по-настоящему, ибо весь переживаемый опыт относится вовсе не к ней, а к Кому-то, возможно даже умершему, кто научил ее этим «правильно и вовремя».

Не могу сказать, при всем этом, что девушка производила удручающее впечатление. Должно быть, потому, что она не совсем была. Точнее сказать, ее вовсе не было. А присутствовал чистый носитель вполне неплохого содержимого. Словно в ней, как в бутылке сидело что-то совершенно иное.

- Джинн какой-то! Да, он мог бы просидеть там лет триста, и при этом помнить, кто его туда посадил. Запечатанная программа, чтоб ее! - завелся Алексей Иванович.

Этот Кто-то продолжал ею жить свою жизнь, как Пушкин продолжает жить в своих читаемых и выучиваемых стихах.

В ушах нарастал гул. А может звон. Прошла еще секунда и Алексея Ивановича накрыло. Прорвалась внутренняя плотина. Грохот окончательно заглушил внутренний монолог, погасил возмущения. Гладь. Тишина.

А.И. огляделся: очевидность Города предстала в совсем ином ракурсе.


Хлоп…

Шла проба сил. Система безопасности Героя стала без преувеличения нервной. Она вздрагивала и сжималась, от малейшего вмешательства. Она навостряла орудия уничтожения, трепетала тысячами проводочков с импульсами, едва почуяв движение. Сколько, наверное, пришлось ей перенести, пока я отстыковывался, пока развинчивались ржавые болты и застарелые гайки! Казалось, в ней разом оголились и замкнулись все провода, насторожились все датчики.


Алексея Ивановича подтрясывало. Он выскочил из заведения, и улица накатила волнами. Медленно перебираясь от одного витринного отражения к другому, Алексей Иванович сначала, вроде как, перестал замечать себя, а потом разглядел-таки в стекле свои неожиданно почерневшие глаза. Что-то изнутри Алексея Ивановича наложило на взгляд фильтры. Что-то, что сопротивлялось его внутреннему сольфеджио, что было не готово к ежедневным урокам и не желало участвовать в духовных происшествиях. Это прочитал А.И. в отражении несвоих, полузакрытых помутневших глаз.

Взгляд сузился, улавливая непривычно мало.

- Тоннельное зрение, - мозг А.И едва успел вскрикнуть, почему-то голосом Аркаши и через секунду…

Забегали городские огоньки, гул стал невыносимо громким. Он лез в уши, что-то раздирал изнутри. Через пару мгновений, видимо, добрался до чего-то существенного, потому что заныли виски, а затем колокол ударил во всю голову. Бом! Бом! Бом!

Улица горела бешеным электрическим светом. Колебания усиливались. Что-то внутри, но совершенно точно не сам Алексей Иванович, кидалось на окружающее, желая его усмирить. Этому чему-то внутри была необходима тишь. Оно не хотело ничего видеть и слышать! Оно не терпело и убивало любой порыв из вне. Этому Нечто и так хватало внутренних порывов.

Алексей Иванович остановился у витрины, беспорядочно осматриваясь, хотел вернуться в привычное состояние, глянул на огромный телевизор за стеклом.

- Ну, ребятушки! Не посрамим Отечество! Ура! – заорал командир одними губами.

Отважные лица. Решимость в глазах. Солдаты взмахнули флагами и побежали. Потом у одного подкосились ноги, и он упал. Чуть дернувшись, упал второй… А.И. отвернулся. Он не смотрел фильм. Для него на несколько секунд все это стало настоящим. Будто сняли верхний защитный мозговой слой – цинизм и привычка - и теперь все шло напрямую… и потому на его глазах в телевизоре только что убили несколько человек. По-настоящему.

Дорогу преградил нескончаемый поток людей, вытекавший из пищеварительного тракта города - переваренные люди – с замученным зеленовато-синим оттенком кожи. Но Алексею Ивановичу было даже хуже. Он ощущал, что даже такую кожу – синевато-зеленую, с него содрали. Изнутри содрали.

Глава 9. Бесплодная земля

Хлоп… Система безопасности отключена.


Алексей Иванович мучался. Его разрывало изнутри, как звезду перед взрывом. Он еще держался, не желая причинить вреда окружающим, но окружающий мир уже начал меняться, задевая героя.

На пути к выходу с улицы дорожка сузилась. Выпирали и цеплялись локти и сумки. Каждая секунда нахождения среди жителей причиняла Алексею Ивановичу боль. Физическую. На улице его тыкали, толкали, случайно поддавали. На нем оставалась дактилоскопия всех проходящих мимо. Потом руки покрылись ссадинами, ноги, покрытые синяками от ежесекундных отпечатков и ударов неосторожных прохожих, заныли. Он свернул с улицы в акру, прошел еще немного меж пыльных машин и прижался спиной к дому, чтобы хоть минуту передохнуть. Стена кололась. Тогда Алексей Иванович развернулся и стал молотить кулаками, выпуская наружу хвостатых джиннов, что поселились в нем. Джинны охотно выползали изнутри, почуяв запах. Кровь святилась. Ярко.

Еще зараженный агрессией, А.И. с хищным удовольствием мазал стену острой саднящей жижей и глядел, как тянется к ней обратная сторона улицы и паразитирующие джины, живущие там. Они хотела простой энергии, чистой – крови. Все человеческое сжалось в Алексее Ивановиче. Он едва нашел в себе силы, чтобы отпрянуть и повернуться к лицом к городу.

Сложно сказать, была ли это вынужденность или смелость. Алексей Иванович в мгновение оказался под действием всех законов нового мира, которые так упорно искал. Он видел их, они его.

Под шестиметровым сводом арки истерзанному герою открылась пресловутая обратная сторона медали, обратная сторона того, что предполагали духовные происшествия и чувствительность – изнанка города. Практичная. Бегущая. С грузовиками и запахом бензина. Город Лопахиных.

На обратной стороне текущие дела оставляли в памяти серую рябь испорченного телевизора. Время слипалось. Вокруг торопились съежившиеся переваренные люди. И повсеместно срабатывал физический закон разности уровней – у кого больше – из того и переливалось. И почти никто не умел копить – малейшие сгустки энергии мгновенно растаскивались. Оставалось только очень быстро обмениваться.

- Обмениваться… Да ведь это… - Алексея Ивановича осенило - …треп! Обычный человеческий бездумный треп! Обмен сплетнями!

Ноги подкосились:

- И ведь за часы бесконечного трепа в метро, на улицах, офисах терялась жизненность, утекало сквозь пальцы любопытство естествоиспытателя, улетучивался кураж. Уровень энергии становился средним для всех – почти за гранью выживания. Его смывало! В таком состоянии почти невозможно собрать мысль и приступить к анализу. Невозможно! – Алексей Иванович ощущал жуткое давление, исходящее от людей. Словно все они снова разом решили на него навалиться. Промелькнуло в голове:

- Аркаша. Он бы наверняка все это объяснил. Научно. А на черта мне научность, если вокруг такое! И я это вижу, а остальные просто не верят.

Алексей Иванович глядел на изнанку города и то, что паразитом существовало на этом же пространстве.

Под градом информации и трепа Человек переставал ощущать. Вся жизнь наполнялась семулякрами – идеальными коллажами. И заюзанный человечишка становился просто жителем. Он больше не мог творить будущее. Порыв «ну и?» не имел внутренностей – гремел пустой консервной банкой, но насыщения не приносил. Съели содержимое! Житель существовал между животными «хочу» и логическими «как этого достичь через то, что предлагали душеловцы». Старая система защищалась, не желая разглядеть в жителях новых людей, не желая признавать в Алексее Ивановиче человека.

Переваренные люди на глазах Алексея Ивановича варились дальше. Душеловцы всех мастей – от рекламных и политических, до развлекательно-артистических играли с ними, вроде как обхитрив всех вокруг. Они-то воплощали, отправляя свое «ну и?» в канализацию некрупной творческой направленности! Тащили за собой многих, профессионально искушая, рисовали розочки на дверях в никуда. Прямо или косвенно ухудшая картину мира, они заставляли людей думать, что все именно так, а не иначе.

И люди дичали. И душеловцы вместе с ними. Как плодовые деревья - начинали приносить плоды лишь недозрелые, мелкие. Внутренние силы уходили на то, чтобы справиться с трепом и внешними обстоятельствами, выработать иммунитет к шквалу информации, к ярким надписям, поставленным речам, социальным технологиям и профессионализму. Но глобально, вся эта скрытая борьба достигала своей цели - усыпляла внутренний порыв «ну и?» произносимый жителями города, пожалуй, теперь только во сне.

Так увидел окружающий мир Алексей Иванович. Перед ним проигрывалась трагедия:

- Что делать, если жители переварены толпой своих же собратьев? Что делать, если зритель несовместим со сценой и никакой трагедии в перипетиях сюжета не распознает? Что делать, если сюжет трактуется напрямую, и сквозь пальцы проходит внутренний план жизни, план «а между тем»? А у зрителя нет уровня, чтобы это «между тем» распознать. Он не ощущает воровства своих сил. И потерял этот опыт даже не он! До него! Тогда подобное ощущение становятся для нового поколения… непредставимым! Оно даже вообразить себе такую возможность не в состоянии… Она для него – миф!

Алексея Ивановича продолжало трясти. Внутри шло настоящее сражение. Деградация одной системы и восстание другой. Одна становилась нервной, другая – выживания. Ему вспоминались костыли Сальвадора. Сейчас они, так же как на картинах, держали его разъерзанную сущность, собирали ее в единое, в то, что можно спроецировать. На полотно картины, на чертеж изобретения, на что угодно созданное.

Он закрывал глаза, заставил себя оказываться в море, ощущать чуть маслянистую от соли воду, ее холод и всепроникновение. Но его выдергивали, касаясь рук и плеч, орали.

Он задыхался.

- Еще раз! - теперь внутри себя он видел гору и красноватые камни, песок струйкой скатился из-под ног. Ветер хлещет по щекам, волосы превратились в солому. Но его снова вырвали, и внутрь проникал теплый с испариной воздух залов.

- Еще раз! Вспоминать! Места, в которых оказываешься. Где настоящий. Пьешь воздух оттуда. Места, где осталась часть тебя. Настоящего.


Ночь уже почти заняла все пространство над городом, когда Алексей Иванович снова оказался у входа в заведение. Он с трудом приходил в себя, внутренне отдаляясь от поэтического, джиннов и открытий.

Южная дама, прощаясь с кем-то, открыла дверь и, цокая каблучками, уплыла в темноту. Чуть погодя, проводив взглядом хрупкий силуэт, Герой встрепенулся и зачем-то поплелся в том же направлении.

- Вот тебе полностью снесли матрицу, - размышлял он, слушая собственные шаги, - и заставили увидеть мир другими глазами. А потом ты не истеришь, не пытаешься вернуться назад или закрыть глаза. Просто плаваешь в новом мире. Не жалеешь, что все произошло именно так, в сомнениях не пожираешь себя изнутри или других, а просто плаваешь, постепенно впитывая новые законы. Потому что только так, осознавая, где же ты на самом деле оказался, можно двигаться.

Алексей Иванович оказался стыком двух миров, временнОй точкой их дремлющих противоречий. Старый мир, мир жителей города с их простыми эмоциями, случайностями и научностью, и мир новый с очевидными связями всего со всем, ощущениями и мифологической картиной мира. Алексей Иванович был ровно на грани, и его мутило.

Трудный урок достался герою. Он сделал первый шаг к чему-то надежному, большему, чем просто верование и чувства. Отныне он видел, он знал. Оставалось совсем немного, чтобы действие и реализация тонкого порыва «ну и?» - внутренней эволюции, стали возможными.

Надкусанная затмением луна, медленно выползла на постамент горизонта и бухнулась в крыши города. Героя затошнило от ее плотской белизны и округлых форм в стиле Рубенса. Мозг играл по старым правилам, заставляя видеть в луне лишь очевидность назначения и упрощенность формы.

От этих игр внешней системы, с ее паразитирующей обратной стороной, от поддакивания ей собственных внутренностей А.И. тошнило. Еще его тошнило от сигаретного запаха на одежде, оставленного очередью.

- Может, раз уж все это происходит, стоит отказаться от условностей, и, скажем, грохнуть эту южную дамочку? – А.И. услышал эти мысли в собственной голове и поразился, что они произносились даже каким-то совершенно чужим голосом. Одновременно слишком ярко и легко развернулись кадры а-ля Раскольников. – Вот нахватался же! Куцые мыслишки, - думал он, вспоминая запах мочи, задевший его, среди пыльных машин. – Зараза! Так начнет тошнить от самого себя!

Дорога под ногами не желала быть ровной, покачивалась, как навесной мостик. Погруженный в себя Алексей Иванович вскоре оказался на скамеечке неподалеку от городского сада. В голове отпечаталась фотография южной дамы, точнее мутноватой ее и совершенно отчетливо ее взгляда.

- Собственно, сама южная дама, тоже носитель, - соображал А.И., - Но только своих джиннов она, можно сказать, контролировала. И они, по обоюдному согласию, действовали в общих интересах. Похоже, ее внутреннее «я» ушло на уровень, где можно было договориться с джиннами.

Мимо плыла толпа. Алексей Иванович усмехнулся, потому что на секунду ему показалось, будто он попал в винный магазин, а вокруг бутылки с магическим содержимым: иногда пара-тройка джиннов в одной бутылке, но кто-то главный. Некоторые бутылки ходили пачкой, с одной маркировкой.

- И вообще, если и приглядеться, не так уж и много вариаций в толпе, - заключил архитектурный мозг.


Хлоп…

Я видел иначе - словно слился с миром. Система путала меня, старалась усыпить снова «за ненадобностью». Сейчас ей помогали снаружи. Казалось, я столкнулся с чем-то, что даже не было последней линией обороны - что-то за гранью. Система предпочла сделать вид, что ее нет! Что она отключилась.

Я с удивлением оглядывался по сторонам, сознавая, что еще совсем недавно вместо объемного изображения окружающего мира тут были глухие стены. Стены корабля! Непроходимый барьер, созданный неизвестно кем и когда. Но теперь защитная система корабля охраняла себя не от этого внешнего мира, а от меня! Для нее мое пробуждение казалось большей угрозой! И оттого, не в силах нащупать меня внутри, не умея сосредотачиваться на этом «внутри», она просто скрывалась и показывала мне не меня, не себя, а только окружающий мир. Он весь оказался тут, внутри Героя. Защитная система мгновенно считывала, внешнюю картинку и, как хамелеон, пытались с ней слиться, стать такой же, как среда, чтобы не клевала ее бившаяся внутри птица. Зеркало. Система опять показывала мне зеркало. Ее самой, вроде как, и вообще не существовало! Лишь мерцали жившие внутри корабля городские огоньки. Стены стали прозрачными и весь мир, все люди вошли в него. Кто-то стоял в толпе ближе и занимал огромную часть стены рубки управления. Этот некто размахивал руками, учащенно вздыхая.

Гул корабля усиливался ровно в такт махам и дыханию этого человека. Мимикрия. Желая выжить, система не знала что делать! Ее расшатало до той степени, что она применял невидимость для меня, живого, находящегося внутри нее! Она считала, что эта чудовищная внешняя среда существенней живого меня. Она предпочитала войти в резонанс с внешней средой, а не слушать меня! Так ей было проще. Понятней. Таков был ее убийственный путь самосохранения.

- Стой! - со всего размаху я дал по проводам. Посыпались искры.

* * *

Вокруг закручивалось ощущение убожества. Такие состояния в других токсичны. Как грубость и хамство.

- Если не сопротивляться и не осознавать, это убожество мгновенно въедается, пытаясь стать для тебя нормой! – пытался оградиться Алексей Иванович. - Но почти мгновенно то, от чего минуту назад хотелось отряхнуться, оказывалось везде.

Благодаря духовным происшествиям, голосу, слуху и взгляду теперь для Алексея Ивановича стал очевиден каркас той системы бреда, которую жители выстроили вокруг себя, и которая существовала в нем самом. В ней каждый был полный господин!

На глазах проявлялась иерархия наглости толпы, высвечивались самые важные. И самые неважные, оттого ноющие. Они сами считали себя таковыми, их суждения бесстыдно ломилось в уши Алексею Ивановичу. Ничто не стояло на границе между ним и этим миром. Система безопасности считала врагом его, а не окружающий мир. Теперь он был почти голым.

Алексей Иванович вдруг снова почувствовал себя тяжелым, как в метро. Налипали растолченные внутри каждого жителя сгустки страха. Если хотя бы на секунду задерживал взгляд на ком-то, то будто усилились в А.И. все его звуковые дорожки. А.И. начинал отчетливо находить отсвет этого человека в себе. Он резонировал с каждым в этой толпе. Проявлялись скупые жесты. Гримасы. Джинны ощущали, что их видят и угадывали Алексея Ивановича.

- Катастрофа! – прозвучало в голове Алексея Ивановича. - Еще чуть-чуть, и окажется, что и я пуст! Что меня вообще нет – только комок перьев. И никакое «мыслю, значит, существую» не поможет! Может, я не мыслю, а лишь ретранслирую подхваченное. Компилирую и выдаю! Но тогда коллапс! - ноги Алексея Ивановича задрожали.

Где-то глубоко шли процессы. Снова и снова ворочались массы. В кишках города толкали черную пустоту составы, тянули за собой жителей от одного света в конце тоннеля к следующему. И так по кругу. А на поверхности дребезжали дома и колени.

По телу Алексея Ивановича прошел озноб, руки вспотели. Мысли сбились в кучу, выкрикивая что-то паническое. Но слишком картинно выкрикивали. Будто Алексей Иванович уже слышал это. Из какого фильма? Потом, словно дополнительная мелодия, возникло сомнение. А.И. чуть отпрянул от собственного испуга, на мгновение как бы вышел из себя, удивился, что в его голове прозвучало именно это.

- И вовсе не мыслю, а «сомневаюсь, значит существую».

Алексею Ивановичу все это напомнило мысленную заразу, подхваченную из кокона чужого подслушанного разговора. Ведь он, А.И., точно был! И все духовные происшествия происходили с тем, что есть. Есть по-настоящему!

Неподалеку что-то хрустнуло. С проводов посыпались искры.

- Так вот что такое, когда наступает на горло собственный город! – ухмыльнулся А.И. - Когда через пару дней после возвращения из путешествия, а тебя захватывают старые вещи и присваивают себе. Мусор! Как бы само собой происходит выпадение мыслей. И уже не существует в тебе все, что было так прекрасно и полно. Сквозь лазейки в сознании, дырки, созданные ежедневным трепом, главное перебивается мелким, но доставляющим удовольствие. Только это не город! Очередная мимикрия.

Джинны играли в свои игры с теми, кто их не замечал, кто с ними не договаривался и не защищался.

Но Город выкинул Алексея Ивановича из автоматизма восприятия. И теперь, после духовных происшествий, он смотрел на то же самое и не узнавал. Для него все изменилось.

- Потому что мы уже другие. И мир – другой. И время.

Ощущения выросли, а узнавание - старая система, как могла долго, держала перед глазами жителей экран с записанным когда-то восприятием. Оно снова и снова повторялось. Охрана ничего не замечает. А между тем, за фальшивой картинкой что-то крадут. Энергию жизни.

Мозг Алексея Ивановича мгновенно выдал отрывок из какого-то фильма, где камеру с зацикленным изображением подключают к монитору охраны, а потом спокойно проходят в банк.

Глава 10

Звенели бокалы, играли склянки. Все сверкало, играло и веселилось. Все летело само. Сознание пьянит, а в пьяном виде проявляется сознание. В таком странном для себя состоянии Алексей Иванович очнулся у стойки бара.

- Аркаша! Ты единственный нормальный псих, которому я могу это рассказать. Аркаша! Если бы ты видел! Нет. Не дай Бог, конечно,- Алексей Иванович, высосанный последствиями трепа жителей, совсем расклеился и почти рыдал.

- Во! Поплачь. Слезы вырабатывают в мозгах вещества, вроде антидепрессантов. Это я тебе как опытный псих говорю, – Аркаша участливо смотрел на Лешку.

- Мне показывают. События связанные. Одно за другим. В них слова. Или действия. И я вижу эту цепочку. Кусками, конечно. Но когда ее видишь, то проявляется и то, что стоит за ней.

- Это у тебя «дорациональные когниции»! - с гордостью произнес Аркаша. - Ты думаешь, что все как бы повернуто к тебе, что случайных поворотов судьбы не бывает. А они с тобой совершенно точно связаны.

- Связаны!

- Со мной такое было. Только это с ранним детством надо разбираться. Когда происходит отделение твоего Я от мира. А если не происходит, то тебя надо корректировать.

- А тебе от этого лучше?

- Нет. Мне от этого неинтересно. Но это просто вторичная выгода моей психики. И мне объяснили, что это была защитная фикция, выдуманная моим мозгом. Чтобы быть не отдельным и не одиноким.

- Может ты и прав. Хотя я вроде вполне себе отдельный. И не отдельный, - задумчиво произнес Алексей Иванович, - может и фикция. Ты ж у нас профессиональный псих. Я пока только ощущаю. Но вокруг такое происходит… Понимаешь, вот есть вибрация. Низкая, что ли… Не знаю точно. И как только в нее что-то попадает, то происходит как бы сдвиг понятий. Обычно мы этого вообще не видим. И все что туда попало, если не сопротивляться мгновенно уходят в слои, маргинальные. А там, в темноте все мутирует.

- Ага! Как страх в подсознании, - вторгся Аркаша, - или революционное настроение в обществе.

- Вроде того. А потом это как сон. Люди сами утрамбовывают себя изнутри. И в таком состоянии погружаются пищеварительный тракт города.

Вот мне стоило лишь немного расправиться, а опять сворачивает, комкает и швыряет бумажкой на ветру. Я тоже становлюсь съежившимся человеком, быть может, даже больше чем раньше. Не вижу цели. Себя, понимаешь, не вижу и не чувствую! И все как сон, даже само ощущение, что ты чего-то хотел! Другого!

- Хм. Констатирую: вообще-то это связанно с нейропептидами – химикатами, которые мозг выделяет. Если негативных много, они лупят по организму и могут скрывать возможность выбора и даже вызывать истощение. Скрывать, понимаешь! Тоннельное мышление, как у самоубийц. Это у меня тоже было. Так что у тебя тоже крыша почти поехала! – улыбался Аркаша.

- Прям как с душеловцами. Они тоже лупят. А у тебя она постоянно съехавшая или временами и местами?

- У меня периодами, - со знанием дела отвечал Аркаша.

- А у меня местами! На этой улице да, а в парке – нет. Получается, что это какая-то громадная античеловеческая система. В высоком смысле - она не для Человека. Делает из него жителя.

- Невротическое! – отмахнулся Аркаша.

- Не знаю. Ментальная радиация! И оно прогрессирует, естественно, в местах сильного скопления пищи. У некоторых есть нечто вроде защиты – автопилот внутреннего стержня. Родители или кто-то еще его поставили. Но это же тоже автоматика.

- Ну, а если без автоматики? – Аркаша в ожидании рассказа подпер кулаком щеку.

- Вокруг нас разлита энергия. Но у нее заряд разный. Много низкочастотной - проходишь мимо и чувствуешь - пиво, сериал, выход из метро. А высокой, естественно меньше. То есть именно в мегаполисе.

- И ты как это чувствуешь?

- У нее привкус другой. И как только энергия чуть повыше в тебе появляется, так что-то мгновенно норовит тебя хакнуть, чтобы не мог по-настоящему делать.

- Люди?

- Не люди. Они орудие. Их система на тебя наталкивает – одного за другим, чтобы хакнуть. Но ты существуешь при этом, а не живешь.

- Безвыходная тогда ситуация.

- Не совсем. Главное вибрацию поднять – самооживиться, если хочешь. Провести внутри себя алхимическую реакцию – возгонять дух, поднимать его градус. Есть другая система. Она как антивирус. И технологий полно. Только неизвестно что сработает. Главное это сгущение снять. В безвыходной ситуации – анекдот и смех. В страшной – мантра или молитва. Иногда водички попить надо. Иногда поесть. Вспомнить место хорошее и его воздухом подышать.

- Ну, про самооживиться я вроде понял. Это, наверное, электрический импульс по нейронам мозга в другую сторону пустить, чтобы старые связи между нейронами разошлись, - Аркаша опять заулыбался. - Я псих, а не доктор. А то точно сказал бы, что это невротические проявления. - Но вот что это по твоему за система, что даже людей на людей наталкивает, лишь бы хакнуть?

- Не знаю. Иногда ее видно. Иногда по косвенным признакам распознается.

Эта система даже меня на фантомом заменить может, если отвлекаюсь. Раз – и уже я не я, а только бы покрасоваться. Аватар, оболочка меня же с моей мордой. И вот ходишь, ищешь настоящего ощущения, помнишь его как во сне. Но потом, почему-то решаешь, что это делается через вещи. А не через себя! Но ведь не просто так забываешь! Так «обратная сторона» хочет материализоваться таким образом – ты его органом становишься. Оно тобой живет.

- Одним человеком?

- Нет. Любым количеством жителей. Хоть сороконожка, хоть десяти-миллионо-ножка! Чем больше, тем лучше.

- Гадость, – Аркаша поморщился, - но оригинально! Мне это интереснее слушать, чем врачей. Ну и?

- А в итоге – «жить то он жил, а быть то его не было».

- Ты говорил еще другая система есть. А она что?

- Это когда ты себя не теряешь. Видишь себя в себе. Как будто воздухом наполнен. Другим только. И начинается постановка ощущенческих целей.

- Почему ощущенческих?

- Потому что ты именно ощущаешь себя, а не знаешь. И куда тебе нужно тоже ощущаешь! Каким ты хочешь быть. Каким мир вокруг чувствовать. Там вроде как язык другой. Только мы разучились через это жить.

- Ну ладно. Так как это работает?

- Человека всегда ведут, только он этого не замечает. И сталкивает с объектами, людьми или событиями, которые могут дать тебе ключик к новому ощущению. «Ощущаю там». Мир начинает строить тебе ступенечки. И если ты правильно наступаешь, то прям попадаешь в ощущения, как тебе дальше двигаться. Открываешь, к примеру, и читаешь книжку, и понимаешь, что вот это написано точно для тебя - ответ на твой внутренний вопрос. Ответ, как и куда идти. Но ты видишь только одну ступеньку.

- А если мне показывают то, куда я не хочу?

- Наверное, это твой невроз и есть. Правда есть еще история про проверки. Мир иногда по циклам прогоняет. Вроде повторно запрашивает, хочешь ли ты этого, или предыдущего, то, что у тебя уже было. Причем лично мне мир выдает эти циклы для проверки в хронологическом порядке, как у меня это в жизни было. И свалиться очень просто.

- Да, и в правду похоже. Только этот «невроз» как-то с другой стороны проявляется. Вроде как он тоже есть, но мы на него из другого измерения смотрим, как он там себе ползает. На примере расскажи лучше.

- Вот ты хочешь позавтракать. И очень это ощущение внутри тебя есть. И тебя спрашивают, может банан? (ты вчера ел банан). Нет, говоришь, хочу салат. А позавчера каша - может кашу.

- Ощущение «хочу салат» и «хочу каши» не спутаешь, - усомнился Аркаша.

- Ага. Только это когда ты салат хоть раз в своей жизни пробовал. А если тебе хочется такого, чего ты лично еще не ощущал? Может, только издали видел и думаешь, что салат имеет такой вкус. Представляешь себе его. Или видишь, что человек на лимузине в костюме ощущает себя так. Но на самом деле вообще иначе! Ты интерпретируешь его ощущения через то, что тебе доступно на данный момент! Когда ты без костюма и лимузина! А у него спектр другой.

- Ну, вроде понял. Но мне кажется, это называется «смешанные чувства». Система это вряд ли на зло делает. Скорее тебя как бы на точность этого ощущения проверяют.

- А есть еще другая система, античеловеческая, очень похоже действует.

- Как это античеловеческая?

- Не знаю. Это условно. У нее, как мне кажется, ранг пониже. Для жителей. Подтасовывают реальность так, чтобы ты сливал энергию. Прям в очередь к тебе люди выстраиваются. Именно те, кому ты обычно ее сливаешь.

- Зачем подсовывает?

- Не знаю. Вероятно, чтобы выровнять уровни. Вроде шлюзовой системы, только между людьми.

- Так может это одна и та же система? – Аркаша прищурился, словно нащупал второе дно в разговоре.

- Может. Только первая работает как живая – на развитие, а вторая, как механика – на остановку действия.

- Как маятник – стремится к стабильному положению, - уточнил Аркаша.

- Да. И если ты вообще не чувствуешь и не осознаешь, то тебя одна система по циклам гоняет. И все время завтракаешь тем же, что и вчера, хотя хочется другого. И энергию вытягивают, чтобы система нарушалась. Все тихо, гладко. Хотя ты уже другой и можешь другое.

- Мертво.

- Механично. Через какое-то время уже ничего не хочется. Энергии так мало, что она даже никакого ощущенческого желания сформировать не в силах. Но появляются душеловцы и эта обратная сторона, античеловеческая система и делает все вместо тебя. Хотят тобою. Потребляют тобою. Это я и называю – житель.

Но если есть это самое внутреннее Я, ты на нем сосредоточен, если осознаешь, что происходит, то можно с системой иначе взаимодействовать, - произнося эту фразу, Алексей Иванович глядел на Аркашу. Вокруг прыгали обрывки их разговора, и еще что-то из прошлого про канализацию, индивидуальную эволюцию и внутреннее сольфеджио. И Алексею Ивановичу вдруг подумалось, что ему предстоит сосредоточиться где-то глубоко внутри себя, в узком канале воли и пробиться на поверхность сквозь устоявшиеся представления о том, что может человек.

Глава 11

Мы живем в четырехмерном пространстве и четвертое измерение – время. В одномоментном событии, произошедшем в трех измерениях, мы что-то понимаем. Понимаем мозгом и все. А потом нам нужно время, чтобы почувствовать. Кому-то больше, кому-то меньше. Время – наша поблажка, наш переход от механического понимания мозга к чувствованию всем существом. Оно дает возможность впитать разницу, чтобы однажды совместить «понял» и «ощутил» в осознанности. Алексею Ивановичу это время было необходимо.

Улицу заливали потоки дождя. Видно стало плохо. Алексей Иванович оглядывался. Прохожим практически все время приходилось смотреть исключительно под ноги, выискивая блестящие островки асфальта между пузырящимся, как яичница, морем луж. Пузыри лопались, капли брызгались, и он стоял мокрый до колен на асфальтовой отмели, не зная, куда прыгнуть дальше. Вода прибывала.

Ливень стирал желто-зеленые отпечатки людей в воздухе. От этого дорога, прочерчиваемая Городом для своего героя, стиралась. Иди куда хочешь. Алексей Иванович поймал себя на странном ощущении, что это «куда хочешь» - и есть то, что он потерял, от чего отвык в погоне за новыми правилами и связями.

- Декадент я, однако!

Люди, обычные жители города, находились, в более выигрышном положении. Они-то как раз могли идти «куда хочешь». Их не ограничивали знаки, не смущали отпечатки и не вели обстоятельства.

- Да, совсем весело, - думал Алексей Иванович, - видеть – значит быть под всеми этими законами. Может ты и прав Аркаша, что решил не чувствовать. Быть вне законов. Они, конечно, все равно на него действуют, не так болезненно. Он их не замечает, и нет удара по человеческой гордости. Что ж, к черту гордыню! Попробую жить обычно.

Так он решил, но странно ему было теперь жить обычно. Нормально.

Проливной дождь в буквальном смысле создавал дыру в пространстве, в обстоятельствах, где А.И. мог перемещаться сразу на несколько шагов вперед. Или в бок, если хотелось. Дождь открывал двери между слоями происходившего.

- Но ведь все происходит согласно моему намерению. А если нет у меня сейчас намерения? Тогда дождь! - И Алексея Ивановича накрывала серая печаль. Ничего не хотелось.

Но Город ни на секунду не терял из виду своего героя. Он дал ему передышку. Видимую. На самом же деле было совершенно необходимо, чтобы перед новым этапом герой трансформировался. Эту трансформацию Алексей Иванович не понимал и не должен был заметить. Он и не замечал, ощущая лишь последствия – неуютность во всем теле, какой-то невнятный призыв делать, а что - непонятно. Его скручивало. В самом себе и с самим собой ему было крайне неуютно.

Словно бабочка в собственном коконе, он из личинки превратился в кисель. Буквально. Его размазывало. Изнутри, о стенки собственной куколки. Поминутно взрываясь, он чувствовал, что становится противной бесхребетной жижей. Безвольной. Но природе было угодно, чтобы, становясь собой, живые существа проходили именно такую трансформацию. Город готовил его.

Алексей Иванович этого не знал. Он лишь чувствовал взрывы, которые дополнялись пулеметной очередью дождя по зонтику.

- Аркаша, - Алексей Иванович поднес сотовый к уху и тут же вспомнил, что мобильник – верное средство привлечь к себе молнию.

- Я не один.

- Да ладно тебе. Давай на троих пообедаем.

- Мы уже. Забредай в аппендикс.

Алексей Иванович встряхнулся, опустил массивный зонтик и тотчас ощутил, как дождь аккуратно коснулся лица. Странно, но он делал это гораздо нежнее, чем ожидал А.И., наслушавшись барабанной дроби по ткани зонта. Он ждал, что за своеволие его почти расстреляют с неба дождем. Расстреляют за то, что он не знал, куда идти, что не видел дороги и намерений никаких не имел. За то, что после всего испытанного, он более собой не является.

- Наверное, простили. А может, это я сам … - внутри Героя заискрило и на мгновение вспыхнуло биологическое бесстрашие. – Да, точно! Сам зажался. Сам поставил себя в невыносимые рамки. Но как? Я даже этого не заметил!

Внутренний огонь повлек за собой реакцию, от чего пришло ощущение правильности и важности происходящего. Оно нарастало, накатывало и, в конце концов, трансформировалось. Нахлынуло упругой волной чувств. Она захватила решительного Алексея Ивановича, и понесла куда-то дальше.


Хлоп…

Поиск сопротивления. Где самое большое? Что защищает система?... В ней есть Я. Есть! Предусмотрен! Значит Я - необходимый элемент. И, судя по прикрученности к кораблю, важный. Но раньше-то меня не было. Я родился или очнулся только сейчас. Но система меня не распознала и занервничала. Она лишь реагирует на меня… по аналогии? То есть аналог меня … мое зеркало. Точнее мой портрет «хозяина». Зеркало внешних реакций на меня, потому что меня… там не было. Система подозревала, что я должен существовать, но не была в состоянии сама найти и распознать изнутри! Она – созданное. Технически слепленное из кусков реакций на мир, из слепков от него.

И это технически созданное, как двумерное существо не представляет полностью трехмерное - живое. Но существовала необходимость моего бытия, вроде гравитационного поля вокруг черной дыры. И эта необходимость сформировалась даже до того, как я очнулся. Иначе бы я не очнулся! Простая причинно-следственная связь.

Видимо из этой своей технической необходимости Система «образ меня» и построила. Как умела! На своем уровне - считывая снаружи, и лишь то, что ей было доступно! Она формировала знание обо мне на основе внешних реакций людей.

- Но люди реагируют на систему, раз меня нет. А значит сбой! И то, что получилось у системы – мое зеркало – слишком отстоит от меня живого. И когда я таки очнулся – защитная система меня не узнала.

Она могла предположить только мою плоскую проекцию – репродукцию или даже несколько, вместо объемного произведения искусства.

Эти репродукции психологи называют «ложные личности», маски. Я же видел их основное общее качество – они были неживыми. Или не живыми в моем ощущении живости. Они вообще не имели в себе этого «живого измерения” – божественной искры, если хотите. Были комком цветных перьев, надерганных из впечатлений от Героя, без живого внутри.

И это живое отличалось, прежде всего, тем, что до самого конца, до перехода в иной мир оно – потенциал, возможный к воплощению. У него нет границ, оно не боится противоречий.

Я бы назвал это «принципом бурения человека» – события прорубают твое сознание в глубину. И однажды ты перестаешь останавливаться на себе - предполагаешь другие варианты. Вообще другие! А не только возможные лично для тебя. И из тебя же, живого тебя, возникает иной поворот сюжета. Иное измерение мысли. Иная вероятность! Потому что только вещи не имеют динамики, а я живой!

А если оставаться собою, в моменты этих событий, то нет страха потерять инструкции по прохождению уровня, по обретению опыта. Потому что инструкции нужны только для технической сборки, а не при рождении. И если я буду собой, живым, то в моменты опыта, даже такого, продолжу воплощаться в себя из небытия. Опыт прорубает мое сознание в глубину в поисках еще большего меня – настоящего. И даже если бывает трудно, и пусть я не могу бежать, а только плестись из последних сил, но я не стану останавливаться!

Тогда Я рванул дальше…


Алексей Иванович сложил зонтик и, чавкая ботинками, освобожденный от обстоятельств пеленой дождя и внутренними изменениями, напрямик, по лужам отправился в городское кафе.

Аркаша был с барышней. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, занимая лишь десятую часть огромного полукруглого дивана с розово-кремовой обивкой. Завидев А.И., барышня поздоровалась и отправилась в дамскую комнату.

- Юбка, декольте, несколько вызывающие манеры… - Алексею Ивановичу крайне не доставало в ней женского. Он присел за стол и тут же утонул в кремовом диване.

- А я люблю таких, - провожая взглядом барышню, заявил Аркаша. - Критически рассуждая, скажу так, я вполне осознаю, что с ней я себя не подгоняю. Я ж как будто бы среднего рода. Ну, по сравнению с каким-нибудь Бельмондо. Но и она среднего. А у меня временный перерыв в самосовершенствовании. Отдыхаю. Я даже чувствую себя больше мужчиной, чем она является женщиной. Хотя, это вообще глупо. Потому что не хрена я не чувствую, а только части своих концепций выдвигаю. Черт! Даже не своих! – Аркаша вроде как расстроился, надулся. Но потом продолжил:

- И знаешь, странно, вроде даже не вычислишь объективно, чего ей не хватает. Но вот есть, и все тут.

Алексей Иванович улыбнулся. Барышне, типичной городской жительнице, действительно не хватало. Осознания себя, изнутри. Она, словно неядовитая лягушка, использовала специфическую окраску своих сородичей, чтобы не особо внимательные принимали ее за то, чем она полностью не являлась. За даму.

- Мимикрия, - произнес в слух Алексей Иванович.

- Во-во, - с грустью добавил Аркаша. – И вроде так, да не так. Я как бы на другой уровень не выхожу. Бывают люди, которых встречаешь, они тебя раскрывают. Цветком себя ощущаешь.

- А зачем тебе кто-то для этого? – спросил Алексей Иванович, а сам подумал, что очень похоже воздействует обратная сторона, античеловеческая система– закрывает, скукоживает, а другая открывает, как цветок. Ощущаешь вдруг, какой ты, в самом прекрасном состоянии себя.

- Зачем! Лучшее - враг хорошего. Почувствуешь, и потом все время хочется именно так. Хотя забывается, конечно, со временем. Верить перестаешь, что такое было. Думаешь – нет, просто нафантазировал, достроил. А может, и правда достроил, - Аркаша переменился в лице. - Было такое исследование, что если конфетку, которая является наградой, положить прямо перед работающим, то он, может, и не повысит эффективность. А если показать и спрятать – то тут однозначно. Она ему еще сниться будет.

Алексей Иванович видел, как энергия и жизнь утекают из засомневавшегося Аркаши: лицо сползло, глаза впали, под ними проступили синяки. Она утекала к какой-то дряни, что осталась сидеть в свете меркнущей вспышки барышни. Это были не мысли Аркаши, не его настрой. Чуждый, тот самый, занесенный внутренним содержанием этой самой барышни. Она именно так ощущала себя в неродном месте – опасливо. Что-то в ней заражало Аркашу, топило его, также как жители топили город.

- Нет-нет! Что ты! - в ужасе почти заорал Алексей Иванович, не зная, что делать. Сколько раз за последние дни он видел подобное и ничего не мог. А люди вокруг тускнели, теряли смыслы. - Это и есть то самое. Просто я верил и разжигал его в себе это ощущение дольше положенного. Ведь новое состояние не появляются сразу, его увидишь так же, как шкаф! Сначала оно не очевидно.

Ты просто хватанул заразу! Я же тебе рассказывал. От этого понизилась вибрация, почти разорвалась связь. Вот ты и не чувствуешь себя живым. Печаль приходит не сама по себе, а при разрыве или уменьшении связи с источником энергии. Нам грустно, когда облака закрывают солнце.

- Ну да, ну да… - понуро отвечал Аркаша. – Знаешь, мне это чем-то напомнило, как ты в баре в последний раз плакался, про «на завтрак всегда одно и тоже». Я такое один раз только видел другое. Ну, может, два. Когда ты «странной близостью закованный… и вижу берег очарованный и очарованную даль». А она – вроде обычная. Ну, ты меня знаешь – у меня глаз как сканер работает. Так оцениваю по параметрам, а потом хвать – а не сходится. Словно есть какая-то часть ее, которую я не вижу и не учитываю, метафизическая. И я это четко понимаю, потому что разница между ней и параметрами существенная. Но ускользающая.

- Красота! – добавил А.И.

Барышня вернулась. Алексей Иванович пригляделся. Она так примитивно использовала красоту – хотела овладеть миром в один хищный прыжок. Боялась, видимо, что иначе не достанется. Громко, наверное, пел хор голосов в ее голове, выкрикивались ответы на уравнения с чужим опытом и обстоятельствами. И джины, конечно, джины. Один достоверно рассказывал ей как именно надо выглядеть, чтобы быть женщиной, другой – какие манеры использовать. Только опять все это были игры кукловодов с комком из перьев перед зрителем – Аркашей. А между тем, из бесчувственного, но хотя бы немного существующего на самом деле Аркаши, античеловеческая система вытягивала энергию. И ему это нравилось. Потому что вместе с откачкой полагалась анестезия.

- Хочешь, прогуляемся? – на всякий случай спросил Алексей Иванович.

- Нет, я лучше тут.

- Лучше так лучше, - ответил Алексей Иванович. Даже услышав от своего друга Лешки про иные правила Города, антисистему Аркаша не просил его спасать. Ему нравилось жить, как он жил, оставаться профессиональным психом, который все знает, но ничего менять в себе не желает. «Пожалуй, я бы остался в Матрице», - рассуждал он после фильма. Я - гедонист. Вкус еды и мягкость матраса – это единственное, что я еще умею чувствовать», - говорил он. Почти не имея чувств, он все же остался на чувственном уровне, боясь вне его потерять себя окончательно.

- А может, именно так ведет себя человек, которого сломали. Для него беда - не единичное событие из прошлого, а нечто происходящее постоянно. Для него не существует урока. Прошедшее событие просто висит над сознанием, как купол, меняя восприятие наложенными фильтрами. Для таких по-настоящему не существует времени, не переваривается реальность «нах!».

Алексей Иванович видел, что в Аркаше, помимо него самого существует что-то еще, Аркаше не подвластное. Оно оставалось в нем под грифом «мы вас охраняем». Любая система безопасности, даже нервная или государственная, не желает подчиняться и выпускать контроль из своих доисторических лап. Человек был ее телом и механизмом для существования

Возвращаясь, Алексей Иванович не замечал ни дождя, ни луж. Он вспоминал Аркашины слова, вспоминал себя до начала всех духовных происшествий. Бельмондо, барышню.

- Какая же страшная история, в которой помимо всего прочего есть потерянная гендерность. Мужчины не мужчины, женщины не женщины. И все прикидываются, смотрят друг на друга, подражая, – только не на себя, а между тем… Опять это между тем! Джинны вытаскивают остатки живого и настоящего. А я? Я просто есть. И все.

Он не знал, что делать. Куда бежать, как спасать? Просто видел обратную сторону и ничего не мог. Почувствовал настоящее внутри себя, но спроецировать наружу не умел. Кокон от гусеницы, в котором кроме месива, есть только ДНК от бабочки. И все.

Алексей Иванович вернулся домой и долго еще смотрел, как мутнеют и исчезают за окном дома, как тучи ходят по городу на сизых водяных ногах, как небесная вода стирает все, даже огни офисных ламп в небоскребе напротив.

Глава 12

А между тем внутри А.И. снова накапливались изменения. Однажды увидев героя, Город желал исполнения «ну и?» Алексея Ивановича. Но, с тех пор как А.И увидел Город и себя в себе, это самое «ну и?» стало невозможно заменить чем-то ненастоящим и неполноценным. Алексею Ивановичу оказалось необходимо обрести навык, утерянный даже не им самим… Утерянный когда-то и кем-то! Способность делать. Невероятным образом. Вернуть. Необходимо!

Отныне жизнь с ежедневными уроками и духовными происшествиями, стала для Алексея Ивановича огромной школой по переходу к действию напрямую, без условий. И Действие, прежде всего, состояло в изменении себя изнутри. Обычные движения, совершаемые людьми, обрели для Алексея Ивановича свою специфику. Такое действие нужно было не просто совершить, но сначала угадать, чтобы его эффективность была большей – попасть в волну. Конечно, это касалось не каждого движения, а лишь чего-то значимого. Того, что одним поворотом определяет вектор на какое-то время. Но это была лишь часть того, что составляло его внутреннее напряжение. А.И. тренировал в себе умение слышать первый ответ, первый голос, что приходил в трудной ситуации за мгновение до того, как архитектурный мозг выдавал логический ответ. Тренировал. Не получалось. Еще. Опять. От этого события текли не гладко, а словно спотыкались, о человеческие препятствия. Его толкали, автобусы уезжали, что-то ломалось, нарушая логистику дня. Работа превратилась во что-то кромешное. Ничего не двигалось. Бытие не давалось.

А между тем Город продолжал нагнетать ощущение вокруг Алексея Ивановича. Разница уровней между ним и обычными жителями становилась критической – по всем законам природы она должна была иметь выход.

Чувствуя перекос, антисистема терроризировала героя, требуя свою долю, хотела использовать его, пропустить через шлюзовую систему, слить энергию. Герой едва держался. Антисистеме помогали. Изнутри.

- Это была эволюция моей воли. Я неустанно боролся с собственной взбесившейся системой безопасности. Нервной. Словно хамелеон, она пыталась слиться с внешней средой. Так ей было понятнее. Ведь она возникла, как отпечаток этой внешней среды, ее зеркало, с «портретом хозяина» - примитивной проекцией из впечатлений и мнений о том, каким мне следовало быть. Система выставляла механические барьеры на пути эволюции моего «я». Преодолевал ее, с трудом затыкая хор в своей голове спровоцированный обстоятельствами, прекращал нескончаемые немые разборки, самосознанием и усилием воли останавливал воображение. Оно коварно уводило меня от ощущения меня самого, находившегося здесь и сейчас. Я старался мыслить, а не интеллектуализировать. Ощущал, а не строил концепции. Делал, хотя бы внутри, а не защищался. Я оставался в состоянии творца!

Хотя бывало, что, несмотря на наличие духовных происшествий, Алексей Иванович забывал то, во что однажды решил верить, что увидел. Так его пробивали. Вокруг образовавшийся дыры-Алексея Ивановича закручивался вихрь событий, требующих перекачки энергии. И вот уже ощущения не замечались, забывались, как казалось, просто «под давлением механической машины личности». Под градом случайных обстоятельств, теряя собственное «я», осознание, Алексей Иванович переставал хотеть что-то либо на самом деле. Наступала апатия и смысловая катастрофа. Он вообще переставал чувствовать и, как и раньше, архитектурный мозг не мог дать точного ответа, определить причины происходящего. Личные настоящие цели А.И. словно бы меркли и растворялись. Некоторые вообще переставали существовать. Внутри оставался только инстинкт животного – добежать бы, перекантоваться.

И тут же в ход вступали юркие маркетинговые технологии душеловцев. Алексей Иванович мгновенно становился жертвой обстоятельств - он был не в состоянии даже элементарно видеть на самом деле происходящее. Мусор заполнял его голову. В жизни, вместо выбора и вдохновения искрило фейерверком колесо фортуны. И это тоже был выбор - панический. Будто в плохом сне ему начало казаться, что всегда нужны дополнительные условия. Что прямое намерение и устремление не сработают. Что вообще ничего не может произойти, потому что реальность на самом деле вот такая… случайная. Он отождествлялся – становился тем, что с ним происходит, терялся в происходящем вокруг, в вещах, в ощущениях жителей. Они становились больше его в нем самом. И глаза застилала совершенно не свойственная ему жажда чего-то маркетологического, которое, авось, спасет его от этого урагана обстоятельств...

Из последних сил, Алексей Иванович вспоминал себя, существующего на самом деле. Отрывался от стекла такой очевидной реальности, отделял механистичность от своего «я», заново учился различать ее в других, так же как в Аркаше. Но теперь, находясь в эпицентре вихря, он ничего не мог делать! Сил хватало только на то, чтобы наблюдать за событиями. И он наблюдал, искал уроки – это не требовало внешних действий, только внутренних. Учился даже через такое завихрение находить, чему именно его хотели научить и, тем самым, затыкал пробоину. Энергия переставала течь, обстоятельства закручиваться.

Так Алексей Иванович попеременно оказывался то на грани мира ежеминутно искрящегося случайностями и разваливающегося из-за новостей, то среди особого ощущения сгущаемого вокруг него Городом. В такие моменты мудрый Город подсказывал и подбадривал Алексея Ивановича безмолвными, невозможными для обычного человеческого ума способами – плакатами и баннерами, дорожными указателями, мимолетными кадрами городских реклам и просто совпадениями. Он подкидывал А.И. мелкие записочки, из тех, что висят трепеща на городских многостенных боках. Когда же А.И. подсказки замечали благодарил, Город улыбался в изгибах рек и гирляндах уличного освещения.

По радио звучал тоскливый саксофон. Фатальный, протяжный. Чтобы выползти из саксофона, апатии и жажды маркетологического, А.И. закрыл глаза. Он пытался стряхнуть наваждение этого мира. В нем было так мало настоящего.

- Сегодня, слышишь! Давай. Она выступает, - заорал в трубку Аркаша.

- Кто? – А.И. с трудом возвращался.

- Я тебе рассказывал. Бегом! - истерил Аркаша.

Прошел почти час на дворцовых станциях дневного города, час в переходах между подземными залами, прежде чем они покинули пищеварительный тракт и оказались на площади.

- Знаешь, она феномен. В полном смысле этого слова, - задыхаясь от быстрой ходьбы, рассказывал Аркаша. И штука в том, что она не живет в том пространстве, о котором говорит. Но когда она говорит, происходит так, что ее слова более настоящие, чем даже она сама. Феномен, понимаешь! Бывает ведь!

Алексей Иванович подумал, что Аркаша и сам вполне себе феномен: он так много различал и при этом не жил на других основаниях, не существовал в мире того, что различал.

Мы свернули и вот, до желтого здания с белыми колоннами оставалось каких-нибудь два квартала.

- Я ходил на ее лекции неделями, - рассказывал Аркаша уже в здании, пока мы искали места набитом до отказа в зале. Расположились в проходе. - Записывал. Фотографировал тайком. Ставил эксперимент - но она не давалась! - Он откинулся в недоумении, - лекции на пленке информативны, хотя, лично для меня, не умопомрачительно. А всего остального - нет!

Благодаря эксперименту Аркаши выяснилось, что она не совпадала с собой на фотографиях, диктофоне и даже, хотя в ином роде, камере. Это нечто, «передача», не давалось. И только по тому, сколько потерялось от всего здесь произнесенного и переданного, можно было представить, каким гипотетически, было ощущение от Высоцкого, если брать за основу посыл, оставшийся на пленке.

- Я потом с ней познакомился. И знаешь – нечего! В обычной жизни нормальный человек, интересный. В голове, конечно, у нее особенный поворот есть, но его не видно! В обычной жизни. Он для другого предназначен, и только там и проявляется. Это как у актеров настоящих. Я именно это настоящим сексом называю. Потому что это из той же оперы. Это как басы в репе! Дребезжать заставляет.

Она влетела в аудиторию. Быстрая, запыхавшаяся. Обычная. Рассказывала сказки. Точнее, о том, как они устроены. Одна из схем впечаталась в голову так, словно ее вбивал не голос, а лапка огромной печатной машинки. Намертво:

«Герой живет в привычном мире. Но наступают обстоятельства, которые нарушают его равновесие. Он делает все, чтобы его восстановить. И восстанавливает. Но это уже новое равновесие».

- Извините – какой-то парень прервал лекцию, встал посреди аудитории, зачем-то надел розовую шапку в цветочек и продолжил намеренно писклявым комическим голосом, - у меня вопрос. А что делает герой до того, как он стал героем?

Она, казалось бы, ничуть не смутилась, ни тем, что ее прервали, ни спецификой голоса:

- Ждет своего момента. Спит. Может еще ест. Одним словом «лежит на печи» - то есть существует, а не живет. Он даже не растение, потому что растение цветет и дает плоды. А этот просто наличествует в пространстве. Не стоит понимать сказки буквально.

- А почему потом происходит, как вы сказали «некое событие», - продолжил Шапка, - я имею в виду, вот если бы с вами это происходило?

Она бровью не повела:

- Пожалуй, я могу ответить даже вполне точно и основываясь на собственном опыте. Однажды начинает казаться, что что-то меняется. Носится в воздухе. Можно образно сказать, что это история, лишь на секунду не ощутив свой обязательный элемент – опору, прежнего героя - потеряла равновесие и начала искать нового. Как стул без ножки, понимаете? И все потенциальные это чувствуют. В моем случае умер тот, кто занимал прежде мое место. Я не хотела бы вдаваться в биографические подробности. Словом, история – такой глобальный круговорот событий - никогда не заканчивается. Осознайте это, пожалуйста. Не надо замещать эпику мещанским детективчиком с конкретным концом и конкретным поводом для начала. Тут совершенно другие правила! Но цикл может начаться заново - когда уходит из жизни тот, кто героем был, кто нес на себе часть истории. На его место приходит другой. Но, скорее всего, другой даже не знает, что теперь настало его время, и его история начинается с этого момента. Он пока еще Другой.

- А герой знает, что правила изменились? – не унимался писклявый голос.

- Я же говорила – нет, - четкостью она словно вырезала слова в воздухе, - И потом, кто сказал, что изменились?! Они всегда были такими. Только теперь у него появилась реальная возможность их ощутить, пройти насквозь и понять.

- А почему же он раньше не мог?

- Потому что его не было. Оболочка, понимаете, от настоящего человека, проявленного полностью. Он существовал, но не жил. Оболочка не может делать. Глобально, понимаете. Убирайте все мелкие и примитивные смыслы. А раз не было, то истории и смотреть не на что. Она ведь отражает процессы. Или вы думаете, что вас веками просто повеселить хотели? - она сделала паузу и по-королевски оглядела аудиторию. - Вопрос в том, будет ли этот Другой готов, когда история все-таки начнется. - она продолжала вырезать слова и организовывать их по своим законам. Для Алексея Ивановича они уже начали трепетать иными смыслами.

- А что важнее, что история его увидела, или что он потенциальный?

- А в чем эвристическая дальнобойность вашего вопроса? - она прищурилась. - Это вопрос из серии «что появилось первым яйцо или курица». Героя Данте, если помните, чтобы подняться в Рай, должна была увидеть Беатриче. Можно самостоятельно выйти из Ада (с наставником, конечно), можно пройти Чистилище, но вот выше – это уже к тем, кто выше. К небесам. Но герою Данте нужно было еще взойти на холм, чтобы его увидели.

Она помедлила. О чем-то подумала, затем изящно провела рукой по лбу, отодвигая челку. Алексею Ивановичу этот жест показался странным. Изысканным, но каким-то не ее. Затем она словно вернулась из небытия в аудиторию и продолжила:

- … что еще важно, парадоксально даже… чтобы проскользнули элементы всеобщего, нужно вначале стать предельно индивидуальным. Предельно! И оттого, равным самому себе. Тогда всеобщее – небеса, проще говоря, может, разглядят своего в том, кто взошел холм. Еще раз, убирайте все мелкие и примитивные смыслы!

- Спасибо, - прописклявил парень, снял шапку и сел.

Так мы познакомились с Сашей и его шапкой. То ли это эффект шапки, или просто пришло время, но вот наступило то, о чем говорил Аркаша. Что-то изменилось. Ее голос. Манера.

- Гляди, - Аркаша толкнул меня локтем.

- Забавно, - думал Алексей Иванович, - что при всей нечувствительности, Аркаша это заметил. Вычислил.

Ее движения стали не проходными, поплыли - чуть замедлились, но стали божественно красивы. Эта микросекундная заторможенность вызывала заминку в окружающих, подсаживала на себя, как наркотик – не возможно было не смотреть. Для меня все, что она теперь делала, оказалась коаном – приводила в сознание. Хлоп, и ты уже там. Почему так? Казалось, она, как бы снаружи погружала людей в расширенное сознания, вроде как, когда происходит авария, и ты уже летишь. Она почти насильно «улетала» людей в свой внутренний столб, от чего те просыпались и заново вкушали жизнь. Она совершенно отчетливо повышала вибрацию. Узко, специфично, но повышала!

Технически она просто говорила текст, и все дружно этот текст записывали. Но я слышал, что на самом деле она рассказывает совершенно другую историю. Не о том, о чем говорит, а о чем она не говорит – о самом главном, назвав которое, это самое главное можно потерять.

- Потрясающе! – шептал А.И.

Я плохо слышал, что именно поизносилось. Внутреннее сольфеджио настраивало на свой лад. Но все самое важно отпечатывалось в голове, меняя представление о том, что происходило с тех пор, как начались духовные происшествия.

Получалось забавно. Любой герой должен был родиться второй раз – сам из себя. Вроде брахмана в Индии. Вся жизнь делилась на четыре стадии – первая, когда ты просто человек, с больными коленками, любимой музыкой и комплексами. Потом что-то происходит. Видимо, как она сказала, «умирает предыдущий герой, и история ищет нового, в качестве ножки от стула, потому что он необходимый элемент для ее существования». Части два и три совпадают и для того, кто героем станет, и для того, кто останется обычным жителем. В них герой, который пока еще не герой, сначала ощущает новые правила - скрытые механизмы жизни. А потом учится с ними взаимодействовать. А если он не герой, а, допустим, обычный житель, города, с «одного до трех», тогда с ним событийно происходит все тоже самое, только правил он не различит. Или увидит, но не поверит.

Человек становится героем только в четвертой части. И он ни в коем случае даже не доживет до четвертой части и не станет героем, если будет принимать во внимание себя вместе с первой частью. Хочешь стать героем, тогда пункт сразу второй. Потом три и четыре. Хочешь остаться человеком – считай себя с одного до трех.

И, конечно же, сам герой про эти правила не знает. Он сначала должен их пройти, а уже потом ему все расскажут.

- Иначе не честно! Не проявляется настоящая воля, которая должна привести его к способности совершать по-двиг:

– ... то есть двигать мир, создавая его новое равновесие - она закончила лекцию.

- Потрясающе! – произнес еще раз в слух Алексей Иванович, когда народ начал расходиться.

Аркаша усмехнулся, мол, да уж!

Глава 13


Хочешь ощутить небеса,
копай глубже.

Аркаша и Саша-шапка сидели рядом с А.И. на каменных ступенях пристани, напротив парковой набережной. От причала за рекой отходили последние вечерние кораблики. Низкое солнце пряталось в облаках. Сгущались лиловые сумерки. Высокий бордюр под спинами отдавал тепло уходящего дня.

- … самонаводящаяся, - громковато ответил Саша на едва слышный вопрос Аркаши про шапку. – Я вообще не знаю, что ей приспичит. Просто чувствую иногда, просится. Надеваю, а там… ну вы слышали. Может быть что угодно, от неуместных вопросов таким вот голосом, до словесного поноса.

- Да не, это у тебя так происходит освобождение субличности. Переход просто зафиксирован на шапке. – откомментировал Аркаша.

- Не знаю. Я только знаю, что когда ее надеваю, у меня в голове вообще нет того, о чем она потом говорить начинает. Ни этих вопросов, ни интонаций. Она по своим правилам живет.

- Ну и? Как? - спросил А.И.

- Да как сказать. Она так тему выгибает, что потом понимаешь, без этого вопроса было бы совершенно не то. Не по-настоящему что ли. И когда надеваешь ее, хлоп, и что-то фокусируется и прям в точку, - Саша погладил шапку как домашнее животное.

- А ты демонстрант?

- Ну! И обязательно что-нибудь выкрикиваю. С шапкой вообще креативно получается. А ты?

- Журналюга при процессе. Я, кстати, еще и профессиональный псих, так что могу создать портрет страны.

- Ну?

- Восемьдесят на двадцать! Есть волевое, а есть полевое мышление. Волевое – у взрослых, которые принимают решения. Полевое – у тех, кто в детстве не сталкивался со взрослыми, которые умеют принимать волевые решения. Исторически! У таких лобная часть мозга не достаточно развивается. Ну и получается! На демонстрации ходят внутренне взрослые, а исторические массы, которых все так опасаются - это к внутренним недовзрослым. У них ядро личности хромает. Они и формируют толпу. А толпа, как известно, подвержена массовым настроениям. Полевое мышление!

Аркаша с Сашей продолжали о чем-то разговаривать. Бордюрный гранит под спинами остывал. А.И. поежился и плотнее замотался в свитер. Потом передумал, волево расправил плечи, расслабился и принялся дышать глубоко и ровно. Потеплело.

Город с умилением смотрел на растительно копающего внутрь себя, прорастающего в глубь собственного бытия и, потому стремящегося ввысь Алексея Ивановича. Тучками и проблесками закатного солнца, на сколько Небеса позволяли, он тянулся к стремящемуся, словно младенец к матери, человеческому существу.

А.И. закрыл глаза.

-… сосредоточиться где-то глубоко внутри себя, в узком канале воли,- повторял про себя Алексей Иванович. – Не отвлекаться. Не уходить от жизни, а сделать, так, что все в ней имеет отношение к твоей цели. Потому что и вправду имеет. Нужно лишь научиться видеть, как она из будущего подбрасывает тебе обстоятельства и знаки. Из будущего ведет тебя к тебе. И тогда все не зря! Все ведет тебя к тому, что есть твоя цель.

Дыхание внутренней бури коснулось Алексея Ивановича. Там, за закрытыми глазами его начало закручивать в две стороны одновременно. Как на карусели. От внутреннего вращения в нем образовывался вихрь, а затем столб, как эпицентр кручения. Он рос внутри Алексея Ивановича и тянулся вверх, устанавливал связь. Там ее ждали! Смерч был стержнем внутреннего «я». Сквозь рукав вихря, Город отчетливо видел своего героя и уже почти касался. Оставалось совсем немного внутреннего усилия героя!

Кручение прошло, А.И. открыл глаза, и в этот волшебный момент воздух в него впитался. Он почувствовал себя легким. Появилось незнакомое ранее высокое ощущение, словно он был многометровым великаном. Изящным и сильным. Внутренний винт освободил его, снял тени с глаз. Мысли текли ровно, читались отчетливо. А.И. огляделся и понял, что внутреннее кружение расчистило его личное небо. Освободило от теней и джиннов. Они не могли зацепиться!

В лазурной четкости собственных мыслей и ощущений А.И. осознал, что же происходило с ним с тех пор, как начались его духовные происшествия. Ключевым моментом было то, что он поверил, что все это происходит. Потом открылись и новые правила: события и трансформации прорубают сознание в глубину. И вначале ты, то житель, которым был, то человек с прорубленным сознанием, через дыру которого идет нечто. Балансируешь, пока что-то не перевесит. И нужен очередной выбор-действие.

Алексей Иванович оторвал взгляд от проплывающего речного трамвайчика. По борту растянулась реклама с репродукцией Микеланджело (3): Бог тянется к вялой руке созданного, но не совсем живого Адама, чтобы дать ему свою искру. Но, на самом деле, А.И. прекрасно осознавал, что он до сих пор был не в состоянии делать – плыл по руслу, которое расчищал для него Город.

- Убрать из головы мусор, чужие отпечатки, чтобы услышать себя. Но не только, - он бросил последний взгляд на кораблик, руки, на ту пустоту, что существовала и не существовала между ними.

Нужно было как-то найти силы, чтобы переварить реальность А.И. крепко задумался: внутреннее кручение очень походило на вихрь обстоятельств, который он переживал совсем недавно. Только тот вихрь был внешним, созданный антисистемой, чтобы через пробитые дыры сровнять уровни энергии. А этот новый эпицентр образовывался изнутри.

- Нужно умудриться не опустить собственную вибрацию, не дать ее растаскать, удержать дольше обычного, чтобы перелиться! Выйти за рамки шлюзовой античеловеческой системы! Устроить внутренний вихрь! Сначала энергия, потом делать!

Алексею Ивановичу вдруг вспомнилось, как однажды он преодолел, точнее, развернул одно из серьезнейших уравнений своей жизни в обратную сторону.

Лето. Он шел по полю, а потом, как недавно в кухне, просто лег на землю. Прямо над головой играют веселые мухи, травинки стоят башнями. Как спутники редко и медленно проплывают белые пушинки:

- Я Гулливер, привязанный к Земле… «Движение – жизнь» - тогда еще один ответ на мусорное уравнение всплыл в голове. - Абракадабра! Что за движение? Если не двигаешься физически – ты овощ. - Тогда, на поле, он, привязанный Гулливер, пролежал час - беспомощное ощущение.

Если двигаешься, реагируя на движение мира – ты животное. Мир провоцирует – ты ведешься. Античеловеческая система играет только по таким правилам. Она держит тебя за комок перьев без содержания. И не слишком уважает. Но если двигаешься только ты, а мир вокруг стоит, потому что не успевает – ты - Человек.

Тут только он внутренне осознал, что должен стать быстрее человеческого мира, который движется. Настолько быстрее, что бы тот для него стоял! Как кажутся неподвижными машины для шашечников (4) на дороге.

- Но как бежать быстрее? Как быть быстрее человеческого мира? Быть быстрее самого себя? Своей собственной системы безопасности? Где взять этот избыточный метаболизм, дающий энергию.

И тут Город подсказал ответ своему герою. Собрал его из афиш и рекламных надписей на бульварах. Подсветил проблесками солнца меж облаков, проговорил обрывками фраз прохожих то, что Алексей Иванович знал уже давно:

- Нигде. Не нужно больше. Твоя скорость уже твоя. Способность уже есть. Нужно убрать лишнее. Выбросить мусор. То, что тебе не нужно. Не твое.

Свершилось очередное духовное происшествие. Алексей Иванович как-то странно внутренне изогнулся, будто вывернулся попкорном наизнанку, а потом вернулся в нормальное положение уже с совершенно другим взглядом – рассредоточенным. Он посмотрел на улицы с другой стороны – со стороны воздуха. И такой она оказалась более настоящей. Вдох…

- Люди – лишь бреши в воздухе, - осознал Алексей Иванович. Вдох.. Выдох… Воздух вокруг казался более плотным, чем люди. - Люди – это то, чем нельзя дышать! Они бреши в воздухе, - словно мантру повторил про себя А.И., оставаясь в странном вывернутом наизнанку внутреннем положении, не давая себе сосредоточиться на привычном.

Наполненный энергией Алексей Иванович осознал абсурдную вещь: мозг устроен так, что концентрируется на том, что видит. А человек привык концентрироваться на другом человеке, толпе, новостях. И получается, что энергия, вытаскивается одними людьми из других. Но можно дышать, наблюдая воздух между людьми – просто рассредоточив взгляд. Как белое на черном, а не черное на белом. Алексей Иванович снова вдохнул, чувствуя воздух, а не людей, чувствуя свободу.

- Можно! Так можно избежать трепа! - и перед глазами побежали картинки и цитаты про рассеянных гениев, и что-то про восточные единоборства и иньский взгляд.

Обратная сторона! Так же как в событиях были важны уроки, в толпе был важен воздух! Так было можно совладать с собственной системой безопасности! Не быть их зеркалом. Быть собой!

- Так вот что там, в высокой пустоте, выше пищеварительного тракта и слепков толпы на себе! – думал А.И и воздух струился сквозь него. Ничто из мира, окружившего его, заполненного мусором новостей, людьми и вообще фантомными остатками людского мира не фонило. Этого ненастоящего на обратной стороне просто не существовало!

- Не проросло!

Алексей Иванович видел другую «другую сторону», ту, что была ближе к небесам. Смотрел и видел! Там жила его растительная сущность, там в головах пассажиров словно звучание колокола передавалось его «здрасте».

На мгновение наш герой вышел из человеческой системы и Небеса Городом улыбнулись Алексею Ивановичу. И что-то в Алексее Ивановиче это ощутило и, улыбнулось Алексеем Ивановичем в ответ. Все его существо наполнил элемент тонкой радости. Он предшествовал очередному духовному происшествию. Будто проявилась дополнительная неучтенная производителем механизма энергия или даже жизнь! И в тот момент Алексей Иванович ощутил, что мир медленнее: И все вокруг него поворачивается не само, а лишь потому, что двигался он, мчался, трансформируя свое сознание.

– Парадокс: я мчался, углубляясь, укореняясь с бытии. Двигался, быть может, впервые в жизни по-настоящему - копая вглубь себя, меняя себя. Как человек! Делал! И своим внутренним расширением я наконец-то почувствовал, потиснил границу между собой и чем-то еще, неочевидным снаружи и ощутимым через внутреннее содержимое. Чем-то более живым, чем я.

Глава 14

Хлоп…

Где-то вдалеке загорелась надпись и бегущей строкой понеслась прочь. Рванулся за ней. Повороты, закоулки. Лабиринт извилин. Почти полная тьма. И только маленькая искра надписи уносящаяся куда-то вперед. Я едва успел заметить, что там действительно было что-то написано.

Позади нарастал непонятный шум. Бегу. Теперь это что-то за спиной напоминало рокот. Обернувшись, я едва сдержался, чтобы не пригнуться или спрятаться – по проводам или табло на стенах за мной летел каскад таких же ярких мерцающих звездочек. Шквал, готовый накрыть меня. Словно я спасался от грохнувшего взрыва, как киногерой. А может, я своей погоней создал его? Может, достиг придела и повсеместный зуд и дребезжание проводочков охранной системы вырвались в искрящийся шквал?..

- Быстрее. Еще быстрее.

Это было похоже на повторное освобождение от ржавых гаек, приковавших меня когда-то к кораблю. Я мог двигаться быстрее. Ничто не сдерживало меня.

Вот я уже двигаюсь со скоростью искры на табло:

«Катастрофа!.. Меня стоило бы расстрелять за то, что я более сам собой не являлся… Как бежать в два раза быстрее?... Быть быстрее себя самого?»

После этого вопросительного «себя» на табло летели похрустывающие искорки. Следы произошедшего замыкания.

Я чуть притормозил. И увидел, что надпись имеет продолжение: «расширение области банального – лайфхак. Упорная наивность… зеркальные нейроны… след эволюции» - и снова несколько догорающих искр, как след замыкания, - «если нейроны анализируют нечто снаружи, то не могут сосредоточиться на том, что внутри»…

Поворот. Стоп. Сноп мерцающих звездочек, летевших по пятам, накрыл меня, окатил салютом. Я вышел из взрыва, повторял принцип рождения небесных светил.

- Мысли! Они - новостная лента на пульте управления. - Добрался!

Зал с зеркалами по кругу. Я словно оказался в сказке про Белоснежку и ее мачеху, которая стояла в зеркальном зале и оттуда контролировала мир. Зеркала и мои отражения. Застывшие. Не совсем мои. «Правый глаз оказался вроде как человечнее левого…».

- Сколько их? Пустые множества бессчетны. И это все я! Я в любых первых ситуациях – впервые наврал, впервые притормозил с ответом, впервые ухмыльнулся… и все эти отражения так во мне и стоят. Не желая меняться, а просто выезжая на первый план готовым вариантом...

- Ну и?... – новая строка высветилась на экране и побежала куда-то дальше, в дебри механики корабля… - Ты в состоянии управлять своей жизнью? Или ты жертва обстоятельств?

Так ты в Со-стоянии?

- Правильно стоять… - послышалось мне. – Откуда-то появились и растворились эти слова? Но будто нечто похожее уже случалось раньше. Где-то в самом начале. – Ах, да. Когда я очнулся, была вспышка.

Сердечник. Точно! - вокруг развернулась точная копия зала, в котором я очнулся, с тем лишь отличием, что центром ее был луч света, окруженный зеркалами, словно бетонным забором.

С разбегу Я прыгнул в центр. Роем взвилась многолетняя пыль.

- Взжж! Бах! - раздалась убийственная очередь защитной и такой нервной системы. Больно. Она орала, что мне больно. Увернулся. Она попадала в зеркала. Мне не больно. Больно ей. Я это чувствую. Но больно не значит плохо. Просто больно. Когда отдираешь не свое от себя. Пластырь с зажившей ранки, старую кожу, маски.

Подо мной пустота – прозрачный пол, сквозь который колодцем оказались видны в глубину все уровни корабля - до пяток и даже ниже.

Как когда-то в полусне это сделал Герой, Я совершил полет «с края дома». Тогда в его голове исчезла стена. Сейчас подо мной крошился пол, пробитый защитной очередью нервной системы. Я накренился и полетел вниз, вниз, дальше, мимо глади окон и кирпичных стен, словно в нору белого кролика, мимо уровней. В одном из уровней я узнал место, где очнулся.

Вспышка. Луч, идущий откуда-то сверху. Прямое вдохновение, без уроков, знаков и сольфеджио. Луч спасал меня, и Я все-таки взмыл вверх, вернулся. Растворился, занял свое место среди раскрошенных зеркал.

- Я – живой, стоящий в середине! И это «я» больше и полнее всех зеркал! Я вижу их полностью, а они отражают лишь часть меня! Они просто набор реакций – их миллиарды. Но нет зеркал обстоятельств для героя, есть «я».

Все. Переполнен. Я ощутил способность к взрыву.

И тут произошло неожиданное. Будто кукуруза изнутри вывернулась попкорном наружу, я оказался бОльшим, расширился - был снаружи, и оставался сердцевиной.

В невозможной позе, я застыл. Тишина. Течет сквозь меня время. Медленно опадают сверкающие под внешними лучами пылинки. Я поднял их уворотами от защитных систем корабля. Тишина. Я погасил внутренние возмущения. Пыль медленно опускалась. Иногда нужно просто правильно стоять, как в восточных единоборствах. Правильно стоять в правильной точке своего корабля.

Сквозь рукав смерча в вышине, на меня с вопросом посмотрел Город. Он чего-то ждал, терпеливо и безмолвно. И вместе с его взглядом, во мне заискрилась надежда, знание своего потенциала, изумление на слабости защитной системы и прощение ее за агрессию, ибо она была не в силах мой потенциал узнать… чтобы наполнить.

И город ждал…

На ленте управления, снова побежал комментарий системы безопасности:

- Состоянию нужно дать время прожить, не зажимать его, а наблюдать за естественным процессом, если уж его нельзя предотвратить.

- Когда уже пошел процесс преобразования в сверхновую, остается насладиться красотой взрыва, - ответил я.

- Попытки остановить – обязательны. Это входит в функции защитной системы. Проверка на серьезность намерений, прежде чем корректировать ее базовые программы.

- Да. Конечно. Программное свойственно всего живому, - ответил я. – БЖ-Колебания (5) в белковых системах – от центра к периферии – как круги по воде, или по сердцу (6). А может эти колебания зарождаются глубоко в душе в виде ощущения, потом переходят в ум - осознание и понимания, и однажды выходят на поверхность в теле как проявленное. Так рождается красота взгляда и плавность жестов. Но импульс задаю я!

- Новые основания приняты, - последняя фраза высветилась на экране.

Мозг был доволен. Система получила новые данные и теперь тихо шуршала, корректируясь на основании новых данных. Сколько таких приступов еще придется мне пережить?

На меня опустилась благословенная внутренняя тишина – тишина понимания внутренних процессов. Я главный механик и инженер своего корабля. Перестали выть сирены, исчезли нервные слепящие вспышки. Сникли пушки. Все системы работают нормально, тихо шумят в рабочем режиме. Открылись защитные забрала, и с капитанского мостика стали видны звезды. Летим.

Глава 15

Проснулись ослепшие стены, оживились деревья, замерцали фонари. Я продолжал смотреть на обратную сторону мира и будто окунулся в платоновские сферы. Деревья, стены, скамейки и даже асфальт стали живыми. Точнее сказать, теперь я обращал внимание не на их мертвую, исхоженную и рассмотренную тысячами глаз сторону, а на другое. Стала очевидна пустота, якобы существующая вокруг предметов. Она изменилась. Я видел связь каждого элемента с чем-то другим, более высшим того же элемента. Словно отражение в отражении. И дальше, дальше, дальше. Барочная галерея зеркал. Вверх, где вдали есть источник. Отныне чувствовалось все, из чего предмет состоял, и даже пространство, которое он нагружал собою, словно айсберг скрывая в ней свою иную часть. У одних предметов, вроде ярких надписей, айсберг существовал в той плоскости, что была для меня античеловеческой, другие проросли на обратную сторону – ближе к небу.

Я вздохнул. Свободно и чисто. Я смотрел на мир живым взглядом и видел его оборотные стороны.

Когда ты один, внутреннее каким-то совершенно невероятным способом становится внешним. Оно везде. Перед твоими глазами. И вот тут-то… стоит задать себе вопрос: любит ли тебя небо и тишина? Или вокруг отчаянно грустно и страшно? Или вообще – пустота. Но на самом деле это не вопрос про то, что тебя окружает. Наоборот. Это ты выбираешь себя снаружи и кладешь во внутрь, или проецируешь во вне.

Так постепенно открывается дыхание, и ты становишься свободнее.

Оно защищает от удара, как в восточных единоборствах. Оно же наполняет энергией. Легко падает на плечи голова. Летает по закоулкам чужих душ взгляд. Ты мерный, спокойный и радостный. Радостный изнутри. Как птица.

Ты находишь удовольствие в себе. Оно больше не зависит от всего происходящего снаружи. Ты его единственный полновластный священный источник. Ты источник своей жизни.

Живое тоже узнавало и видело героя в Алексее Ивановиче. Мерцанием отзывались ему сущности в неживом. Это был мир других живых существ, явлений более существующих и настоящих, чем все виденное А.И. прежде. Они проглядывали сквозь толщи деревьев. Наверное, когда-то их называли дриадами.

Вторя живому вокруг, внутреннее пространство Героя переливалось, искрилось, а, быть может, тикало. Оно работало, наполняя самого Алексея Ивановича элементом тонкой радости.

Тишина. Человек с прорубленным сознанием, я чувствовал себя очень высоким, совершенно нечеловеческого роста. Среди деревьев был своим. И глаза находились будто бы дальше от земли, хотя технически, на той же самой высоте. Парадокс? Казалось, я с трудом смогу пройти под старинной шестиметровой аркой входа в городской парк – но она оказалась впору и не задела новую часть - ощущения. Словно архитектор мерил по моему новому состоянию, или по себе, или соблюдал неизвестно откуда возникший римский канон.

Стемнело. Желтый свет уличных фонарей рассеянно достигал земли и, не зная на чем сосредоточиться, окутывал окружающие переулки. Но, завидев Алексея Ивановича, огни радостно мигали новому знакомому. Из космоса казалось, что за этим огромным сияющим человеком хвостом кометы несется шлейф огней. А.И. улыбался Городу.

- Мне часто снится, что однажды снялась и провалилась куда-то тяжелая неуклюжая шкура, громоздкая, будто костюм глубоководного водолаза, - думал Алексей Иванович. - А я стал выше! Потянулся… откололся от прошлого и высвободился. В вышину. В синюю гладь неба.

- Как странно, - думал Алексей Иванович, - ведь еще совсем недавно, лишь несколько дней назад, лежа на полу кухни, я не мог бы себе представить, что для того, чтобы действительно по-настоящему что-то начало происходить снаружи, и получило ответ вечное «ну и?», перенастраивать и переключать тумблеры придется изнутри! Менять себя! И даже больше!

Отсутствие внешних изменений, напрямую говорит о том, что внешние обстоятельства просто не способны до тебя дотянуться – не различают тебя среди других цыплят и комков перьев в городском инкубаторе.

- Хм, - ностальгически подумал Алексей Иванович. – Вот для чего нужно мое внутреннее сольфеджио – настройка души на музыкальные лады, чтобы не фальшивить. Оно постепенно убирает посторонние шумы, разгребает мусор. А потом…

Хвост фонарной кометы, что летела по пятам Алексея Ивановича, добрался-таки до него самого. Немного ошарашенный достижением ближайший фонарь вспыхнул прямо над головой героя: вечно убегающая финишная черта в виде Человека, вдруг просто оказалась прямо под ним. Лампа разлетелась искрами. Будто маленькая звезда смерти, ознаменовала начало новой жизни. Алексей Иванович не испугался. Наоборот:

- Да! Вот оно – короткое замыкание мозга, испорченная система. Замкнувший мозг работает в обратную сторону! Создает фоновый шум, помехи звучанию, закручивает новые нити, добавляет извилистые интерпретации. Замкнувший мозг ведет себя как рассудок, а не ум. Он живет отражениями. У рассудка нет исходной точки – вроде математического предела, с которого он начинается, чтобы расти. И этот предел – мое новое измерение. Я. Мое ощущение «я», как собственного предела. Или начала. Начала с бесконечным наполнением.

Не замкнувший мозг, в состоянии ума, созерцает жизнь, раскладывает спутавшиеся нити, снимает мишуру, налипшие перья, оставляя только на самом деле существующее. И так возникает внутреннее ощущение героя, максимально чистое звучание меня.

Алексей Иванович прикрыл глаза, и сгустившаяся тишина зазвучала. Он попал на свою волну, услышал свою звенящую тишину.

И именно в этот момент Город не просто увидел своего героя, а дотянулся до него, живого и настоящего. И новая часть истории – герой в полном своем значении, подпитываемый Городом, начал накапливать собственную инерцию движения, инерцию эволюционировавшей воли. Его «ну и?» произошло. Мироздание нажало «пуск».

Так Город обрел нового человека-медиатора. Натянутая струна от неба до земли проходила насквозь, заполняя Алексея Ивановича дрожанием прямого вдохновения.

Герой окончательно стал героем и даже, более того, в совершенно буквальном смысле обрел свое значение.


Хлоп…


Я был в центре бывшего зеркального зала, в луче света: правильно стоял, не отвлекаясь на внешние раздражители, ибо я не животное.

Откликаться на это можно лишь зеркалами. И я стал переливаться разными образами. Усилием воли, герой повернул свою внутреннюю систему. Теперь они отражали его во вне.

Я двигался и не двигается одновременно - как волчок, закрученный достаточно быстро вроде бы стоит на одном месте. Я правильно стоял в луче света, мгновенно меняясь всеми теми вариантами отражений, что были в зеркалах. Но не только. Еще тысячью других. Здесь не было границ.

Теперь система работала на других основаниях. И этим основанием был я.

Постепенно уходило дребезжание внешних систем. Защитная система перенастроилась на внешний мир, но поменяла схему воздействия.

Больше не было замыкания. А без него ум делил сложное на простые вещи. Из разноцветного невнятного кома перьев вылавливалось то, что есть по-настоящему. Из всей галиматьи вопросов те, которые стоит задать. Их было видно по-другому. Он больше не преследовал цель – это для зеркал. Он искал истину. Функция истинного ума – убирать отражения и клоны, снимать наслоения обстоятельств. Выявлять и уходить от цикличности, от безумства хождения по кругу вечного возвращения. От мусора прошлого, замкнувших механических реакций. Все это провоцировала внешняя античеловеческая система, и отражал ум. Теперь он определял значение нахождения людей рядом с героем. Выявлял уроки бытия, прокладывал маршруты и доставал ключи к настоящему.

Теперь он знал эти задачи как схему, прочувствованную, созданную через «Я».

Ощутив себя внутри корабля, я не почувствовал его отдельно. Напротив, шкура плотно скафандром облегала меня, защищая. Она стала моими мускулами, мясом на костях. Она помогала мне быть пружиной будущего… запускать его. Она держала окружающее пространство открытым и безопасным.

И вот, когда-то я понял, что мне это нужно, что вот оно, мое. И нужно только протянуть руку. Я помедлил. Впервые помедлил, чтобы дать ощущению полностью пройти через меня и выйти наружу, не скомкавшись. Я взял свое время себе. Полное ощущение протянуло мою руку и… корабль стал частью меня.

Теперь я был не один - стоял между кораблем, был его частью и, одновременно, частью того, что верило в меня снаружи. Это и была моя эволюция воли – правильно стоять - эволюция потенциала в Я. Занял свое место, я стал пружиной будущего – живой, иной частью механизма корабля, частью, что соединялась с Небом, делая нас едиными. Пружиной, что запускает время для Героя.

- Я счастлив быть здесь. Пусть даже это продлится только сегодня, только секунду. Тогда моя настоящая жизнь будет состоять из этой секунды, а не чего-либо другого. И еще тех мгновений, что привели к ней.

Когда переводишь систему на ручное управление… ты ее чувствуешь, а она тебя… но теперь при малейшей невнимательности, сбой давала и вся система. Никакой подстраховки.

Но это было необходимо. Иначе, продолжая беспилотный полет, корабли рано или поздно начинают летать кругами – только известными маршрутами, только по картам заложенными в систему безопасности сознанием других бесстрашных капитанов. Спасибо им, что они сохранили меня до момента пробуждения. Спасибо, что они очнулись когда-то, чтобы идти вперед внутри себя, дальше.



На это место уж нету карты,
Плывем вперед по абрису.

Эпилог

Цветущий Алексей Иванович дышал глубоко и ровно. В глазах искрился веселый взгляд на жизнь. Теперь он читал улицу. Малейшие изменения, которые не зависели от воли людей, говорили ему о будущем. Как переключился светофор, как ведут себя машины на дороге или люди в толпе, кружатся листья. Все превратилось в единую осмысленную систему, которую он видел, и читал. Из жертвы обстоятельств А.И. превращался в двигатель своей жизни. Он запрашивал коридор, и различал варианты. Выбирал их, видел знаки на карте обстоятельств, шел в звездной тьме второй навигацией – по внутренним приборам.

В метро оказалось даже пустовато, рабочий день давно кончился. Но немногочисленные ночные жители рядом с Алексеем Ивановичем оживлялись. При этом ничего похожего на ощущение «висли» А.И. не испытывал. Элемент тонкой радости имел замечательное свойство – сообщаться окружающим. В полупустом метро к нему несколько раз подошли – спросить «как проехать», «а вы не знаете случайно…»

- Если это все-таки удается, то становишься стабильным элементом системы, и окружающее начинает ориентироваться на тебя, - подумал А.И. и Город улыбнулся нарисованной рожицей на вагоне. Ему было приятно, когда слышали его подсказки. Но вот снова открылись двери, и полупустой вагон заполнила толпа. Она мягко обтекала героя. Алексей Иванович улыбнулся:

- Спасибо, - растительно проговорил он, и толпа улыбнулась. Зазвенели в прозрачных колоколах повеселевшие головы пассажиров. Запрыгал по рельсам вагон. И каждый отдельный прекрасный житель, а может и человек, немножко порадовался чему-то своему.

Для Алексея Ивановича все выглядело иначе. Когда он приближался, люди начинали святиться. Всеназывающий Аркаша сказал бы, что это нарастает биофотонное излучение. Алексей Иванович смотрел на другую их сторону, обращался в людях именно к ней, и от этого жители города, а точнее то живое, что было в них, вспоминало и угадывало само себя гораздо легче в наслоениях многочисленных программ, джиннов и прочих налипших теней. Оно видело и ощущало себя, а значит, осознавало чуждое и способно было от него избавиться. Для А.И. этот процесс выглядел как сбрасывание сеток и отслоение монохромных копий, окутавших пассажиров. Его внутренняя система работала на полную мощность, распутывая клубки окружающего. Собою Алексей Иванович освобождал жителей от мусора в меркнущих отпечатках.

От этого люди, даже не осознавая происходившего, улыбались. А внутри них происходили глобальные изменения. Конечно, все зависело от них самих. Но им не мешали. Возрождение каждого было не обязательным, но возможным. Жители, которые едут всю жизнь и не могут никуда доехать, просыпались. Они могли бороться за «я», выходили из состояния жижи, вспоминали ощущение себя, настоящих и полных, какими когда-то хотели бы стать. Им не мешали.

Поднимаясь на поверхность вместе с эскалатором, Герой ощущал, как через окулус, Солнце светило в нем прямо из космоса, проходило сквозь все преграды и толщи пищеварительного тракта, проходило через весь Город и Небеса над ним.

Так всплывает пузырек в бутылке. Но это никогда не происходит вдруг. Только, когда в крышке что-то трогается. Когда на самом верхнем уровне сдвигаются пласты, утверждая появление других оснований.

В мгновенном отражении дверей наружу с тревожной надписью «выхода нет», рыцарь Алексей Иванович посмотрел в свои глаза – в них не было оценки, страха, фильтров и оборонительных систем. Чистый. Яркий. Переполняющий. Взгляд как отражение космоса, на который я смотрю из окна своего корабля. Взгляд, исполненный прямого вдохновения.

Примечания:

1. Группа «Алиса», песня «Дождь».

2. Как слоеный торт «Наполеон».

3. «Сотворение Адама». Потолок Сикстинской капеллы. Микеланджело.

4. Шашечники – машины, которые перестраиваются из ряда в ряд на большой скорости, двигаясь быстрее средней скорости потока автотранспорта.

5. Реакция Белоусова-Жаботинского. (№174 в Государственном реестре открытий СССР).

6. Сердцебиение.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Светлана Мордвинцева

Псевдоним – Аги Море. Родилась в 1980 г. Окончила МГИМО и ВЛК при Литинституте им. Горького (проза). Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДРУГИЕ ОСНОВАНИЯ. (Проложек), 138
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru