Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Андрей Бикетов

г. Невинномысск

СОГЛАСНО ТРОПАРЮ

Драма в четырех действиях с эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

С т р о г о в (30 лет) - неслучайный человек

У б ы х о в (29 лет) - неслучайный человек

М е р ц а л о в а (32 года) - их провожающая.

В ы с о к и й и С л е п о й.

С и д е л к а.

Д и а н а (19 лет) – сестра Сиделки.

С т ю а р д е с с а.

С в я щ е н н и к.

Г о л о с п р и ч е т н и к а, п р и х о ж а н е

Действие 1

Лучше б то была тропинка. Но там, где она была, осталась лишь примятая трава. На много километров вокруг подбивает гарью. Темно. Дальше озаряется вспышками. То ли двое, то ли трое идут – разглядеть попеременно так трудно.

С т р о г о в (оборачивается к Убыхову, Убыхов подволакивает ногу, Строгов злится). Другие мы не приземлились. Представь, что ты огибаешь горы, вываливаешься за горизонт, поднимаешься высоко-высоко.

Мерцалова останавливается, ждет. Сквозь мрачную пелену фигура Убыхова.

У б ы х о в. Я там… В стороне немного. Ушел с заданной полосы.

С т р о г о в. Как все уходим. Я общался с тобой до отправки?

У б ы х о в. Другой ты общался. Разве за все простят?

С т р о г о в. Мало таких осталось. Ты чего делал?

У б ы х о в. Выписки делал… На квартиры. Отпевали кого в церквах, много на них оформлено…

С т р о г о в. Да? Что же мне напоминает?

У б ы х о в. Тоже выписку?

С т р о г о в. Молодость. Она была веселая. Она уткнулась носом в сырой гравий на стылом ветру.

М е р ц а л о в а. Вы долго там? Совсем ведь ни рожна. Выступает. Набегает. Полотном, настилкою.

С т р о г о в. Иди.

М е р ц а л о в а. Куда ж мне идти? Глаз выколи кругом.

С т р о г о в. Куда хочешь иди. К дьяволу, в такую-то даль, на вечное поселение.

М е р ц а л о в а (расчесывает локоть). Вши будто завелись. Я вот представляю, как они по воспаленной коже перебегают. Выпрямляются, вверх лезут и вверх. А по раненой коже залезать легче, яйца свои блошиные лупить.

С т р о г о в (обследует карманы). Нет ничего такого… Ничего нет.

У б ы х о в. Что ищешь?

С т р о г о в. Да начинку какую со шнуром. Понимаешь, в глотку ей поглубже засунуть, чтоб по гланды прямо… А потом к шнуру огонек подносишь – и как оттепель на поминальное воскресенье.

У б ы х о в. Динамит.

С т р о г о в. Возьмешь ее динамитом. Стерва. Курва финляндская.

У б ы х о в. Надо бы на склад наведаться. На складе точно…

М е р ц а л о в а (чешет живот, чешет подмышки). Ты зажигалку поищи. Темно ведь. Пропасть. Указатель бы хоть какой углядеть.

Строгов нагибается к небольшому холмику, занесенному свежим камнем. Все, что сверху, осыпается. Остается ящик черного цвета. Буквы зловещие на нем – растеклись, расплылись. Правда, он и не черный вовсе и не совсем ящик, но явная принадлежность авиалиний.

У б ы х о в. Эта штука передвигалась с нами. Она принадлежит нам, а мы ей.

М е р ц а л о в а. Никуда от нее не деться. Я не сделала, поверьте, я ничего не сделала!

У б ы х о в. Ты купила билет сегодняшним рейсом. Не стоит переживать – за все заплачено.

С т р о г о в. Хотелось полететь – и полетишь. Правда, здорово! Сколько нас – трое осталось?

Убыхов проводит беглый осмотр, щурится в далеко. Ничего нет. Строгов возится с находкой, встряхивает ее, легонько постукивает. Внутри раздается шипение.

У б ы х о в. Послушай, Денис. Ты ведь такой тоже выдумщик, да. Острослов. В пустыню завести можешь. Так лучше объяснись здесь: может, дураками нас решил?

С т р о г о в. А вы уже и есть. Членистоногие, нетопыри, язви вас в отверстие. Изнутри выбирается. Это точно звук.

М е р ц а л о в а (хлопает себя по плечу, жмурится). Как есть вши! Вот, с гиппопотама величиной. С собаку. Хвостами извиваются, а потом достают языки и вылизывают за собой дерьмо.

У б ы х о в (шепчет). Выкидыш у нее два месяца тому назад. Она воображает просто много, а так ничего… Ничего лишнего. Ну, ты понял.

С т р о г о в (шепчет в ответ). Скажи ей, пусть скипидара купит. Или формалина. Смажет себе, где требуется. На записи должно было остаться. Мы и крики перед столкновением.

У б ы х о в. Как есть мы в Северном. Ну, или около Северного. Ну, или позади Северного. Неважно ведь.

С т р о г о в. Надо идти. Идти надо. Вдруг впереди свет. Или еще что.

М е р ц а л о в а. Я за сто метров могу. За сто пятьдесят метров…

У б ы х о в . А тащить тебя кто потом будет? Оттуда, где писем не пишут? Где камни приобретают свойства людей, а люди становятся камнями?

М е р ц а л о в а (лезет в карман, шарит). У меня было что-то. А вот что, не вспомню. Так, как будто и не было ничего совсем…

С т р о г о в (одними губами). Ничего… Не было…

М е р ц а л о в а. Вот именно. За окрестность только, за свинцовый горизонт.

С т р о г о в. Ящики. Их вскрывают. Хрупкая оболочка. Трескается… Начиненная лампочка внутри. Безостановочно моргает.

М е р ц а л о в а (тянет инвентарь). На аварийный случай. Сегодня как раз наступило. Лежало там. Не бросать ведь его, правда?

У б ы х о в. Давай, придержу. Курс на Северное. Не отклоняться никуда.

М е р ц а л о в а (разматывает бечеву). Как же можно отклоняться никуда из ниоткудова? Вот же распятица… Раз — и пятится. Раз — и пячусь.

У б ы х о в. Можно, я тебя перекрещу? Пока тут стоишь? Все равно ведь не убудет с тебя, с оглоедки, со стоеросовой жерди.

М е р ц а л о в а (привязывает к себе веревку). Крести, сомневающийся. Обмылок заплесневевший, крести.

У б ы х о в (производит манипуляции). Как умею ведь. Сам неверующий. Из тех, кто с не нажатым курком под подушкой.

С т р о г о в. Знаешь, как порой приятно разносить вдребезги мозги? Они такие отвратительные, такие грязные. Грязные мозги — грязные мысли.

У б ы х о в. Я тоже так думал. Поэтому ласкал ствол, как ласкают прикорнувшую подружку. С обвисшей грудью и огромными ляжками. Она ложится к тебе в кровать, она сует к тебе свои потные ошметки, она подгребает тебя под свой запах. Всего изничтожает. Морально.

С т р о г о в. У тебя разрешение откуда?

У б ы х о в. Куркуль знакомый выписал. Из погонов.

С т р о г о в. Если бы тебе предоставить прямо сейчас, ты нажал бы до основания?

У б ы х о в. О, как бы я нажал! О, с каким удовольствием я бы нажал!

М е р ц а л о в а. А у нас теперь нету. У нас ничего нету. Тонкая нить есть только.

С т р о г о в. Сгинь уж лучше. Коровища, блеющая туша.

М е р ц а л о в а (добирает). Веревки мало, а идти много. Кружными путями если только.

С т р о г о в. Была бы моя воля, подарил бы тебе глобус. Стерва.

Убыхов наклоняется, шепчет что-то Строгову. Строгов кивает. Убыхов подбирается к Мерцаловой, протягивает ей свои два пальца.

У б ы х о в.Вот. В рот возьми вместо шоколада. Тот еще заменитель. Хорошие пальцы, толстые пальцы. Любишь ведь такие?

М е р ц а л о в а (поворачивается). Я пошла. Совсем.

У б ы х о в. В какой-то Северное, а в какой-то мы. Как бы точно уловить?

С т р о г о в (тянет за веревку). Наматывайся, туловище, наматывайся, шарашкина забота.

М е р ц а л о в а. Я пошла. (Медленно отступает, будто по указке свыше бредет. Отходит, отходит, заплавляется в темноту, как в свежий сыр).

У б ы х о в (качает головой). Сдается мне, что там не Северное…

С т р о г о в. Но ты сам только что говорил…

У б ы х о в. Я только едва успею сказать и уже понимаю, что сотворил глупость. Там не наша земля… Неизвестно чья… Не наша…

С т р о г о в (отматывает веревку). Знаешь, иногда бывает так… Будто лицом в песок. Одни брови только и торчат. У тебя торчат брови?

У б ы х о в. Это наследство у меня такое.

С т р о г о в (отматывает веревку). Вот она еще на два метра. Основательно, основательно… Убегает…

У б ы х о в (перехватывает подвязку). Скажи, Денис, там ведь Северное? Северное ведь?

С т р о г о в (отматывает веревку). Я не знаю. Я ничего не знаю. Знаю только, что нужно мотать, покуда есть что мотать.

У б ы х о в. Старик, мне правда надо. Ты ведь того. И в омут можешь, в трясину.

С т р о г о в. Я тебе не могу потому, что не знаю. А когда не знаешь, то лучше просто мотать и отматывать. (показывает на находку) Все, что от нас осталось. И не было совсем. Узнать – где мы, что мы. Раз оно со мной, то вроде и существую.

У б ы х о в. У меня магнитофон в пору бурной молодости был. Он заглатывал принесенную аудиокассету и начинал прокручивать. Вот так. (Показывает, как крутилась магнитная лента) Он брался основательно, и начинал смаковать тонкую линейку. Брал ее магнитофонными губами и плотно пережевывал. По кругу, по кругу…

С т р о г о в. Она сильная. Она хорошая. Вернется. Должна вернуться.

У б ы х о в. Понимаешь, там очень темно. Темнота настолько плотная, что пронизывает тебя насквозь. Забирается к тебе в желудок и просит закурить. Тихо и ненавязчиво.

С т р о г о в. Она сильная…

У б ы х о в. Магнитная пленка — вещь крепкая. Основательная. Она раскатывается на всю длину, и получаются звуки. Звуки протяжные, звуки занимательные. Разные. Гнусавые. Таинственные.

Шар-черный ящик раскалывается на половины. Большая половина набита электроникой. Оттуда тянет потрескиванием радиоэфира, слышны возгласы и вопли.

- Переключение на ручной режим. Проблемы с видимостью, близко все – размыто, сплошной туман. Крен – левый борт. (Щелк)

- Сто четырнадцатый! Потрудитесь описать обстановку. Подробнее. (Щелк)

- Вы что, идиоты? Паника в салоне! Нам на за что не дотянуть до полосы! (Щелк)

- Освобождаю линию. Следующий круг – пора на посадку. Ведите на ощупь. (Щелк)

- Прожектора! Как приземляться? Где ориентир? Где пристрелочный? (Щелк)

Звук, щелкает, убегает, собирается кольцами и очень уж гулким эфиром в шар-маленький ящик.

С т р о г о в. Хочу увидеть ее глаза. Наверное, в тех глазах ничего нет. Ни желания, ни стремления, ни самоцели. Там изморозь и лед колотушкой.

Веревка внезапно обрывается…

С т р о г о в. Знаешь, она не должна вот так внезапно. Только через какой-то короткий промежуток. Через расстояние.

У б ы х о в. Она тоже сотворила, пора отвечать.

С т р о г о в. Почему она не осталась внизу с выгнутой и хрустнувшей шеей?

Веревка обрывается…

С т р о г о в. Другое тебе скажу. Она должна сперва переждать, будто для успокоения, а потом уже… Наповал, пороховым зарядом в спину, гвоздем в десницу.

Веревка…

У б ы х о в. Тебе ведь незачем ее больше держать. Коровища ушла, и теперь за ней будет тянуться туфельный след, калошный след. Мерцалова наступала в траву мягко так, с перекатом — с пятки на носок, с носка на пятку. А потом в плавень врастали следы, врезались, врезались следы…

Строгов бросает веревку, поеживается. Прижимает шар к себе, постукивает по корпусу, треск пропадает.

С т р о г о в. Холодно мне что-то. Мозгляво. Муторно. Тошнотворно. Когда сильно тошнит, то наружу лезут мозги. И мысли. И долги за квартиру в Гремячинске. И много еще чего.

У б ы х о в. Поищи зажигалку. Ты ведь хотел отыскать зажигалку?

С т р о г о в. Я помню: темнота иногда просит закурить. Бывает. Но мне порой так нужен свет, мне до боли в левом предсердии не хватает света.

У б ы х о в. Поищи же. Ты всегда любил отгадывать загадки. Искать то, чего в природе быть не может.

С т р о г о в. Ты в курсе, что у меня ее быть не может потому, что не было? У меня в карманах крошки от объеденного сухаря из “Макдональдса”, а еще рублевая мелочь из остатка. Из того, что на душу осталось…

У б ы х о в. Это я в курсе. Но ты все равно поищи. Там обязательно должно что-то быть. Что-то весомое.

Строгов проверяет наличность. Не только денежную – всю наличность. Он хлопает себя по бедрам, водит по бокам, лезет за пазуху. Снаружи оказывается брелок с ключами, расписка на доверителя, билет купленный. Но того, чего надо, как будто нет. Оно отсутствует.

С т р о г о в. Я пустой, брат. Я навыверт, на поверку пустой. Вот, у меня спазмы в желудке есть, печенка больная, фальшивая жизненка. А больше ничего, совсем ничего.

У б ы х о в. За пазухой еще осталось… Просмотреть…

С т р о г о в (громко хохочет). Так ты мне в глотку решил заглянуть? В паршивую мою осклизлую фотографию на паспорте? Бумагу с коркой поотдирать, с мясцом? Так шиш тебе!

У б ы х о в. Денис, не говори ерунды. Мне просто нужно, чтобы ты проверил с другой стороны.

С т р о г о в (осекается). Опять я не то что-то… Снова что-то не то… Мне снилось часто: один стою, а передо мной дверь высоченная. Большая такая, а за ней свет. Радугой, сука, переливается, киношными огнями. Что от юпитеров. Вот. И так меня, понимаешь, манит, затягивает так… Только туда — быстрей, быстрей, на цыпочках… Уже возле стою, думаю — вот он, рай-то, язви его в отверстие. Стоит руку протянуть. Сам я из полутемного, из погибели. Рубашонка, знаешь, какая-то…

У б ы х о в. Ношеная до тебя?

С т р о г о в. Не носят сейчас такие. Вот как дядька священник на себя напяливал — подбери точно. Он грешник тот еще был — исповедник. Он днем отходные читал, а ночью шлялся по злачным местам и венериным будуарам — любви человеческой искать. Самой натуральной.

У б ы х о в. Это Коростель, что ли?

С т р о г о в. Оторви мне голову, если не Коростель. Он, собака, он, ушлый пес.

У б ы х о в. Так мир ему прахом.

С т р о г о в. А представляешь ли ты, скверная душонка, что я непременно хотел бы прах его отыскать, и помочился бы обязательно. Смачно, на законном основании.

У б ы х о в. Чем же он так досадил?

С т р о г о в. Да хотя бы тем, что подобно тебе в сердцевину ко мне влезть пытался, в запретное. Какое к тому право? У него же стояк утром был, как у животного. Он исповедни свои проводил, а сам красивым прихожанкам под декольте заглядывал. А, может, мне бы лучше тогда его стихирь? Чести больше, как понимаешь?

У б ы х о в. Про сон не сказал.

С т р о г о в. Да, про сон. Подхожу к двери, нет, вернее, шоркаю, не поднимая колен. Отяжелели сильно. Они были будто вылепленными из свинца. Такие паскудные, гнилые. Сильнее поднажмешь, и ноги твои развалятся, превратятся в глину. А их потом будет подмывать дождь, размывать и отделять кость от кости. Вот у меня как раз были подобные ноги. Я медленно, будто улитка, лепился к двери. За дверью был свет, а еще за дверью было сияние. Мне никогда не приходилось такого видеть ни до, ни после… Так светит, когда самоубийца бензином себя обливает и чиркает спичкой. Тело трещит, выделяется существо его, и получается яркий свет. Но напрасно, как оказалось, напрасно… Слишком сроднился я с темнотой. Я впитал ее соки, полюбил ее пряность, дешевые ее открыточные виды углем по белой стенке. И, когда линии выводишь, уродливые черты, кажется, что светло, кажется, холодом греешься. Так это хрень все. Там всегда, по определению темно. А возле створки совсем светло, настоящий свет.

У б ы х о в. Пожалуй, и не найдут. Надо же нас – не подберут никогда…

С т р о г о в. Человек ты дорогой – представь, представь себе: Озираюсь на себя со стороны, вижу: стоит фигура, фантом стоит. Тень, одним словом, а не сам я. Тень… У фантома черные глаза и черные волосы, и намерения у него тоже черные. И черный он сам, поскольку жизнь его черна. И не бывает на ней проплешин и светлых пятен. Только всполохи. Гниль эту, дешевую декорацию разрываешь, а там темнота. А за открыткой еще хуже, ужаснее там. Там больные заразой, и сифилисом, и туберкулезом. Прокаженные там. Они накурились опиума в самодельной курильне с клееными обойчиками, жидкими самыми, что были в лотке, под столами. Они валялись там и ждали своего часа, пока их обкуренные подберут… Потом еще гнилозубые есть, и беззубые, и без намерений совсем, без желаний. Их изнутри проели, разорили изнутри. И теперь они, будто механизмы на опостылых заводах, вращают валы и передвигают большие ящики. И коробки, и бруттовые веса. Над этими, над ущербными, никогда не показываются светила, не играют гимны и не сыплются Откровения. И вот, я со стороны понял, со стороны почувствовал, что сам из их среды, из их колен, из их гнилых ртов… Явился, понимаешь, явился!

У б ы х о в. Потерянное. Опять не вернуть, про сон расскажи

С т р о г о в. Да, про сон. Свет оттуда, из ощутимого, едва пробивается ко мне. Понемногу, по капле… Точится, ржавеет слегка, едва прикасается… Он широкий и чистый. Как положено, как следует. А я виноватый будто в чем-то… Так нареченная моя стояла за дверью, когда я впервые ей изменил. Когда опиума попробовал, кокаина. Когда растер его по губам и ноздрям и вдыхал, долго, долго, безвылазно вдыхал… А с другой стороны, будто и не было никого… А там был… Там Коростель в рубашке в той новомодной был. А при нем служебник. Потертый и мятый весь. Как пожеванный, как из закусочной какой. Страницы были пережеваны, и заглотаны, и выплюнуты. Они пропитались его слюной, и уродством его, и бесстыдством. Коростель плевал на пальцы и разбирал страницы. На грязную бутылочную тару, на волочащиеся женские лифчики и трусы. Он брался за ветхую страницу и переворачивал ее пальцем. Страниц было много, они отползали от пальцев, тянулись резиновыми нательниками, усыпались манной крупой. Страницы… Коростель читал и гнусавил, гнусавил и читал. Его язык был прескверным, точно выдранным из неба. Коростель что-то бубнил и читал нараспев. Что-то про царствие неземное, и хоры, и планеты. Время от времени голос его пресекался, и он начинал все сначала. Я старался прислушаться, но слов было не разобрать. Одно можно было сказать точно: слова через некоторый промежуток повторялись по кругу. Одинаковые слова…

У б ы х о в. Коростель собственной персоной?

С т р о г о в. Да, с нечесаными патлами, наряженный, страшный. А наготове служебник. Я прислушался: у него получалось нарочито складно, правильно получалось. И тогда решил, что точно бы так не смог. Он ведь наученный был… Дверь будто приоткрылась пошире, и тут меня так озарило, осветило всего. Мне так ведь не хватало света, как и сейчас его не хватает. При такой освещенности можно было вдевать нитку в иголку, а после водить ею по нарисованным картинкам. По черным губам и черным подбородкам… И тогда они становились пунцового, загорелого цвета…

У б ы х о в. Ночью так только под близко подставленным фонарем.

С т р о г о в. И под свечой. И под пламенем зажигалки. Всполохи. Они дрожат над опущенными головами гнилозубых, шепчущих проклятия, осыпающих опиокурильню проклятиями…

У б ы х о в. От фонаря берется проплешина. И морщинистая шкура, и тронувшиеся идиоты. Не надо нам фонаря. Не надо лучше…

С т р о г о в. Я приблизился к этому содомиту и хотел что есть мочи залепить ему щелбана. Так, чтобы пепельница его дернулась и тут же рефлексивно откинулась назад. Так, чтобы он затрясся мелкой дрожью и выскочил за кордон. Но он обживал меня глазами, он меня ими мысленно имел. Ни слова, вообще ни единого слова. А у меня в ушах стоял звон, его гнус, лошадиная отрава. А потом Коростель развернулся и припечатал дверь перед моим носом. Окончательной печатью. У меня не осталось больше светильников и солнц. Одно только отчаяние. И понятие, что я теперь совершенно слеп, как крот. Что я до того прекрасно вижу, что могу смолотить девятку с двадцати метров, но все равно бесповоротно слеп. Ночью так темно, будто из огромного заварника вынули пакетик с чаем и, сжав его в горсть, выжали до последней монеты.

У б ы х о в. Как сегодня… Неясно, смутно, скоротечно. Когда прижимаешь кулаки к глазам, кажется, что впереди маячит выход. Выход на прямой дорожный указатель. Там мелькают буквы цвета спелого яблока. Указатель на такой пункт, где раздают в поводыри телок из шапито-шоу, а не горбунов и облезлых святош. Ты подлезаешь к ним под бок и начинаешь облапливать. Лапаешь все: выпученную от желания грудь, покатые плечи, чужие бедра… Оно только на час твое: согласно договору, согласно прейскуранту. После оно будет принадлежать другому, текущему слюной ублюдку. У такого течет отовсюду — из ширинки, из раскрытой от удушья пасти и небритой подмышки. У него течет из крана, из холодильника и дырявого носка. По будням и праздникам. По радостным и похоронным течет. Эта течка не прекращается. Она, как у ополоумевшей от случки уродины, перехлестывает через срамной сосуд, чтобы вылиться за предел и запачкать белую простыню и отстиранную кофточку.

Строгов ищет зацепочку на черном ящике-шаре. Непрочная оболочка раскрывается, показывается электронная начинка с дергающимся глазом. Через помехи пробиваются голоса.

- Когда ожидается посадка? Не укладываемся в график (Щелк)

- Видимость нулевая, повторяю – видимость нулевая. Посадка исключена (Щелк)

- Борт сто четырнадцатый, проверка показала – исходный прогноз по месту очень хороший. Повторяю – прогноз исключительный. Что происходит у вас (Щелк)

- Вам на земле, сидите, вам ни за что не поверить… Я перед мамой извиниться забыл. Мама, если кто услышит и передаст – навещай потом раз в неделю когда. Когда камнем стану, большим, рукотворным камнем… (Щелк)

Звук обрывается, запись кончилась. Крышка – хлоп! – и закрывается.

У б ы х о в. А мы там остались? Нам следует в этой жизни остаться.

С т р о г о в. Вынужденно идти. Верю, что мы заблудились. Нельзя же до бесконечности: покажись, хоть один небольшой подступ.

У б ы х о в. Возле кассы не выбрались, за зоной контроля. Как искусно нас раскидало – по крохам, по запчастям. Рейс был заправлен топливом – разогнался и остановить его невозможно.

С т р о г о в. Билеты были проверены персонально. Я занимал место согласно его положению. Почему на борту темно? Подсветка над местами? Не предусмотрена?

У б ы х о в. Зажигалку ищи. Поскорее. Там Северное рукой подать.

С т р о г о в. Нет у меня зажигалки. И не было никогда. Вдруг темнота возьмет да и курить попросит? Что мне тогда?

У б ы х о в. Когда ты ищешь, надежда какая-то есть. А без света погибнем ведь.

С т р о г о в. Так у себя поищи.

У б ы х о в. У меня только долги за бесцельно прожитое… За визит к парикмахеру и зубнику, а еще за то, что в бордель ночью ходил. Я вообще по ночам больше хожу… Там куча справок о том, что я вроде есть… Что дармоедничаю и сплю под кроватью, свесив копчик под потолок…

С т р о г о в (копошится). Тогда я.

У б ы х о в. Посмотри, будь добр. А то мне иногда так страшно становится, так страшно… Никогда так не было… Только как сейчас. Когда в трех соснах спотыкаешься, шагаешь по проспекту и не можешь найти дороги. Потому что ее там нет, и не было никогда…

С т р о г о в. Продолговатое что-то под руку. Длинное. Она будто…

У б ы х о в. Денис, пожалуйста, вытащи ее наружу, а? Вот ни разу тебя так не просил… Тут же подсвечивать надо, в этом клоповнике, в пыточной этой… Так надо светить, чтобы кожа пропахла паленым и скукожилась вся. Чтобы внутри запекло до приступа, чтоб Минотавр в селезенке издох.

С т р о г о в (вытаскивает зажигалку). Zippo. Бензин. Очищенный, залитый через трубку бензин. Он поднимается кверху и зачинает пламя.

У б ы х о в. Щелкает?

С т р о г о в. Кремний есть. Есть кремний. Не дождешься, сука. (Щелкает) Проскакивает. А может, порох ее кончился. Запас пресекся… (Щелкает) Она раньше отлично работала… Классно просто работала.

У б ы х о в. Еще пробуй. Погибаю ведь.

С т р о г о в (Щелкает). Она такая и есть. Не зажигается… Не зажигается… Нет искры… Искры во мне нету…

У б ы х о в. Денис, ну зажги, а? Нам идти надо, а впереди что-то чужое. Не мое и не твое. Там указатель где-то стоит, а от указателя идти уже можно, спокойно там.

С т р о г о в (щелкает). Сейчас, сейчас. Потерпи, вшивый выродок, личинка громадного слизня. Я зажгу ведь…

У б ы х о в. Мне надо очень… Денис, я не знаю, куда идти… Мы вот застряли здесь, на междурядье. Вокруг нас крутятся жернова, громадные жернова, а нас с тобой будто проворачивают в муку. Мука горька, мука дрянна, но из нее все равно пекут хлеба, и хлебцы, и пирожки. На панихиду нашу пекут. Я прошу тебя…

С т р о г о в (щелкает). Нет огня. Я тебе не Прометей, мать его. Хотя печень тоже выклевана.

У б ы х о в (хватается за голову, кричит). Ну, хочешь, я тебе дом свой подарю? Джип “Чероки”, усадьбу? Они на хрен ведь мне не нужны, когда огонечка впереди нету!

С т р о г о в. Не нужна мне твоя недвижимость. Пусть стены рухнут, и придавят тебя изнутри. Так, чтобы кровью весь изошел, блевотиной.

У б ы х о в. Сжалься же!

Строгов щелкает кремнем, светит тусклый огонек.

С т р о г о в. Скажи теперь хоть что-нибудь, закомплексованный болван!

У б ы х о в. Идти нужно, пока светит. Вот закончится свет, и идти никуда не нужно. И путь весь кончится. А покуда перед глазами стоит. И идти нужно, нужно идти…

С т р о г о в. Тогда бросаем погань.

Строгов и Убыхов снимаются с места и медленно идут. Их не видно совсем, так темно. Если бы не бледный отсвет зажигалки, казалось бы, что просто сгущается очеивдная тьма. Идут еще медленнее.

С т р о г о в (вдавливая палец в металлический рычажок). Неправильно мы будто идем. Без поводыря. Без подсказки. Так загнуться недолго.

У б ы х о в. Точно без поводыря. Я тащу свою неприглядную тушу сквозь обсидиановое стекло. Стекло замедляет шаг и пружинит стопу. Сильно пружинит.

С т р о г о в (машет светом). Говорить надо нечто.

У б ы х о в. Надо.

С т р о г о в. А я не помню, что именно. Потерял.

У б ы х о в. Надо вспомнить. Обязательно надо.

С т р о г о в. Господи! Помилуй нас, грешных ублюдков!

У б ы х о в. Помилуй нас! Слепнем по твоей милости.

С т р о г о в. На оборотней похожи.

У б ы х о в. Шерсть нечесаная. Прядями уж висит.

С т р о г о в. Слепну я. И темно. И зубами хочется вцепиться в пуповину. Чтобы событий ход изменить.

У б ы х о в. Говорить что-то надо.

С т р о г о в. Не помню, что надо. Хорошее надо. Так у меня хорошего и нет. Есть только расписка за долг. Карамель пожеванная в кармане есть. Крышка от бутылочного пива, выпитого позавчера. А больше нет ничего.

У б ы х о в. Нет ничего.

С т р о г о в. Ничего и нет.

У б ы х о в. Тогда кричи, что ищешь кого. Вдруг повезет, и найдешь.

С т р о г о в (вторит). И найдешь...

У б ы х о в. Пошли уже. Идти ведь надо… Вдруг остановимся? Сразу же остекленеем.

С т р о г о в. Пошли… Пошли… Пошли…

Идут.

С т р о г о в (жмет на рычажок, орет, что есть сил). Ищу человека! Человека ищу! Отзовитесь! Отзовитесь же!

Тихо.

С т р о г о в (светит). Человека ищу! Нету! Закончились! При мне последний выздох. Выщерился на пустую неприветливую темноту и в ящик сыграл.

У б ы х о в. Так и надо нам, навозным кучам. В западню попали, в ловушку. Где револьвер мой с синхронным взводом? Боек где? В пасть, в глотку засунуть, да так нажать, чтобы муть вся наружу.

С т р о г о в. Э, нет! Никуда ты не уйдешь, приятель. Все так шикарно расписано. Трефовый король тебе в колоду.

У б ы х о в. Тебе девятку черную за шиворот.

Гаснет свет.

С т р о г о в (спотыкается). Здесь труп его лежит. Единственного человека. Он долго болел — и мучительной ангиной, и кашлем, и рвотой. Его выворачивало на север, и на юг. Он брал пригоршнями, горстями железные, соленые гвозди и молча клал к себе в рот. А потом слышался забавный хруст. Это перекусывался телефонный провод через Ла-Манш, это клался в паровозную топку билет на позабытый маршрут.

У б ы х о в. Я пропал… Ты пропал… Я пропал…

Идут. Идут. Идут.

С т р о г о в (внезапно остановившись и озираясь вокруг). Где я? Где мы, черт тебя дери, ублюдок? Какой сукин сын проворачивает под нами большущее колесо? Кто вертит? Мы на одной посудине стоим, на одном блюде. И никуда не выйти, и никуда не суметь войти: ни в будни, ни в гости, ни в седую ночь. В ничто только, в расход.

У б ы х о в (еле волочит ноги). Не хочу! Не могу уже! Не в кайф мне! Остановиться бы, только остановиться. Остановиться… Я каждый раз мечтал: и когда ледяную крошку соскребал и клал за воротник, и по факту, и по настроению. А теперь иди оно все к черту, к черту иди!

С т р о г о в (скребет заросший подбородок). Как есть животное… Света мне дайте света… Я вам все прощу: убожество свое, упущенные года, пустоту-жизнь. Дайте только, дайте… (Смотрит на влипшую жирным пятном, в сальных прожилках государство-Луну и воет зверьем. Тоскливо воет. Убыхов присоединяется. Получается нечто среднее между обтачиванием ножа на станке и соразмерным скрипом открывающихся дверных петель.)

С другой стороны показывается Мерцалова. От страха она жует свои пальцы. Бормочет небылицы, вытягивается цаплей, вспоминает, сколько прожито и чего она сделала. И не сделала чего. И над всем пустота и чернь. Чернь берет Мерцалову и медленно пережевывает ее в своих огромных челюстях. Ладонь крепко сжата. Оберег будто – от сглаза, на хорошую будущность, на безрадостную будущность.

М е р ц а л о в а (разжимает ладонь, показывается тусклый свет). А потом я стала прощенной. Прощенной и безмятежной. И знала, куда идти, и знала, куда ступать. И указатель был в двух шагах всего, и крупными буквами на нем, как положено. И балка в прогалине, та, где промаслились шашлыки. Приезжие из собственных развалюх, без фонарей, с выскрипывающими дверями. И алкоголя много, и водка льется прямо в глаза. В мертвые, смотрящие никуда глаза. И чем больше выливается водки, тем они становятся чернее и брезгливей. И вот, когда бутыль уже ушла на холмы, они становятся чернее черного. Будто ежевика. И есть из них можно, и пост соблюдать. И подбирать ягоды как с блюда. И самому становиться блюдом.

Неподалеку раздается сдавленный вой. Вой по отдельности, сливающийся в унисон.

М е р ц а л о в а (поводит плечами). Мне в другую сторону надо. Я всегда ходила только по одной стороне, а теперь надо бы на изнанку. (Озирается, ищет, где звук. Воют где) Вот нечисть! Животные ведь. Животные. Они сначала Луну облизывают, перекусывают клыками, а потом человечины подавай. И горло теплое, где поживиться, и пульсирующую жилку. Перекусить… (Наклоняется, ворошит темноту, как ворошат угли. Прибирается) Зверье. И шерсть длиннее волоса, и остер коготь. Чтоб в сердце сразу… А еще им нравится расслушивать твои мысли… И звуки, звучание твое расслушивать… Вот только насытятся, разгребут немного. Набросанное разберут.

Где-то воют.

М е р ц а л о в а. Оторопь аж выстукивает. Они сильные, большие и голодные. Им бы свою безысходность утолить… (Воют ближе, и, кажется, приближаются неумолимо) Где оберег? Ни монеты, ни гвоздя. Не спасешься так. Оберег подавай. (Догорает спичка в руке, последняя спичка. Становится слишком темно) Как беспомощную овцу. Сгрызут. Зверье.

Мерцалова бросает огарок, притаптывает ногой. Воют.

Ме р ц а л о в а. Что же их так раздирает? Завшивели будто совсем. Паразиты, стало быть, стараются. Копошатся в мозгах.

Мерцалова перебирает коробок, ищет спичку. Нету. Вокруг темно. Она отбрасывает ставшую ненужной принадлежность и упрямо, наощупь, исподволь лезет вперед. С другой стороны тропы показываются Строгов и Убыхов.

С т р о г о в. Откуда наш род берется? Безнадежные и одинаковые, вас зачем-то изобретают. Просто вы кофемолки и зубные щетки с батарейками. Не ходите в аэропорт, я и сейчас не пошел! Верно, от переизбытка иллюзий. Правды нет никакой – истинно вами плюют в пространство обглоданного кирпича, пластикового волокна. Ничего не случится, ничего не произойдет. Вам мнится – священник помолился, и чудо произошло. Знак нежданный, очевидность для высшей силы. Меж тем на самом деле совсем ничего, ровным счетом ничего не происходит. Коростель не ведает ни рожна: он разбирается в замусоленных талмудах и акафистах так же, как кадровый офицер в плетении бисера и макраме. И вот ему платят сполна за обращение, обращение к Господу. А батюшка в торжественный миг вспоминает, что надо бы навестить знакомую бабенку и ощупать ее в некоторых местах в известной одному ему последовательности. Он слюнявит служебник, по обе руки прихожане с зажженными свечами. Позади хор разучивает славословие. Коростель прокручивает предстоящую интрижку, а у него под показушным нарядом дым коромыслом. Народ, много народу в приделе со свечками, и вокруг темнота. И чем ярче горит, тем темнее. И хлюпает, хлюпает из влагалища, когда суждено родиться тем, кто заменит нынешних держателей свечей. И мгла господствует, а священник читает похотливые тексты. В списках нет ни слова о вере, о просветлении и истинном пути; одни только стоны от соития, хруст выгнутого плеча, шуршащие простыни и смачные матерные ругательства. И все обрывки пустота, ибо их легион и миллион миллионов… Большой текст вечно разбивается на обрывки, и каждый волен услышать то, что желает услышать…

У б ы х о в (наклоняется и поднимает зажженную спичку). Она здесь была. Она отыскивала тропу и дорожный указатель. Но указатели отсюда неразличимы, как неразличимы и на них названия городов и поселков. И ткнешь в один, захочешь там оказаться, потому — целый мир, а резервы уже заняты, и ближайшая вакансия через сто лет. Во мгле пропадают указатели, пропадают фонари, пропадает жизнь… Тогда она и бросила последнюю имевшуюся спичку. Спичка догорала, а впереди ничего не было… Совсем ничего…

С т р о г о в. Но нам ведь непременно надо отыскать… Вдруг где-то горит и еще совсем не погасло. И всполохом, и догорает. Я-то уже давно… Употребился.

У б ы х о в. Говорю: ничего там нету. А спичка эта была последней, и после нее уже осиротел огонь, остался без ближайших родственников.

С т р о г о в (сдавливает Убыхову горло). Доставай давай. У тебя есть в запаснике, у тебя есть в кармане. Я свое уже все выжег. Твоя теперь очередь…

У б ы х о в (сипит). Отпусти, живоглот. У меня крови полно, только тебе не отдам. Проще канаву придорожную замарать.

С т р о г о в (давит). Нет здесь канав, и нет дорог. Нет правых и нет виноватых. Есть только маленький источник света. Ему гореть-то всего минуту. А потом темнота. И страшно.

У б ы х о в (высвобождается, трет кадык). Я думаю, нам нужно идти дальше.

С т р о г о в. Ты думаешь? Может, ты Капица до изобретения ядерной бомбы? Или Мичурин перед гибридизацией обрезанной вишневой ветки?

У б ы х о в. Не то. Нам нужно идти. Нельзя ведь стоять… Просто так стоять… Без причины. Должна быть весомая причина.

С т р о г о в. Если так считаешь… Можно попробовать. Пока еще можно пробовать…

Идут. Идут. Идут.

Действие 2

Что-то, похожее на то, где находятся. Где находятся и пытаются изобразить заинтересованность. Заинтересованность того, чем живут. Или просто, чтобы создать видимость. Рабочий стол. На столешнице навалены стопкой фотоальбомы. Их много, их очень, очень много. В кресле, укутанный пледом, сидит Высокий и Слепой. Глаза скрыты за затемненными очками. Он медленно достает фото из книжицы и ощупывает его пальцами. Только его ощупать нельзя потому, что оно плоское. Нет выпуклости и объема. Фотография засвечена, но Слепой этого не знает. На фото одно большое размытое пятно. Высокий и Слепой водит по нему костяшками, пытается воспринять.

В ы с о к и й и С л е п о й (медленно, по слогам). Это моя любимая фотография. На ней парижский Элизиум в близкой к совершенству форме. Финиковая пальма в кадке. Пластик розочками по обшивке. Странные люди, а следом Энн с полуобнаженной грудью. (откладывает фотографию, достает другую) Тут я с Ником и какой-то девицей. Девица удобно пристроилась и трется джинсами. У Ника расстегнут воротник. Перешалил, оторвалась пуговица. (откладывает фотографию, достает третью, такую же засвеченную) Здесь Ник стягивает с нее лифчик, а она прикусывает нижнюю губу. До крови. Я помню. И Ник помнит. Он не может не помнить. Обязан помнить. Потому как память — она не в глазах, она роется в голове. Я тогда очень много видел или почти совсем ничего не видел. Это исходя из того, как уметь смотреть. Смотреть надо долго и безысходно, делая заметки и зарисовки. Я теперь часто вожу карандашом оттого, что многого не вижу. Образы ведь — они в голове. (Кладет фотографию в альбом, альбом закрывает) Вокруг потемки неподдельные, а я беру бумагу и вывожу на ней каракули. Надо быть художником, надо всегда быть художником.

Пауза. Затем:

Марьям! Марьям, я обмочился опять. Притопай сюда своими легкими ножками.

Тишина.

Марьям! Я знаю, что ты там, и ждешь. Ждешь, когда я как следует сдохну. Когда прибраться здесь можно и мочу оттереть. Но у тебя ведь не выйдет ни рогатого, потому как я живу пока. И воняю. Марьям!

Тишина.

Пойди сюда, бестолочь! Пойди сюда, тварь! Я ткну тебя в теплую лужицу и буду держать очень долго, так долго, чтобы ты позеленела вся, коркой порылась. Окороком. Вникаешь?

Тишина. Тишина. Тишина.

Марьям, ну проникнись! У меня нет глаз, у меня давно нет глаз, и все, что от них осталось — это две большущие впадины, иссохшие, бесполезные, ничего не говорящие глаза. Марьям!

Откуда-то из ванной появляется сиделка. Она пропахла мылом и порошком. Несет что-то, похожее на марлю.

В ы с о к и й и С л е п о й (кричит). Марьям, это ты! И не говори даже, что не ты! О тебя пахнет керосином, бензином и креозотом. Тобой пропитывали шпалы, по которым электрички ходят. Электричества нету, а электрички ходят!

С и д е л к а. Ты чего разорался, неприкаянный? Чего тебе неймется? Видишь, занята я. Трусы твои испорченные стираю.

В ы с о к и й и С л е п о й (ворочается в кресле). Не так стираешь. Их на голове твоей стирать надо. Тогда чище будут.

С и д е л к а. И нечего на фотографии свои смотреть. Они все смазанные до одной. А то уткнешься в них, жизнь прошлую ищешь, а ее уже давно и след простыл. (Подает марлю) Это под себя, чтобы без происшествий. Чтобы спокойно было.

В ы с о к и й и С л е п о й (поворачивается). Где ты со своей марлей была, когда у меня перед глазами стоял стеной туман? Когда в кромешной тьме передо мной гады ползали? Когда язык заплетался, и некому было его к груди приколоть, как галстуки прикалывают? Где же ты была?

Сиделка поднимается и уходит в ванную.

В ы с о к и й и С л е п о й. Нет, ты расскажи. Ты расскажи, почем лихо. Нет, я сам тебе расскажу. Умою. Без предисловий. Без преамбул всяких. Хочешь? Хочешь, объясню, как мне было паршиво, как на молоко дул, а оно водкой становилось, невкусной, горячей водкой? Этого хочешь?

С и д е л к а (из ванной). Бесполезно. Я тебя не слышу.

В ы с о к и й и С л е п о й. Зато я тебя слышу отчетливо. Когда органа одного не хватает, его другой покрывает с избытком. Потому и слышу.

С и д е л к а. У меня стенка кирпичная, гладкая и отшлифованная. Через нее не проникают звуки.

В ы с о к и й и С л е п о й. Так разрушь и постели кирпичи себе под ноги. Получится дивная дорожка. Марьям!

С и д е л к а. Ну, чего тебе еще?

В ы с о к и й и С л е п о й. А ты за меня такого бы замуж пошла? За увечного и калеку? Пошла бы, а? Это же сплошное веселье: вместе на ступеньках спотыкаться, продвигаться мимо фонаря и не видеть фонарь.

С и д е л к а (шлепает бельем). С увечьем можно… Как-нибудь.

В ы с о к и й и С л е п о й. Можно, да? Я сейчас на балкон попытаюсь — будешь меня ловить? (Смеется, пока не становится слишком горько. Горечь заполняет его изнутри, как глина терракотовую плошку. До краев заполняет. Вывернуть бы куда – да невозможно).

С и д е л к а (шелестит). В самом деле. Угомонись.

В ы с о к и й и С л е п о й. Угомониться? В паству податься? К бездомным? Так бездомным лучше — у них жилья только нету, а у меня нет жизни, ее будто заменил кто. На чернильную пластинку.

С и д е л к а. Брошу. Белье твое брошу. Тебя брошу. Никчемный, ни на что не способный слюнтяй.

В ы с о к и й и С л е п о й. Совсем оставишь, окончательно?

С и д е л к а. И не пожалею нисколечко.

Высокий и Слепой медленно поднимается с кресла. Берет со стола конверт, крадется еле-еле.

Вы с о к и й и С л е п о й. Ты здесь? Достаточно далеко?

С и д е л к а. Дальше некуда.

В ы с о к и й и С л е п о й (щупает пространство). Вот и хорошо. Замечательно просто.

С и д е л к а (машет на него рукой). Пошел бы ты куда, а?

Вы с о к и й и С л е п о й. Э, нет! Мне гонорар твой требуется отдать. Держи, откуда ты там. Здесь за три недели последние.

С и де л к а (смущенно). Ловить?

В ы с о к и й и С л е п о й (крепко сжимает конверт). Только вплотную подойти. Подойти и получить, что причитается. Что велено.

С и д е л к а. Подавись ты своей зарплатой. Руки от тебя трясутся, кошмары по ночам снятся.

В ы с о к и й и С л е п о й (тянет конверт). Страшные хоть?

С и де л к а. Ужасные. У меня сестра младшая, Дианочкой зовут. На самолет решила. По творческому ремеслу. Художником.

Вы с о к и й и С л е п о й (согласно). Правильно. Художник при любом раскладе должен оставаться художником.

С и д е л к а. Правильно-то правильно, да переживаю я за нее с лихвой. Самолеты — они слишком уж большие. Имеют свойство падать.

В ы с о к и й и С л е п о й. Нормально все будет. Прекрасно почти.

С и д е л к а (качает головой). А я не верю. Никогда прежде не верила, а теперь и подавно. Что там с ней станет? Железо свистящей стрелой — оно ведь так высоко. И ни контроля над ним, ни присмотра. Само по себе. Само по себе прозябает.

В ы с о к и й и С л е п о й. Забудь ты. Забудь. Зарплату хочешь? С добавкою… Тут вот много, много как. Ты уже давно столько не взвешивала. Хочешь взвесить?

С и д е л к а. Да ну тебя. Заладил одно, как на именины: соль да соль. Я к тебе как к знакомому…

В ы с о к и й и С л е п о й. Кто же, как не знакомый. Не безмолвный же столб. Тоже смущаться могу.

С и д е л к а. Можешь? Ничего ты уже не можешь.

В ы с о к и й и С л е п о й (протягивает конверт еще раз). Лишние тебе будто деньги. Скуксилась. А они вот, в метре всего…

С и д е л к а. Врешь, не дашь ведь. Вообще не дашь. Ведь знаю.

В ы с о к и й и С л е п о й. Откуда знаешь? На лбу прочитала? Сама говорила: сестре надо. На то, на се, на переводную бумагу. Так купи. (Протягивает конверт в последний раз. Сиделка подходит ближе, Высокий и Слепой хватает ее за талию).

С и д е л к а (борется). В состоянии, происходит то что! За дензнаки меня разменять! Глаза раскрой!

В ы с о к и й и С л е п о й (обнимает еще крепче). Э, нет! Не договаривались так! На фотографиях ничего похожего нет. Там только тисканья, обжимания и все такое.

С и д е л к а (смирившись). Все одно. Самолеты падают. А такие, как ты, усугубляют только. С очередной затяжки. Бери свое, получай удовольствие.

В ы с о к и й и С л е п о й (отпускает, дает деньги). Ладно, угомонись. Это просто проверка была. Вдруг ты такая. А мне точно надо знать…

С и де л к а. Первым классом когда-нибудь летал?

Вы с о к и й и С л е п о й. Летал, пока глаза из орбит не вылезли. Теперь не до того. Теперь воюю больше. С самим собой. Проигрываю пока. Крупно очень.

С и д е л к а. Ты в кровать сейчас. Я постелю. И грелку положу самую теплую. Чтобы оттаяло.

В ы с о к и й и С л е п о й. Глупое ты создание. Обыкновенное. Хоть бы придумала что-нибудь новое. А то каждый день один и тот же ритуал. Отвратительно аж. (Медленно разворачивается и идет к себе в комнату. Сиделка торопливо рвет конверт и пересчитывает купюры, затем удовлетворенно прячет их в декольте) Нет, на фотографиях не так. Там старина Ник с отличной шевелюрой. И глаза у него без единой червоточины, даром, что сияют. Эх, где уж понять некоторым. Замечательные, замечательные фотографии. (Усаживается в комнате, ощупывает фотоальбомы, раскрывает первый попавшийся и достает из него фотографию. На ней одно большое белесое пятно).

Действие 3

Салон самолета. Лайнер уже некоторое время летит согласно заданному курсу. В одной из частей корпуса стоят рядом два кресла. По левую сторону сидит Строгов, по правую – Диана.

С т р о г о в (взбалтывает коктейль, подхватывает трубочку, протяжно пьет, затем). А все-таки надо бы познакомиться. А то полчаса в процессе, а еще ни на йоту к пониманию. Меня Денис. Денис Строгов.

Д и а н а. А я Диана. Диана просто…

С т р о г о в (продолжает отпивать коктейль). Это вовремя.

Ди а н а. Что вовремя?

С т р о г о в. Познакомились вовремя. А то некоторые порой затягивают искусственно. А оно и не надо. А оно и незачем. А некоторые вот так и не знакомятся. Совсем. Дескать, не надо. Дескать, потом как-нибудь. А потом уже поздно. Строгов я.

Д и а н а (смотрит на него недоуменно). Я так и поняла. Вы часто летаете самолетами?

С т р о г о в (недоуменно смотрит на нее). Самолетами? Почти никогда.

Д и а н а. И не боитесь?

С т р о г о в. Себя надо бояться. Самолета-то что?

Ди а н а (ерзает локтем по подлокотнику). А я вот опасаюсь иногда. Мало ли чего может случиться. А оно как-то не к добру, напрасно будет.

С т р о г о в. Все напрасно. И летите вы напрасно, и приземляетесь тоже напрасно.

Д и а н а. Нет, не так. Надо в хорошее во что-то верить, в светлое. Вы верите в светлое?

С т р о г о в. Верю.

Д и а н а. Во что?

С т р о г о в. В то, что не приземлюсь.

Д и а н а. И какой в этом может быть смысл?

С т р о г о в. Никакого. Потому и светлое.

В проходе появляется стюардесса с подносом и тележкой. На подносе напитки, салфетки. Там же лежит точеный круглый предмет. По его сфере знаки и надписи. Клинопись – расшифровать нельзя. Строгов берет предмет и прикладывает к голове. К мозжечку, дальше – к шишечке на затылке. Оттуда нечто неясное – сигнал какой-то. Строгов берет шар в руки, возносит его вверх и преломляет надвое. Шар раскрывается, от него исходит сияние. Горит лампочка, зреет большущий глаз. Он как вишня, поспевшая на снегу. Невероятное что-то. Строгов поворачивает лампу на пассажиров, на Диану, на стюардессу. Глаз нервно дергается, смаргивает, истекает электричеством.

С т р о г о в (пластмассовым голосом, весь меняется внешне). Мне больно. Очень-очень больно. Следить за вами неприятно, изучать ваши вещества, слюни, выделения. Это вы пляшите, это вы танцуете, это ломаете понарошку ключицу, это делаете минет, это радуетесь солнцу, это создаете Циклон Б. У меня один глаз, одна линза, но через нее можно обозреть… Падение через 7 ноль 15. Координаты – ту-ту-ту западной широты, ту-ту-ту восточной долготы. Угол падения по Гринвичу… Абсолютный уклон… Смятый корпус обнаружат… В моем присутствии.

Предмет складывается в единое целое, крышка закрывается, сияние исчезает.

С т ю а р д е с с а (обращается к пассажирам самолета, как ни в чем не бывало). Впервые вы у нас? Кока-кола?

С т р о г о в. Не надо. В ней пузырьков слишком много.

С т ю а р д е с с а. Оранж?

С т р о г о в. Оскомина потом на зубах.

С т юа р д е с с а. Еще коктейль?

С т р о г о в. От этого тошнит. Одно перед мессой не напьешься.

Стюардесса неопределенно взмахивает плечами. Строгов ставит бокал на поднос.

С т р о г о в (обращается к Диане). Вам, может, чего?

Д и а н а. Спасибо, я не жажду.

С т р о г о в. Определенно, это правильно.

Ди а н а. Что правильно?

С т р о г о в. Для будущего.

Стюардесса хмыкает и, покачивая бедрами, продвигается дальше.

Д и а н а. Я иногда не пойму, что вы имеете в виду.

Строгов вместо ответа выкладывает черный ящик сферу с полустертым боком.

Д и а н а (тянет руку). Что это за невзрачность такая?

С т р о г о в. Будем сейчас спрашивать, где приземляться. В странах Содружества? На Марсовом поле?

Д и а н а. Неужели выбирать можно? Куда назначено будто, туда и лететь.

С т р о г о в. Проверяющим буду. В билете проставлено – не совпадает. До нас пассажиры летали, после нас тоже… Понять невероятно трудно. Взвесь мутная видимость закрывает.

Д и а н а. Мне бы в наше тихое место на окраине. Убрано слегка занавесками, сделано чисто. Если садятся туда, проставьте по окончании рейса. Рейсовый свой подам… В кармашке он спрятался.

С т р о г о в. Пропал он у вас. Вчерашним числом.

Д и а н а. Как пропал? Надо… Действительно.

Строгов катит сферу в теплые, чуть влажные ладони. Рвет с нее оболочку, помогает себе зубами. Это вроде та же фольга, очень тонюсенькая и непрочная. Под фольгой материки, океаны, проливы, города, страны, возвышенности, холмы, долины, берега, топи, радиорубки, метеостанции, колонны, памятники, рощицы, одиночно стоящие столбы, попадаются и те, которые с фонарями. Строгов медленно продвигается промеж сидениями, шарик из маленького становится невероятно огромным. Он сваливается с ладоней и погребает под собой салон самолета, ничтожный алюминий и пластиковую обшивку, избавляется от этого наносного так, как бабочка избавляется от тесного для нее кокона. Из шара растет и ширится гул: рассыпной вал, грохот сваебура и покачивание тележки в отвале с рудой, пенистое шуршание пакета с молоком, переливаемого в кружку, лязг сматываемой колючей проволоки, пистолетный выстрел, оборванный крик, полосный шум на средних частотах в приемнике, далее это скрип качелей, незанятых поутру, писк разохотившегося комара, причмокивание губы, прижавшейся к нужной щеке. Строгов прижимает указательным пальцем мочку уха. Издаваемый шум растет и ширится – по сваям бьет молот, звенит металл, рокочет тяжелый трактор, дрожит сопло ракетного двигателя. Строгов едва шевелится, настолько он разавлен и уничтожен произошедшим. Сферу берет для себя Диана – и вот это уже круглый пузырек с симпатическими духами и синим влажным колпачком. Диана брызгает его себе немного как положено – за шею и на запястья немного, взбегает куда-то вверх, торопится, спотыкается ненароком. Оглядывается, видит, что Строгов остался позади, зовет его за собой.

Действие 4

Пристенок. Ничего не видно, темень, хоть коли оба глаза. Зато горят свечи. Много свечей, слышно голос причетника, но не видно его. Видно только три фигуры на переднем плане. Одна принадлежит священнику: одет он в вещи сводного кроя – современные и элегантные. Узнать его можно только по большому кресту на шее. Далее располагается Высокий и Слепой в солнцезащитных очках, с краю безутешная Сиделка.

С в я щ е н н и к (досадливо перелистывает страницы). Вот подумай ты, да. Вот ни строчки не вижу. Электричество выключили в церкви, линию восстанавливают. Трансформатор старый, накрылся совсем. Менять надо…

С и де л к а (воет в голос). Там сестричка моя летела, Дианочка!

Го л о с п р и ч е т н и к а. А обойдись ты с ними ласково, как тебе одному свойственно. Ибо не все одно, где голову положити: в смраде или в раю, озаренном светом. Не одно…

С и д е л к а. Дианочка летела… Собиралась долго. Краски укладывала, холст. Далеко добираться, тысячи километров…

С в я щ е н н и к. Хоть бы букву мне какую… А то ведь пятна только… Сгустки... Линии непонятные. Я и раньше их не сильно понимал…

С и д е л к а. Даже останков не нашли. И обломки. И лайнер. Ничего. Вообще ничего.

Г о л о с п р и ч е т н и к а. Да не суди строго уж слишком: плетью с любовью по спине да по бедрам. Чтобы знали милость великую, божественную доброту.

С в я щ е н н и к. В другой раз скажу. Когда высветится…

С и д е л к а (всхлипывает). Мне в другой раз не надо. Мне сейчас надо. Пока не остыла еще.

В ы с о к и й и С л е п о й (кладет руку на плечо сиделки). Пойдем уже. У пастыря иные заботы. Да, зовут вас как, батюшка?

С в я щ е н н и к (приосаниваясь). Коростелем и зовут. Великим страстотерпцем, блюстителем высочайшего провидения. Заслужил за заботу.

Г о л о с п р и ч е т н и к а. А хотя и был он уродом изнутри, рассыпающейся в прах вазой для ночных отправлений, но и этого прости…

С в я щ е н н и к. Стольких уже помянул, стольких… Сосчитать невозможно…

С и д е л к а. И здоровых тоже? С руками, с ногами, с головой, способных двигаться, воспринимать, удивляться и производить удивление?

С в я щ е н н и к. Всех. Всех надо. Каждого. А ну как ни помяни: ведь приснится потом, среди ночи, в зверском обличии. И начнет терзать, мучить, в душу красться. А у меня нету, ничего нету.

С и де л к а. Будьте ж вы прокляты! Прочтите, наконец, отходную!

В ы с о к и й и С л е п о й. Нельзя читать отходную, потому как не знаем, в каком они сейчас состоянии, и есть ли вообще. И стоит ли их поминать или не поминать вовсе.

С в я щ е н н и к (листает служебник). Вот не видно ни одной буквы. Хоть одну бы какую, самую неказистую, а то и той не видно.

В ы с о к и й и С л е п о й. Дайте, я взгляну.

С в я щ е н н и к (поразившись). Так ты ведь слепой.

В ы с о к и й и С л е п о й. Да уж никак не больше вашего, святой отец. (Снимает очки, старается сощурить невидящие глаза, фокусируется. Цитирует по слогам).

Рождество Твое, Христе Боже наш,

возсия мирови свет разума,

в нем бо звездам служащии звездою оучахуся

Тебе кланятися Солнцу Правды

и Тебе ведети с высоты востока:

Господи, слава Тебе.

Так и думал. Тропарь здесь на странице. Его читать и надо.

С в я щ е н н и к. Какой там тропарь. Мудришь. Если я с опытом своим ни запятой не различу, куда уж тебе.

В ы с о к и й и С л е п о й (еще раз снимает очки, чтобы удостовериться). Как есть тропарь. Про явление в народ сына Божьего.

С и д е л к а (слегка приободрившись). Сейчас же читайте.

С в я щ е н н и к (протестует). Сказал же: не моя грамота.

С и де л к а. Тогда свою грамоту читай.

С в я щ е н н и к. Свою не придумали. Говорил разве. Даже апострофы с нее – потерянные за непослушание.

С и д е л к а. Есть какая взамен? Кривая даже – и та пригодится.

Г о л о с п р и ч е т н и к а (торжественно). Как есть пыль под ногами. Ни устремлений у тебя собственных, ни правды. Лишь по уведомлению свыше, по приказанию. Приказание поступит: и завертишься, и закрутишься, и пойдешь ходуном. Как есть раб: раб из рабов.

Священник покидает заповедные пределы. В бронзовой чаше, в ее пустоте расположилась потертая с левого бока сфера. Символы есть на ней, но после встряски они покрылись царапинами и отблеском. Священник стучит по ее недрам. После малого ожидания раздается ответный стук. Услышав этот стук, он складывает молитвенно ладони.

С в я щ е н н и к. Холодно. За стеклом минус пятьдесят три. Когда иллюминат как следует оттаивает, я взираю на наружную оболочку, протянувшуюся на километры вокруг. Я девушка, та, что вверху, на облаке. Жаль, нет сейчас при мне пастели, с ее помощью можно нарисовать выгоревшую тропу, а по ней человечки до темноты ходят. Как вам свернуть до Северного? Смешные, два пальца вам не клади. Откуда я знаю? На облаке высоко. Поселки тут обозначены, но они из топленого кварца и марева. Нам велят заселяться, подождать, рухнет пока на землю. Облако – благодать, паспорта, прописка – завали его снегом. Сестра, успокойся, чего – знаешь, ты стоять надо мной не смей. На практику скоро мне, да. Будет у нас по фломастеру – черного цвета – разбитые надежды, наказание за проступки, глаза нараспашку – и приставлять линию к линии, целый мир из этого состоит. Рейсовый наш разобьется, и я перестану. А вот если продлиться чуть-чуть, то можно? Для аварии есть самописцы? Пожалуй, что есть. Спасительные круги – оказаться бы мне в одном. Стоит ему принять меня – крышка захлопнется.

С и д е л к а. Это что? Что же вы такое сейчас произносили?

С в я щ е н н и к. Было сказано – передать. Действительно – чего у иконостаса стоите? По домам пора.

В ы с о к и й и С л е п о й (держит сиделку за руку). Пойдем. И вправду ведь пора. Не ко времени мы, совершенно не ко времени.

С и д е л к а (желает остаться). Это ведь не церковь никакая! Нет! Сектантский притон. Они новообращенных в заблуждение только вводят, в непростительный грех.

В ы с о к и й и С л е п о й (тянет сильнее). Не ко двору, не к памяти. Видишь, электричества нет совсем. Свет погас совершенно.

С и д е л к а (в голос). Так там, на крылатой машине Дианочка осталась с мольбертом. Она и теперь сидит и рисует там. А вдруг карандаши закончатся? А затирка? А пастельные тона? Как подкрашивать будет?

В ы с о к и й и С л е п о й. Для начала необходимо начать идти, а уж там будет ясно. Изобретем что-нибудь. Не впервые. Главное, под фонарем, к свету поближе. А там, как дома окажемся, я тебе фотографию свою любимую, ту, которую ты терпеть не можешь, ту, что надоела тебе жутко, опять покажу. Надо только найти ее в большущей стопке. Там много ненужных лежит фотографий: взгромоздились ворохом, бесцельной стопой — так вот попробуй теперь разбери. Но мне не привыкать… Там Ник запечатлен в лучшем своем виде: с помятым воротником, на котором след от губной помады и оторванной верхней пуговицей… Такая фотография замечательная, такая замечательная…

Читает причетник. Священник листает служебную книгу, не в силах разобрать ни единого слова из написанного. Смутные очертания прихожан. Горят свечи.

Эпилог

Самолет не долетел до места назначения. Сколько именно сказать сложно. Самый крупный обломок – это часть крыла. Он загадочным образом остался неоплавленным. Жертва катастрофы – молодая совсем Диана. Она застыла на боку. Привычное многим выражение отрешенности и забыться. Вот уже нет больше ничего. Как она, что она – неизвестно. У самолета оторвано напрочь крыло, крепкое пластинчатое крыло. До рейса оно было упругим, а потом незадача, оторвалось напрочь. Элемент ловко скроенной конструкции. Был самолет – не стало самолета, он превратился в груду искореженного металлолома. И Диана по праву этой груде принадлежит. Прямая ее линия, нисходящий потомок. Цветочков бы положить – да не нужно, завяли до того, как случилось. Шапку бы снять, прочитать чего – а читать-то ведь никто и не умеет. Вот беда, беда огромная. Задержаться некому. Всполохи.


Затемнение.

Занавес

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Андрей Бикетов

Родился в 1985 г. Публиковался в журналах “Новый ренессанс”, “Голос эпохи”, “Клаузура”, “Сетевая словесность”, “Региональная Россия”. Финалист драматургического Конкурса конкурсов 2013 (“�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДВИЖЕНИЕ (Драматургия), 170
СОГЛАСНО ТРОПАРЮ. (Драматургия), 139
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru