Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Ирина Сурнина

г. Москва

ГОСЫ

Повесть

1.Тропарёво

Вика шлёпнула комара, что чувствительно вцепился в плечо. Даже через кофту прокусывают – во, наглые! В лесу тяжело, душно темнело после целого дня жары. С темнотой прибывали комары, будто её живые духи. Они вроде лениво и безразлично плавали в воздухе, но вдруг становилось резко больно то в одном месте, то в другом. Нет, всё, хватит – пора уходить! Какая-то птица тревожно протяжно проквирикала, пролетая. Умеют они нагнетать, тоска что ль у них или язык такой? Вот, что значит, в городе выросла – вряд ли и узнает, кто пролетел. Да и всё почти вокруг росло без названий. Брать что ли справочник? И в каком же справочнике объяснят, что за птица, где-то близко выделывающая «кш-ч-ч-ч-ч-ч»? Её и не найти, не то, что посадить и рассмотреть, сравнивая с картинкой. Птицы проносятся, вечно какие-то испуганные, оставляя только качающийся веточки, ветерок от крыльев и тревогу.

Лесом назвать это место нельзя было – так, лесок, исхоженный, израненный тропами (и назвали-то Тропарёво!), но всё ж был он спасением от тяжкой, наступавшей со всех сторон, будто вырастающей из земли Москвы. То спортсмен пробежит, задыхаясь: «х-х-х!», то собак выведут и кричат потом на весь лес: «Иди сюда! Кому сказала! Ах, ты, дрянь!», то парочки, то одиночки… Каждый день. Но даже и в таком виде лесок живил. Идёшь-идёшь – вроде самая посредственная зелень перед глазами, а глядишь, метров через двести и злость куда-то отдаляется, и обида. Вроде и не с тобой всё было, а так, с кем-то. А потом вдруг снова всклокочет – нет, ну почему со мной? И хочется жаловаться высоким темнеющим берёзам, а лучше осинам – у них листья в сухоту шумят дождём.

На выходе из леса Вика чуть не столкнулась с двумя ментами. Один в фуражке, что резко наплыла откуда-то прямо из ветвей, по которым Вика бесцельно блуждала глазами, другой поплотней, вспотевший – без. Тот, что без, цепко, подозрительно осмотрел, так что Вика напряглась, ещё больше сделала вид, что просто себе гуляет, и они прошли. Стало противно. Ищут что ли кого? Ходят… И что так смотреть? Где надо, так их и следа нет.

На асфальте кот, вытянув ногу лениво её вылизывал. Всё вокруг так мирно, никому и дела нет – хоть умри, даже кот не шелохнётся. Может, отбежит пугливо в сторонку и будет продолжать вылизываться. Как, впрочем, и Вика – столько всего случилось, а идёт, глазеет на травку, птичек. Ничего. Но навязчивая мысль снова лезла – как такое могло случиться с ней? И история эта вдруг вспомнилась, как вспоминается то, о чём уже и не думаешь, а оно живое и даже мучительное, просто прикрытое, как земля прошлогодними листьями.

2. Страх

Нет, Вика, конечно, не хотела заваливать госы. Но было как-то тревожно, будто тёмное какое предчувствие томило накануне. Материал рассыпался полисточно, не желая укладываться, мешал сосед с шестого что ли этажа, у которого гремел металл, томила ранняя с утра жара.

- Ну, можешь ты что-нибудь сделать, завтра же госы! – чуть не кричала Вика мужу, сама не веря в реальность завтра. Он, одевшись, неохотно спустился вниз. Музыка притихла, будто её заложили подушками, а потом и вовсе пропала – стало подозрительно тихо, словно Вика оглохла. Она представила, как, наверное, смутился длинноволосый парень, что ходит всегда в тяжёлых ботинках, кожаных штанах, иногда провозит в лифте девушек – и всё это с равномерно-потусторонним взглядом, - и стало жаль соседа. Господи, как противно всё. Хотелось плакать. Вика нервничала, и понимала, что дело совсем не в соседе: просто она испугалась, испугалась месяц примерно назад, когда поняла по объёму чужих шпаргалок, что совсем не представляла размеры опасности и мирно пробездельничала последний решающий год, а вернее, прописала в своё удовольствие стихи, располагая их в дипломе и так и эдак, без конца обсуждая на семинарах, так что руководитель уже боялся её появления – опять попросит обсудить.

Испуг пришёл, когда деловитые девчонки-однокурсницы, работающие в другой жизни по офисам, метали в библиотеке пачки копий-шпаргалок. С ней тоже дружески поделились. Пришло какое-то родство, сплочение перед опасностью, которого не было все эти годы. От объёма у Вики пробегал противный внутренний холодок. И тут Лина, высокая статная женщина, которой так не шёл испуг, вдруг пробормотала:

- Хоть бы на тройку сдать!

Странно, на все вопросы даже самые трудные, которые девчонки задавали друг другу, Вика называла ответы, но стало неспокойно. Девочки не знали иногда самого простого: когда родился Пушкин, в каком году написано «Горе от ума», но почему-то у Вики стало щекотать во рту от страха. Теперь-то Вика знала, что страх заразен, как болезнь, как сумасшествие! Если б она тогда не говорила с ними!

- Тебе-то что, ты всё знаешь! – бросила Наташка с её семинара, но Вике передался Линин животный страх, вроде и знает, а… Не надо было вообще тогда с ними общаться – сдала бы спокойно. Та же Лина не то, что на тройку, хорошо и отлично наполучала.

Можно было конечно попытаться что-то судорожно сделать, как-то спастись, но мешал страх. И Вика отступилась от спасительной привычной самоуверенности, нередко выручавшей. В первый и решающий гос входила вся литература – от древности до современных авторов, ещё спокойно проживающих и что-нибудь творящих, будь они неладны! И ещё стилистика с витиеватыми уклончивыми фразами учебника и таким же непростым педагогом. Вика вспомнила, как трижды переписывала курсовую по ней, педагог, нестарый ещё мужчина и незлой вроде, объяснял терпеливо её явные и неявные ошибки. Вика переписывала, и всё повторялось: педагог находил какие-нибудь неточности, неверно или как-то не вовсе правильно истолкованные понятия или, например, некорректность в списке литературы: сначала нужно фамилию выставлять, а потом имя и т.д. Вика уже боялась его не хуже людоеда, постепенно даже походка стала какая-то косоватая, и писать стало просто страшно. Измученная вконец она сидела с заплывшими от слёз глазами между этажами института, в широком окне вечерело, никого не было…

- Ты что здесь делаешь? – спросил проходивший мимо руководитель её семинара.

- Я?.. Не могу сдать курсовую по стилистике…

3. ГОС

И вот первый гос.

Солнце с утра сразу хорошо разогрелось и лупило по всему. Господи, откуда в нём столько силы? Вика до последнего учила дома, вертя страницы и что-то судорожно записывая на листочки. Муж нервничал:

- Ты опоздаешь! Хватит!

Даже когда ел и одевался, эти слова, чувствовалось, ворочались в нём немым укором. Уходя, ещё раз в дверях пронудил:

- Уже двенадцать часов!

Нет, конечно, он был прав. Он был прав всегда – это и раздражало. Двенадцать, так двенадцать, - подумалось с привычной беззаботностью. Сейчас оденусь, поем да и поеду. Не объяснять же, что просто не хочу толкаться в толпе однокурсников, которые бы только заряжали липким до холодных пальцев и щекотной дрожи страхом, но и пропустить бы ни за что вперёд не пропустили.

За годы учёбы Вика их так толком и не разглядела – встречались-то в основном на сессиях в таких вот очередях. Вроде и неплохие, однокурсники состояли из спаянных отдельных группок, и за одним подтягивалась вся группка, судорожно похохатывая друг с другом, уткнувшись в учебники и не замечая тебя, будто ты прозрачная. За одной группкой – следующая и так далее. Вика как-то не вошла ни в какую из них и сдавала почти последней, когда в коридоре оставался холодок, раскиданные бумажки и пустота.

Вика кое-как дошагала до института с гружёной учебниками сумкой: тёрло ногу, одежда от жары противно прилипала. Прошла наверх. Экзамен окончился. Как, за три всего часа?.. Она же помнила, что всегда тянулся пять-шесть. Однокурсники толпились в ожидании оценок.

- Викуль, иди, может, ещё примут, - отделилась от них рыженькая тонкая Саша. – Иди, иди! – подбадривала.

Вика неуверенно вошла. Преподаватели, до того переговаривавшиеся друг с другом за длинным столом, замолчали. Когда Вика сбивчиво изъяснилась, кто-то отчётливо произнёс:

- Вам уже поставлено два.

- Послушайте, может быть, пусть ответит? – вдруг вступился Камнев, преподававший 18 век и занимавший роскошный кабинетик, где родился в своё время Герцен.

- Да, коллеги, пусть без подготовки, - взволнованно подхватила Марина Васильевна по истории языка.

Недовольно погудев, коллеги, согласились. Вика подошла к столу с разложенными веером продолговатыми листочками бумаги и как в холодную воду ухнув, вытянула один. Трясущимися руками перевернула и… выдохнула облегчённо: билет был знаком! Причём, все три вопроса. К Вике вернулась привычная самонадеянность, и она начала бодренько проговаривать первый вопрос Камневу, время от времени ловя его реакцию. Но чем больше она говорила, тем почему-то меньше был доволен Камнев. Как? Она же определённо пересказывала ему его учебник, сбивчивый и волнистый, читанный только что утром! Даже страницу ту помнила на вид…

- Так, так, а какие ещё военные оды вы знаете? - почему-то недовольно спросил Камнев.

Вика стала быстренько их перечислять – конечно, она их знает.

- А невоенные?

- «Девушки», «Весна», про птичку, - почему-то неуверенно, тише, и как-то сразу глупо забыв её название, проговорила Вика. Весь стол слушал в мёртвой тишине, и за этой тишиной Вика уже слышала и странное удовлетворение Леокадии Антоновны, завзаочкой, и недоумение пожилого Леонида Андреевича по современке… Вообще тишины на госах не бывает – сдают ведь по двое-трое одновременно, каждый у своей части стола, а тут сразу все навалились на одну! Вика зачем-то начала вспоминать пересохшим голосом слова оды:

Поймали птичку голосисту,

И ну сжимать её рукой,

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: «Пой птичка, пой», - закончила совсем тихо.


- Ну что ж, давайте зачётку, три мы Вам поставим, - подбил итог Камнев.


4. Протест

Вика похолодела – как, три? Всё вдруг поплыло перед глазами. Она оглядела стол, где нужно было посидеть ещё в двух местах – у Леонида Андреевича и у Марины Васильевны с их коллегами и поняла, что всё рухнуло – её зарезали среди бела дня. И ни Леонид Андреевич, ни Марина Васильевна ничего толком не поправят. Рухнули годы труда, неравной борьбы, все эти годы кровью дававшихся сессий! Она вырывала знания у своего сна, у своей семьи, она так выросла – и всё к чёрту! Может, они за столом и не знали, но она знала, что идёт на красный, и никакой другой ей не нужен!

Как во сне Вика встала, ещё раз оглядела стол и сказала:

- Я не буду ничего сдавать.

За столом замерли.

- Нет, ну должны же быть какие-то нормы! - первой опомнилась Леокадия Антоновна. Мало того, что опоздала! Погодина, что Вы себе позволяете? - возмущалась. Следом и преподаватели загудели, как растревоженный улей.

Хуже всего, что был Леонид Андреевич. Когда-то после работы по Шмелёву он поверил в призрак её таланта. Да, она не особо знала книжное, написанное другими, но эта дерзость, эта до внутреннего плача глубина сопереживания! В следующий семестр он только спросил:

- Книги-то читаешь? Что тебе поставить?

- Пять, - нагло и быстро нашлась Вика.

- Я ведь всё понимаю, мне не жалко, но госы ведь, а там комиссия, - и это говорил Леонид Андреевич, у которого проскочить по предмету было делом мудрёным! Ветер шевелил его седые волосы, пока они стояли во дворике института, и лицо его было грустным и усталым.

Каким-то нутром Вика уже чуяла, откуда сегодня дул ветерок. Леокадии Антоновне она всегда была чем-то неприятна: вечно опаздывающая, себе на уме, ничего не дарившая и не шутившая с ней, как умели другие студенты. Позже Вика вспомнила, как Леокадия Антоновна говорила на одной из последних сессий: «Сначала нахватают хвостов, попересдают всё не в срок, а потом машут перед носом красными дипломами…». Нет, Леокадия могла и подобреть, и за кого-то похлопотать, и лекцию прочитать на ура. А то вдруг идёт по институту, идеально прямая, прихрамывая, и на «здравствуйте» не ответит, вроде как пустое место рядом прошло. Всё у неё как-то вдруг – не поймёшь, когда и что ждать. И жизнь-то одинокая, институтом живёт, вот и комната-кабинет с прохладными длинными окнами, тихими шторами и таким же тихим паркетом, совсем как светлая гостиная в особнячке. Институт ей дом родной. И за него она!..

Да, всё кончено, - подумала Вика, но нисколько не пожалела о содеянном. Пусть марают зачётку, но она не будет ничего сдавать, она будет кусаться, визжать, но они не заставят её согнуться, принять уже приготовленную тройку и уйти из института побитой собакой!

Вика медленно, как в клинической смерти, вышла в коридор и проплыла мимо молчавших однокурсников. Потом по бульвару к метро. Встала позвонить.

- Я не стала сдавать, - сообщила в чёрную трубку мужу.

- Ты что, дура? Ты о чём думаешь? – кричал оттуда муж. – Нам нужны деньги, целый год ты опять не будешь работать.

- Они меня хотели зарезать…

- Да к чёрту всё это! Ты уже не девочка! Кто будет заглядывать в твой диплом?

Вика даже чувствовала, как брызжет его слюна, и в голосе его слышался чуть не вой. Ей стало до боли жаль – немолодой человек выбивается из сил, чтоб содержать семью и вечно пишущую жену, а она… Вика готова была вернуться и всех упросить снова сесть за стол, умолить, чтоб только он не расстраивался!

Мимо шёл Камнев, невысокий, в молодёжной кепочке и серенькой курточке человек, вполне мирный. Никто бы не догадался, что профессор. Вика в какой-то безотчётности, понимая, что сходит с ума, повернулась к нему и спросила:

- А можно мне снова сдать?

Камнев просто ответил:

- Я Вам давал возможность, - и ушёл.

5. Конь

Потом Вика помнила, как пришла домой, как они пошли с мужем на рынок, но она совершенно ничего не могла разглядеть из-за постоянно нависавших слёз, будто в ней прохудился большой чан и тихо, но неуклонно выкапывал... Она даже не думала, что в ней столько воды. Как глупо, господи... Муж уже не кричал, а был тих и грустен, сам не зная, чем утешить. Да, конечно она правильно поступила, - твердила себе Вика, - но почему же так тяжело?

Следующие дни были такими же глухими и неподъёмными – обрушилось понимание того, что произошло. Шесть лет пущено под откос и ещё неизвестно, что будет на следующий год… Но нет, она не сдастся, она будет заниматься! Вика вспомнила, что когда-то в детстве ей привиделся хрустальный конь, она даже писала о нём. Если она купит хрустального коня (а один уже был на примете), разыщет где угодно, то всё будет хорошо! Почему конь, она бы и сама не объяснила, потом как-то додумала, что это её личный Пегас.

Этот конь просто вытянул тогда. Вика стала искать по всем магазинам и ларькам подходящего коня… а следом за ней и муж. Они смотрели разных, но то по цене не подходил, то по качеству – с толстыми литыми гусьхрустальными ногами. Не то-о-о… Вика и не знала, что на некоторых коней цены ого-го! И удивилась, сколько много, оказывается, в Москве хрустальных коней, ну, может, и не совсем хрустальных, а, скажем, прозрачных. Наконец, после всех этих утомительно затянувшихся поисков, Вика решила просто купить того первого, которого и приметила когда-то, да мужу показалось дорого. Сняла с книжки драгоценные две тысячи, ещё двести дал из копилки сын. Вика чуть не бежала к ларьку в метро, а вдруг его уже нет? Но конь стоял, радостно переливая своими гранями свет. Высокая головка, подтянутые бока, острые ножки и синие, жёлтые вспышки света на его изломах и льдистой прозрачности! Вика ещё посмотрела на эту красоту и протянула деньги.

6. Будни

Потом наступили будни. Вика таскала домой из местной библиотеки груды книг, в институт стыдно было показываться. Один раз она выбралась и, надо же! столкнулась с Леонидом Андреевичем.

- Простите меня, - только и проговорила куда-то в сторону.

- Я только не понимаю, зачем ты это сделала?..

Не объяснять же, что она иначе не могла – перестала бы себя уважать, а ведь с собой ещё жить...

Иногда Вика останавливалась среди книжных полок и начинала ненавидеть все эти залежи. Нет, их и за жизнь не прочитать! С каждой полки книги пялились на неё. А это ты читала? А это? Нет? Как же ты собралась сдавать? - будто кричали. - Ты же не знаешь ни-че-го!

Дома она жаловалась мужу, и он, как маленькую, успокаивал:

- Ничего, ничего, прочтёшь, времени-то ещё много, - и хотелось прижаться к тёплым его, мягким щекам. Папыш!.. Какой же он всё-таки родной! Тогда забывалась и его прижимистость, и постоянные одёргивания. В конце концов, это он, совсем небогатый, купил ей норковую шубу и ещё слушает по ночам её свеженаписанные стихи, они их потом обсуждают, и она чувствует его широкую гладкую грудь, на которую так хорошо класть голову – в ложбинку у плеча. В темноте верится в хорошее, что они так и будут тёплые лежать вместе, папыш никогда не умрёт и не оставит её одну в этом чужом мире…

Вика читала. Многие авторы, будто только открывались, доставая из себя свои сокровища. Как же она их не знала раньше, пробегая в школе, в институте? Да, пожалуй, слишком она гналась за внешним, проучивая учебники, пропуская саму жизнь… Сколько же лет ушло, чтоб красовались по аттестату и дипломам пятёрки, невозвратных живых лет! Каким же корявым людям порой старалась она угодить, старательница, а раньше всех маме, чтоб она её наконец-то полюбила, поговорила бы с ней, посидела. Но маме всегда было некогда, у неё работа, ребятишки, – как она говорила о здоровых парнях, стекавшихся на сессии. А она, Вика как же? Ей оставалось только отлично учиться, чтоб мама могла Викой гордиться, ей нужно было быть лучшей, ведь мама так устаёт и вообще маме в жизни тяжело. Маленькая Вика иногда утягивала маму в постель, тёплую, совсем мяконькую, но чувствовала, что та хочет вот-вот уйти, теперь, когда так хорошо!

- Ну, всё, пойду-пойду, - выскальзывала мать из постели, Вика хватала её за комбинацию, но и та, такая же гладенькая, выскальзывала из рук…

Достоевский оказался не таким уж путаником с кошмарным воображением больного, каким казался раньше, когда книги его приходилось лишь просматривать перед экзаменами, и реальность начинала так же абсурдиться, как и в его романах. В большой, со вкусом напечатанной книге «Братья Карамазовы» старого издания, когда всё делали на совесть – что большие здания, что издания, - Вика вдруг поняла стройность и логику романа, вполне грамотно простроенного, как высотка МГУ. Жалко, что она тогда не записывала, и книги, прочитанные в начале года, почти позабылись к концу. Может, вообще всё это бесполезно? – отрывалась иногда с мутными глазами от очередной, но смотрела, как весело посверкивал из-за стекла шкафа конь, и ободрялась. Ничего, всё будет хорошо! Проскачем!

7. В десятке

Только иногда подкрадывалось сомнение – зачем же шпиговать себя всем этим? Ведь некоторые писатели и поэты при трезвом рассмотрении были совсем не так умны и талантливы, какими их представляли заискивающие учебники и наученная общественность – не лучше нас, да, хоть никто и не поверит. Тоже, сравнила, кто ты вообще? Какая-то недоучка Вика Погодина, не получившая даже диплома, как все обычные люди, а у них И-и-имя. И хоть обпишись, но если не выделят имени, так и уйдёшь в землю никем. Но он, её муж, вот кто в неё верил!

- Да, ты, пожалуй, входишь в десятку лучших поэтов России, - говорил с серьёзными серыми глазами, расхаживая по кухне. Десятка звучало, конечно, солидно ...а где в глубине даже щекотливо хотелось большего. Но и за это она готова была его любить.

- Конечно, пока не Пушкин, - тут же возвращал на место муж, и Вика камнем падала с небес, - но не хуже Рубцова, не хуже.

Рубцова он почему-то не любил.

Но так ли уж хорошо она пишет, чтоб не заниматься обычными человеческими вещами? Может, просто прячется, чтоб избежать тяжёлого, каждодневного добывания средств, труда, изматывающего многих людей? Да, она не один год работала, но с тех пор, как уволилась – не пожалела об этом ни разу. И день этот был едва ли не самым счастливым!

Всё же в жизни нужна работа. Тут как раз и подвернулась вакансия главного редактора – уходила Эля из Литинститута. Вика выполнила назначенное задание и поехала на собеседование. Через полтора часа отыскала небольшой серый офис, набитый вплотную стоящими друг к другу компьютерами и людьми. Вот здесь ей и предстояло сидеть с 10.00 до 18.30 и писать тексты поздравительных открыток.

- А… дома я не могу их писать? – спросила с надеждой у расторопной в брючном костюме девушки-менеджера Гали.

- Нет. Нам ведь надо согласовывать с дизайнерами. Завтра можете приступать.

Напоследок Галя дала симпатичный гладкий буклет с образцами продукции. На открытках плавали розовые застенчивые лебеди, будто снятые с торта или старинные корабли, а то возле чашки кофе просто лежали, разбросанные в художественном беспорядке часы, ручки или компас. А что, красиво.

Всю обратную дорогу Вика мучительно раздумывала. Она будет вставать полвосьмого, приезжать на место, с плывущей от недосыпа головой садиться у отведённого компьютера, пытаться прилюдно что-нибудь написать. Потом выходить из метро выпотрошенной, с пустыми глазами, добредать к восьми вечера домой и, переделав домашнюю работу, падать замертво до следующего утра. Каждый день. Будет без конца рифмовать одни и те же примерно слова (а сколько вообще можно придумать рифм?) и писать тексты дорогой бабушке, любимому зятю, самому лучшему в мире боссу… И за это приносить в дом тридцать-тридцать пять тысяч. На них они смогут неплохо питаться, сменить мебель, подкопить на лето… А через несколько месяцев она станет калекой, потому что в голове будут вертеться только дешёвые слоганы.

Вика отказалась.

Я должна, я же Виктория, значит победа! – твердила себе Вика, вспоминая школу, словно на неё ставили, как на хрустальную лошадь. Кому должна? - тут же горько усмехалась. Кто особо кроме мужа в неё верил? Да, печатали, но чего это стоило! Не расскажешь ведь, как стучалась она из последних порой сил в глухие высокие двери, которые иногда вдруг приоткрывались и впускали её, холодную, заляпанную, прямо с улицы, хотя кое-кто не верил, что так просто можно напечататься. Или о бесконечных звонках в разное время и дни каждой редакции – узнать, дошло ли, потом томительных месяцах ожидания ответа, отказах, когда печально затихало сердце… А если примут, после радостного оживления – о пробуксовках, утрясках, когда уже готовая подборка вдруг могла навсегда слететь, потому что передумал редактор или ухнул в небытие журнал… Потом, напечатанное ещё надо было суметь получить.

Вспомнился случай с одним далёким от Москвы журналом. Трубку брал сторож:

- Нет никого, у нас ремонт.

- А когда кто будет?

- Да не знаю ж я…

Однажды ответила девушка:

- А, Вам, наверное, Андрея надо.

Потом приглушённая перепалка:

- Андрей, это же твоя работа, - сдавленный голос девушки.

- Откуда я знаю, где её рукопись!..

Когда публикация всё-таки состоялась, извлечь журнал оказалось тоже непросто. Отвечал опять не то сторож, не то драматург, двоилось, а, может, он и был в одном лице всем. Вика упросила выслать журнал.

- Вы мне тогда деньги на телефон положите.

- Конечно-конечно, - заторопилась Вика.

Но прошёл месяц-два – ничего. Вика снова набрала номер.

- А-а-а, так я, наверно, другому выслал.

Родителям вообще была непонятна эта сторона её жизни. Их больше интересовало как у Вики здоровье, хорошо ли зарабатывает муж. Как-то Вика решила: момент настал! Родители лежали напротив телевизора. Вика занесла журнал:

- Вот, почитайте…

- Давай, - отозвался отец.

Вика протянула журнал и вышла, закрыв дверь. Минут пятнадцать расхаживала, волнуясь. Наверное, уже прочли – и зашла.

Они… заснули, и на широкой груди отца в полусвете телевизора лежал открытый на той же странице журнал. Вика тихо его сняла и вышла.

Все эти тысячи мелочей, конечно, не были её открытием – обычный путь всех авторов, но в личной редакции казалось всё как-то острее, как в первый раз. Подобно наивному убеждению перволюбящих в неповторимости своей любви. Всё, всё уже было…

Вике виделись важными груды листов со стихами, с какой-то лихорадочной надеждой распечатанных, обсуждённых и необсуждённых, перепутавшихся друг с другом. Как часто домашние казались только помехой, досадным шумом за спиной, мешавшим неспешно подумать или составить подборку для журнала!..

Но оказывается, у неё был сын! Хотя, вернись прошлое, ничего бы не изменилось. Остаётся только печалиться, что рождена она женщиной. Должна была смягчить мир, утешить, а она, как древняя какая воительница. Может, и во времени дело – слишком много молчащих мужчин.

Запоздалая нежность к сыну проливалась иногда в стихах, но что стихи... Все стихи блекнут перед жизнью, всё написанное вечером бледнеет с утра… Но ведь, когда пишешь так не кажется. А Вика никак не могла забыть рассказ, где неустроенный сын одной известной умершей поэтессы разглядывает всё, что от неё осталось – запылившаяся книга и скопище очков в ящике. Да простят близкие неразумных своих.

8. Двойники

Вика не узнавала себя: вспыльчивая, нетерпеливая не хуже необъезженной лошади, становилась вдруг покладистой, могла ждать даже не месяцы, полугодия, годы. Да, годы. В один журнал она уже стоит, не соврать, с…-го года. Её там уже знают и, наверное, жалеют, не отказывают, но и не печатают, только отвечают мягким, будто человек только поел, голосом:

- А-а-а, Вы… В этом году большая конкуренция, журнал-то сами понимаете какой, но будем надеяться, да. Позвоните в….

Однажды на очередной звонок, голос ответил:

- Послушал Ваш диск, поздравляю.

- ?

Потом Вика подумала, не веря, а вдруг кто взял да и записал диск, а слова её? Да нет, чудеса какие-то.

В ответ на заминку голос тоже несколько мнётся, потом находится:

- Вы же поёте?

- В общем-то, нет, просто пишу.

- А Вы вообще кто?

- Вика Погодина, - как-то неуверенно ответила Вика.

- Наверное, однофамильцы. Вышлите тогда ещё свою подборку, освежите.

- Хорошо, - упавшим голосом ответила Вика, уже не очень веря в своё существование.

Дома она заглянула в компьютер и обнаружила Вику Погодину, лихо распевающую на весь интернет песни! Это было ужасно. Таких, как она тысячи, не просто пишущих стихи, но даже совершенных её фамильных близнецов. Женщина была полнее и изливала грудно под гитару не очень хитрые стихи, но и неплохие, ровно такие, чтоб хватило почувствовать путнику усталость где-нибудь в степи и поспешить домой, к такой вот грудной, широкой, как степь, женщине. Что ж, и этого немало…

Из интернета стали высыпаться и другие однофамилицы из разных городов и местечек, словно Вика стояла в комнате, где со всех сторон из зеркальных трельяжей выглядывали Вики Погодины, хотелось протереть глаза, но они не исчезали, уходя в зазеркальную бесконечность, и от зелёноватого среза стёкол зеленело в глазах. Итак, написавшая диссертацию о полипредикативной функции предложения и получившая степень дама, заводчица собак, юристка, защитница детей, девочка-победитель в школьном конкурсе, какая-то подозрительного свойства красотка. А ведь кто-то может подумать, что это она развлекается. Потом весело вылетела бабуля какого-то года. Интернет успел ещё ляпнуть, что в Липецкой области некий Погодин зарезал после выпивки не то сожительницу, не то своего конкурента на даму…. Всё, стоп. Хотелось скорее захлопнуть этот бешеный ящик.

Вика смотрела в чёрный экран. Зачем вообще писать, если не можешь так, чтоб тебя не путали?..

8. Раздумья

Все почти однокурсники были с законными своими дипломами, где-то работали. Не сдали только трое – внук одного известного писателя, Алька Ягодина, иногда прихватывавшая двойки и она, отличница, так сказать… Славно. Мир её ещё не рухнул, но как-то серьёзно пошатнулся.

Страшно было потерять ту весёлую хватку к литературе, азарт и сгорбиться, стать заикой. Сколько она видела в литературе таких «взрослых»! На них было жалко смотреть. И все её прежние завоёванные в институте позиции, не подкреплённые такой обычной формальностью, выходит, терялись? Теперь она знала, как ломают людей. Такие ещё потом могут долго жить, продолжать что-то делать, но им уже отвели место и никто не относится всерьёз.

Было ли это случайностью или той каплей, которая становится последней? Может, в чём-то главном Вика, и в самом деле, ошибалась? Самое простое было думать, что ей с умыслом навредили. Может быть, она хотела слишком многого и не замечала людей, не считалась с ними в своей привычной заносчивости? Почему она решила, что лучше многих?

На выпускной Вика не пошла, да и зачем? Чтоб скованно всем улыбаться, дать себя рассмотреть – как после всего она выглядит или на вручении дипломов делать вид, что её, ну совершенно не заботит, что она осталась без него…

Девочки купили в подарок ректору письменный прибор – большой ониксовый корабль. А что – красиво. Вика никогда не умела делать подарки начальству. Всегда для этого находились другие – улыбчивые девочки, у которых это получалось как-то трогательно и просто, будто ничего в этом особенного.

Не хотелось никого видеть. Кому-то она, наверняка, доставила радость – наконец-то свалилась, а то ходила довольная. А Бог-то он всё видит.

Позвонила однажды верующая знакомая с курса:

- Как ты?

Что было сказать?

- А мне тут уже звонили с курса, утешали, - стала бодро докладывать Вика, - Саша, помнишь рыженькая такая, я даже удивилась – она телефон нашла, сама позвонила, - говорила Вика, намекая, что подруга, хотя бы и бывшая, могла позвонить раньше. Но Веру не пробить.

- Ничего, Викочка, держись, - голос её был так обманчиво похож на тот прежний, когда они дружили, что Вике сразу захотелось потянуться к нему. Может, они снова будут как раньше, и Вика будет читать ей новые стихи?.. Но Вера больше не звонила.

9. Матрона

Томила какая-то грусть не грусть. Вера упросила мужа сходить с ней к Матроне, московской святой. Её просторная усадьба с монастырём была совсем рядом с бывшей Викиной работой и своей массивной штукатуренной оградой выходила к их зданию, но она никогда там не была. С работы торопилась домой, из дома – на работу. Потом и вовсе институт появился, а с работы той уволилась на последних курсах: так они дома решили, чтоб Вика лучше успевала. И вот, успела…

Во дворе большой человеческий поток медленно, слишком медленно продвигался сначала в одно здание, потом в другое, где была сама усыпальница. После часов двух-трёх ожидания время уже переставало иметь значение, оставались только спокойные разговоры с разными людьми, вот так запросто приехавшими из Подмосковья, из городков и деревень России в надежде на чудо? Бог весть. Никто не спешил, тут же кушая нехитрое на скамейках и делясь горем – у кого кто раком заболел, у кого кто умер…

Было совсем не стыдно ходить и сидеть в платке, а даже по-новому приятно. Никто не шумел, не прорывался вперёд, все как-то медленно и терпеливо несли своё. Вот бы в жизни так, - вдруг подумалось Вике. Откуда же берутся злые на улицах, в магазинах да везде? Хотя большинство-то были и не москвичи вовсе.

Вечер уже начинал делать своё: крупные редкие цветы на клумбах из розовых становились сиреневыми и как будто печальными. Казалось, все мы соединены этим мягким вечером, уже обволакивавшем воздух, этой очередью и чем-то щемящим, чего и не высказать, может, Россией? Все мы были небогаты, понимали без слов, а усталые сердца впитывали сиреневую благодать вечера.

Издалека большая икона Матроны казалась строгой и непривычной со складками вместо глаз – она ж слепая была при жизни. Когда подошла Викина очередь к иконе, она, волнуясь, взошла на возвышение, перекрестилась, приготовилась что-нибудь испросить, но…увидела в стекле вместо Матроны своё отражение – усталое немолодое лицо, отшатнулась и быстро сошла. В другом здании у богатой Матрониной раки, заложенной живыми цветами, было душно от цветов и людей. Как могло вместиться и не передавиться столько людей на таком небольшом пространстве, было загадкой. Вика быстро взяла на выходе лепестки, что раздавали скорые незаметные женщины, и вышла. Что же хотела Матрона сказать ей, может, она отразила ей саму себя?

Вика шла и думала об этой простой женщине, слепой, безногой под старость, бесприютной – у неё и квартиры-то своей в Москве не было, скиталась по людям. Могла ли она и мечтать о таком богатом посмертии? Да и нужно ли ей всё это? При жизни она только и успевала принимать бесконечные людские толпы, потому что сердце её было просто добрым. Что могла предсказать эта слепая безграмотная деревенская женщина? Только от многих излитых ей человеческих скорбей стало, наверное, оно прозорливым, мудрым, и утешала она, как могла, разных, и становилось оно святым, потому что поток не иссякал, а силы убывали, и торопилась она, пока совсем не ослабела и не слегла, помочь ещё многим…

На календарике Матрона в просторной ситцевой одёже и вовсе была похожа на Викину бабушку Авдотью, к которой тоже, бывало, приходили люди за помощью, не так, конечно, валом, и она отчитывала над ними молитвы, крестилась и почему-то позёвывала, крестя и тёмный пустой почти рот.

- Бабушка, что ж ты зеваешь? – спросила как-то Вика после.

- Это потому Викочка, что, когда бес выходит, в сон тянет.

10. Биржа

Осенью Вика в старом пальто пошла вставать на биржу труда. По дороге где-то возле синей плоской многоэтажки потеряла пуговицу, долго её шарила в выпавшем раннем снегу, но так и не нашла. Спрятала холодные руки в карман, и кое-как запахнув продувное пальто, бродила вдоль тёмного пруда с тяжёлой водой и не улетевшими почему-то утками. Казалось, никогда уже не будет ни тепла, ничего. Что она просто проиграла этот бой с жизнью.

Биржа стала отсылать Вику в разные, совершенно ненужные ей места, в основном, музработником в детский сад, мудро считая, что раз училась по виолончели, то уж фортепиано освоит, и надо было как-то суметь выкрутиться и доказать на месте, что она совсем не подходит ребятишкам, иначе – прощай книжки и институт.

Заведующие чаще всего спокойно расписывались в строке отказа, ставили штамп на путёвке и отсылали с богом, даже успокаивая: хоть мы уже взяли, но садов ещё много, обязательно устроитесь… Информация на биржу доходила устарелая или в Москве было много музработников.

Обычно, это были облупленные придомовые садики, в которых всегда почему-то сильно пахло едой и ступенями и которые так хотелось обнять и пожалеть за жалкие рисунки на стенах, за еле прикрытую бедность и крошечные зарплаты. Одинаково, как один, крашеные внутри, с одинаковой планировкой, но Вика вечно путалась в дверях и поворотах. А когда облегчённо выбегала на морозец, жизнь снова казалась славной, и в сущности, неплохой. Ещё две недели можно жить спокойно!

Но попадались и злые, въедливые бабы, где-нибудь в удалённом конце Москвы, куда еле доходит после метро какой автобус, в новеньком саду при таких же новых высотках, где всё дорогое и долго не пускают с мороза охранники… После одного такого Вика шла, почти плача. Да, она несла путёвку с отказом, но было так горько и в ушах стояли слова деловитой, подтянутой, в дорогом кабинете сидящей заведующей: «Да зачем Вы мне нужны? Я и сама не возьму. Вы ж ничего не умеете, а платить Вам надо как молодому специалисту. Сколько Вам уже лет-то?»

Вика долго ждала обратный автобус, зябкое пальто, казалось, не грело, а забирало последнее тепло. Да, всё ведь верно, что ж обижаться? И она, съёжившись, чувствовала себя глупой взрослой женщиной, зачем-то обманывающей себя и других. Даже институт и тот умудрилась не закончить, - пилила себя. Да, здесь умеют работать, вон как всё в кабинете точно по местам, каждая мелочь продумана, и каждое движение её прочитывается на раз. Когда она вышла и пошла куда-то не туда, заведующая по шагам прокомментировала вслед: «Выход направо». Ни одного ненужного движения здесь допущено не будет.

Детям нужен качественный праздник, они выйдут в костюмчиках в дорого оформленный зал, их нужно уметь организовать, всё проучить, чтоб заплатившие родители были довольны и умилялись, когда очередной малыш, не выговаривая половину алфавита, всё равно прочитает стишок. Потом все затянут нужную песенку и начнут заученно танцевать парами, смешно приседая толстенькими или не очень ножками в такт.

А тут будет неуверенно метаться какая-то женщина, никогда не работавшая с детьми и понятия не имеющая о детских праздниках. Обман, конечно, будет раскрыт, её позорно вытолкают на мороз в лёгком платье, самом нарядном, которое она найдёт дома, и она побежит по снегу босиком к остановке, прижимая ненужные уже ноты.

Вика рассмеялась. Да пофиг мне ваше всё! И подъехал автобус.

11. Москвич

Хорошо, когда путёвки выдавали девчата, казалось, сами понимавшие, что Вике нужно. Немного холодноватые с посетителями блондинки, особо её не трепавшие. Но вот пришёл один белобрысый человек, таких в Москве немало – и парнем не назовёшь, и мужиком тоже. Будто порода что ли отдельная людей, которых долго, хорошо, пайково кормили, посылали в зарубежные командировки и вот появляется поколения через два-три то, что появляется: полноватое лицо, очень непростое, с въедливыми, как кислота, глазами, тонкими губками без растительности и аккуратным носом, постоянно что-то вынюхивающим.

- Значит, Виктория Погодина, говорите, - прочитал её дело и уставился, вроде улыбаясь, так, что сразу похолодело внутри. Да, такие ещё несколько поколений назад работали где-нибудь на Лубянке.

Вике стало как-то нехорошо. Что, что он может знать? Может, что-нибудь из института? Или, когда у неё не было регистрации? Под такими взглядами люди, наверное, сами торопливо кололись, говоря без разбору всё подряд, чтоб только не было хуже. Кажется, что этих особистов учат так смотреть в специальных школах, приём, так сказать, психологический. А может, просто очень уж много у неё в деле отказов и пора бы, как говорится, прикрыть эту лавочку и не платить ей такие нужные государству восемьсот рублей. Последнее оказалось верно.

- А что же это мы везде ездим и везде у нас отказы, а? – посмотрел хитро и подмигнул. – Сейчас посмотрим, куда Вас послать, - и уже делово без всяких улыбочек уставился на экран.

- Вот Вам две, а давайте три путёвочки выпишем. Далековато, ну так ничего, - уже почти обрадованно потирая руки, стал писать.

Гад, девочки часто давали одну или просто распечатку – отзвонись да и ладно. А по путёвке не поехать нельзя – документ. Сразу выкинут с биржи. А это какой-никакой стаж и деньги, хоть и крохотные, как одна примерно публикация в журнале или две…

Вике казалось странным, что этот солидный человек с его-то задатками пропадает на такой непрестижной работе, среди девчонок и обтёрханных посетителей, заходящих в затомлённых от очереди, жарких пальто и шапках: сокращенцев, тёток без возраста и всяких там неудачников и неприспособленных к жизни.

Какой-нибудь пьянчужка в новом по случаю костюме, кричал после приёма:

- Да видел я вас, знаешь где? Я – прораб, понимаешь или нет? Сама иди курьером! - и шёл, покачиваясь по коридору на выход, продолжая выкрикивать и бормотать:

- Нет, ну какого х…всю жизнь…твою мать…

Однажды Вика услышала, как одна девчонка-сотрудница бросила своей соседке:

- Опять этот Аркадьев намострячил, исправлять теперь.

Они тогда сдавали отчёт. Оказывается, Викин Аркадьев-то и не мастак. Что ж заставляет его иезуитствовать за небольшую, наверняка, зарплату? Привычки? Желание выслужиться перед начальством?

Дверь начальницы принципиально была всегда открыта, наверное, чтоб не терять связи с коллективом. Изредка из неё выплывала сама величавая Ольга Арнольдовна, съевшая собаку на делах трудоустройства.

Теперь Вика постоянно попадала к Аркадьеву. Каждый раз, подходя к окошку, старалась встряхнуться и преодолеть лёгкое отвращение, убедить себя, что человек просто тщательно выполняет свою работу. Но не получалось.

В очередной приём Вика вдруг спросила:

- А почему Вы стали здесь работать?

Москвич внимательно посмотрел через стекло:

- Мне пять минут от дома.

Потом он уже болтал обо всём. Раскраснелся и выглядел нормальным парнем. Так, она узнала, что папа его занимал хороший пост в министерстве, сам он два года жил в Китае и работал корреспондентом самого большого печатного органа страны, одной известной газеты, что он знает о Китае почти всё, не хочет работать у китайцев, потому что у них рабочий день по двенадцать часов. Да и там, куда его устраивает папа, тоже не хочет.

- Почему?

- А я писать люблю.

12. Шуба

Вика тащилась по путёвке вдоль леса в собес, сказали где-то здесь, ели по обе стороны вроде обитаемой машинами дороги, стояли странно затихшие. Машины проезжали не так уж часто. Стало жутковато от тёмной еловой тишины. Мрачное всё-таки дерево, хоть и шишки красивые, как на открытках.

В собесе пожилой вахтёр стал от скуки, что ли допрашивать:

- Куда ж это идёте?

- Мне в отдел кадров нужно.

- А откуда будете? - не отставал.

- С биржи.

- А-а-а-а, - протянул многозначительно, мол, знаем, таких. – Пальтишко-то своё повесьте, вот тут, да повесьте. Не украдут, оно у вас ценное, конечно, - изо всех сил показывая, что ниже, чем Вика, падать с социальной лестницы уже некуда. Вот она и на дне, не на том, без прикрас, где грязнорабочие, запухшие бомжи или урки, но всё же… - невесело про себя усмехнулась Вика, даже дед-охранник в собесе изгаляется. Смешно. И зло брало на этого старика, и жаль его было за уродство, которое могло родиться только в городе и стране, где деньги стали мерилом. А ведь приди она в своей шубе, он бы, небось, улыбался по-другому и сам довёл до нужного кабинета, глубоко спрятанного в недрах этого лабиринта. Сколько же в Москве лакеев!

Шуба… Это был пик их материальных успехов. Скромно получавший до этого на незаметной работе муж становился успешным репетитором. Не вдруг, конечно. Одна семья советовала другой. Да, и немудрено – с его-то МГУ и какой-то особой порядочностью. Он умел находить тот тон в обращении со взрослыми и детьми, что новое его занятие не было обидным. Вряд ли муж был профессиональным репетитором-предметником. Как человек творческий, он любил красоту мысли и поиска, не так уж понятную не только детям, но и большинству-то взрослых…. «Я хочу вас научить мыслить!» - была его любимая, наверное, фраза. Вика, как реалист, понимала, что многих интересует совсем не это, а вполне конкретные вещи: исправление тройки, поступление в нужный институт. Она знала, что в Москве полно деловой профессуры, продающей именно эти услуги. А муж был романтиком.

В некоторых семьях он был скорее не репетитором, а другом совсем непростых детей. В одной семье приходилось сначала выслушивать истерики тринадцатилетней девочки, перегруженной мамиными затеями и занятиями, а потом уж приступать к математике. От них он приходил особенно уставший.

Учеников становилось всё больше, а времени меньше. Муж прибегал домой, немного отдыхал и торопился на следующее занятие. Достаток прибывал, но Вика видела, какие загнанные у него становятся глаза… Разве такая ему нужна работа? И не виновата ли она невольно в этом его труде?..

Шубу искали вместе. Но всё было не то, пока не набрели в стеклянном павильоне, куда раньше Вика бы и не зашла, целые ряды красавиц. Мягко-коричневые, именно того дорогого тона, ни темнее, ни светлее, с приятным ароматом. Она думала, что так пахнет дороговизна. (Потом-то узнала, что просто все они набрызганы аэрозолем от моли). Вика примерила – во всех зеркалах отразилась новая она, в шубе так приятно было кружиться, петь, улетать в страну вечного богатства и лёгкой жизни… На самом деле, Вика скованно и неловко в ней крутилась, не зная, как показаться. Да и не верилось, что они могут взять такую красоту. Разве ж это для них? Она даже хотела отказаться, но мужу понравилось.

Было лето, не сезон, и, наверное, хозяйке нужны были деньги. А, может, глянула на них, и стало жаль – продала она её не так уж дорого. Муж отправился за деньгами, а Вика страшно волновалась, как он дойдёт с этой суммой, не случится ли что с ним? Шубу положили в большой лакированный пакет, и пока хозяйка подписывала чек и пересчитывала тысячи, охранник с широко расставленными ногами напряжённо стоял над пакетом.

Дома Вика корила себя, думая о далёком маленьком городке, где перебивались родители. Честно ли было покупать себе шубу? Она смотрела на коричневый мягкий ворох в дорогом пакете, и он её не радовал. Подумала даже – не вернуть ли? Через два дня позвонила маме и горестно сообщила, что купила шубу.

- Коричневую? – обрадовалась мама. – Вот хорошо! Я так хотела, чтоб у тебя была настоящая шуба!

Эх, мама-мама… Не имевшая и доброго выходного платья, она радовалась за неё. И сколько в России было таких простых, хороших! Правда, сейчас в моде уже другие шубы – смелые, светлые. А коричневые стали ширпотребом. И почему-то у женщин в шубах злые лица и уверенные, телеса, знающие, что только такой мех им необходим. Вика удивлялась, когда видела эту отдельную от голов жизнь ворочавшихся под мехом тел.

А тогда Вика чувствовала себя осуществлённой женщиной, женщиной в шубе!

Где купила, почём? – сыпалось на работе со всех сторон, и кто завидовал, кто радостно одобрял. Вика и сама не верила, что это её вещь, любовалась переливчатым, упругим и в то же время мягким мехом рукава, когда тянулась за телефонной трубкой, чтоб в перерыве позвонить. У них всегда было холодно.

А потом шуба приносилась, и она перестала её замечать. В пальто удобнее – не надо думать о сохранности своей и шубы, легко. Хотя…в шубе как-то уютнее и появлялось в ней самой что-то новое – придирчивость к товару, обособленность и даже лёгкое презрение к людям массы, в основном мелькающим в таких же, как у неё болоньевых пальто и не сумевших добыть себе шубу.

Хотя ней она чувствовала себя приложением к дорогой вещи, которую нужно было куда-нибудь, например, на себе довезти, не повредить, не вымазать, чтоб никто из лезущих в автобус или троллейбус пассажиров случайно не придавил и не оторвал, наступив на подол; в метро становилось сразу жарко – шуба, словно большой норковый зверь, висела на ней, капельки начинали проворно стекать по спине, - так что весь этот маскарад с классовым переодеванием надоедал. В шубах не таскаются по общественному транспорту, к ней нужна хотя б машина!

Люди на улице вроде и не замечали друг друга, шли с попритёртыми ко всему и всем глазами, но оказывается, им было не всё равно. И Вика часто ловила одобрительные или завистливые взгляды, когда отправлялась, к примеру, на рынок в шубе: старались обсчитать, побольше содрать, а один раз даже облили молоком. Может, и сам пакет разорвался – продают-то непрочное, и швырнула его продавщица в окошечко с таким обиженным видом, будто ей что-то обещали, но не дали. Наверное, надо было осадить, накричать, но у Вики почему-то не было злости на продавщицу. Она стояла, а молоко стекало по длинной шубе модели «бабочка».

13. Заявление

Май, как его Вика ни отдаляла, наступил, и быстро всё поменял. Сверху со своего последнего, у неба этажа хорошо было видно, как сначала разжелтелись ивовые шары – они всегда первыми заметно начинали весну. Вика знала, что за ними сначала неуверенно, а потом мощно разбелеются яблони, груши и после – госы. За год она многого поднабралась, пришла новая какая-то взрослая усталая уверенность, но кто ж знает…

Когда за несколько дней до госов Вика пришла в деканат, Леокадия Антоновна встретила посторонне:

- У Вас разрешение есть на госы?

- Я не знала, что оно нужно…

- Кто ж Вас допустит? Где Вы были-то год?

У Вики пересохло во рту.

- А что делать?..

- Не знаю, раньше надо было.

Вика ошалело смотрела, не веря, что всё это вправду с ней. Вышла из прохладного кабинетика заведующей, который, впрочем, не закрывался от приёмной, где всегда сидел её помощник, давний выпускник, уже позабывший про стихи, покрывавшийся легонько сединой, скучневший и оживлявшийся только при виде отдельных симпатичных студенток. Глядя на него, становилось понятно, что жизнь скучна, трудна и вообще... На дверях деканата висело самописное объявление: «Без стука не входить, говорить быстро, уходить тоже».

- Скажите, Алексей Витальевич, что мне нужно для разрешения? – спросила Вика, хотя вопрос прекрасно был слышен в открытую дверь Леокадии Антоновны.

- Не знаю, - замялся помощник, - спросите у Леокадии Антоновны.

Ну, нет же, так просто они её не выкинут! Вика снова уже решительней отправилась в соседний проём.

- Будьте любезны сказать мне, что для этого требуется!

Леокадия Антоновна неодобрительно посмотрела:

- Заявление пишите и завизируйте тремя подписями. Собирать будете сами, некогда уже оставлять на приказ.

- Как это делается? - продолжала допытываться и, наконец, под диктовку Леокадии Антоновны стала трясущейся рукой выводить:

«Прошу восстановить меня на 6-м курсе для сдачи государственных экзаменов…».

14. Молодая

Через несколько дней сдавать, но вдруг Вике стало странно плохо – она заметила ещё во время начитки философии, что её начинало как-то странно поводить в сторону. То ничего-ничего, а то вдруг качнёт и изнутри начинает муторно расти что-то похожее на тошноту. Господи, неужели залетела?!

Вика кинулась в аптеку, купила несколько полосок-тестов. В начавшуюся жару уже хорошо мутило. Выложила полоску сохнуть, сердце грохотало так, что, казалось, выскочит из ушей. Возле красной полоски ещё пока ничего не было – господи, может, всё-таки помилуешь? – ещё надеялась. Какой мне теперь ребёнок? Но вдруг рядом с красной стала расти сначала неуверенной ниточкой, а потом всё отчётливей другая, розовая полоска! Это был конец! Никакого ребёнка она не хотела! Ведь врач говорила несколько лет назад, что вряд ли она сможет. Но добавила тогда: «Правда, бывает, если женщина очень хочет…». Она, хотела? В её-то возрасте? Кошмар!

Вика разделась – вроде пока ничего не видно… Что же делать? – лихорадочно думала, а вместе с тем нарастала какая-то апатия, хотелось на всё махнуть рукой и уснуть. Мужу решила пока ничего не говорить. Может, бортануть да и все дела? Но почему-то не хотелось, внутри неожиданно для самой нарастала приливами новая непонятная нежность. Было страшно, вдруг Бог накажет? Собственно, он уже наказал, услышав.

Да, она проходила иногда задумчиво мимо детского магазина, понимая, что вряд ли уже сможет держать маленького за ручку, как молодые мамы. Сын-то уже подросток. А однажды, когда она шла рядом с магазином в яркой, со стразами джинсовке, какие-то полупьяные парни проходили мимо, и один из них, кивнув на неё, бросил своим: «Старая, а вырядилась».

Я, старая? – полоснуло Вику. Она пошла медленней, расхотелось идти, как шла и как обычно ходила – торопливо, порывисто, будто впереди что-то хорошее. Джинсовка, казалось, тоже поблёкла и приуныла, перестав искрить на солнце. Да, пошёл ты, урод! - и снова зашагала быстрее. Тогда, может, и захотелось.

Господи, но это ж лирика была, не так же всё буквально! Ну, помечтала и всё, зашла в магазин, посмотрела на детские игрушки – качельки всякие, креслица, - зачем же так сразу?

Вика всё чаще тяжело раздумывала – как же она будет сдавать? Ведь тогда и одна не сдала, а теперь вдвоём… Кто ж пожалеет и войдёт в её, простите за каламбур, положение? Объяснять комиссии что ли и умолять?

Вика вспомнила, как Леокадия Антоновна делала отчитку нерадивым на общем собрании перед очередной сессией. Среди всяких охломонов и охломонш добралась до вечно запуганной в очках со вторым уже животом Ольге Михайловой, еле переваливавшейся с курса на курс:

- Михайлова, я, конечно, понимаю, что Вы поднимаете демографический уровень, но у нас институт, поймите, ин-сти-тут, - произнесла очень внятно. А в заключение всей аудитории:

– Война окончена, всем спасибо! – и удалилась с кафедры, прихрамывая, под общий гул оживлённого одобрения. Леокадию студенты по-своему любили, и ей это нравилось.

Вика представила, как она входит, нет, задыхаясь, проникает в кабинетик Леокадии и, плача, путаясь в словах, краснея, шепчет: «Пожалуйста, дорогая Леокадия Антоновна…я очень-очень беременна…мне так плохо…я не могу ни черта запомнить…ради ребёнка, ради госов…». Дальше просто идут рыдания, ничем не сдерживаемые. Алексей Витальевич во время сцены деликатно уходит из деканата. Леокадия, сначала крепится, а потом уголки губ предательски вздрагивают: «Викочка…ну, конечно…только не волнуйтесь…».

15. Словесность

Вечером накануне первого экзамена по словесности Вика, усталая и тяжёлая, резала на тонкие ленточки, шпаргалки, сама не понимая, зачем это делает – вряд ли удастся подсмотреть. Уже ничего не хотелось.

- Мам, не волнуйся ты так! Да ну их, эти госы! Хочешь, я буду помогать тебе резать?

- Сына, ну как же так, я ведь должна сдать…

И дальше они резали вместе.

А что, в самом деле, послать их куда подальше. Ну и пусть будет неоконченное высшее, главное – сын. Вот он рядом, с детскими ещё глазами, добрый, а остальное… Как будто без корочек разучусь писать. И карий распах его глаз, и неспокойный этот вечер под лампой у стола с бумажной нарезкой – так и остались в памяти одним тревожным целым.

Муж встал в шесть утра, чтоб успеть занять Вике очередь. Попав в первую пятёрку, говорили, что можно списать. В семь часов он был на месте. В девять столкнулся с Леокадией Антоновной, которой не понравился. В десять она уже громко высказывала Вике:

- Послушайте, что это ещё за манеры – дайте Вам место в первой пятёрке! У меня уже есть в неё те, кому это нужнее.

- Леокадия Антоновна, я согласна пойти в любой пятёрке, хоть в последней, - устало выдохнула Вика.

- Да иди в первой, пожалуйста, - вдруг легко согласилась и неожиданно так по-дружески: - Где ты его вообще откопала такого?

Кто зашёл, уже вытащили свои билеты и стали, как могли, готовиться. До настоящего экзамена, когда придёт вся комиссия, было ещё полчаса. Вика потянула билет. Билет, и билет – ни хороший, ни плохой. Достала из пакета и кое-как разложила в парте шпаргалки, но нужных не было – надранные чужие плохонькие ответы. Ерунда какая-то, она ещё порылась в своём ворохе, но ничего путного не нашла… Лучше б и не доставала, только посветилась. Придётся самой все три вопроса. От этого сразу стало, как ни странно, спокойно.

Начался экзамен. Опять невозможно было воткнуться, только вставал один, сразу, как из-под земли, вырастал другой. Пользуясь заминкой, Вика метнулась к столу и хлопнулась на сиденье, как в игре «займи стул». И тут она перестала себя узнавать. Посмотрев спокойно вдаль, она начала так говорить и такими словами, что притихший Леонид Андреевич только слушал. Наверное, это было вдохновение – бояться-то уже было нечего. Ещё немного порасспрашивал и:

- Отлично.

В аудитории уже было душно, но мало кто замечал. Напряжённые, с вытаращенными глазами студенты торопились оттарабанить поуверенней ответы. Никому не было ни до кого в этот момент дела. Вика только успела краем расслышать, что отвечают совсем неплохо – это был следующий за ними курс, посильнее её собственного. Вике тоже было ни до кого. Она наметила следующий стул и рывком в два шага его достигла. Спокойно глянула на прошлогоднего Камнева, и опять, глядя в свою какую-то даль, начала вещать о пушкинском «Онегине». Ей было совершенно всё равно, что о ней думает Камнев, его коллега, сидящая рядом Леокадия Антоновна. Наверное, это тоже было вдохновение.

Камнев прервал:

- Отлично.

Оставалось самое неприятное – менее знакомая, чем литература, стилистика. А-а, что-нибудь да скажу. Вике как-то нравились и улыбающаяся, ясная Марина Васильевна, и её коллега с человеческим лицом Гужанов – усмешливый, загорелый, немного сутулящийся, потому что высокий, а, может из-за совестливой неловкости, что заставляет нормальных, себеподобных людей так волноваться и мучиться. Вика помнила, как в прошлом, да и в этом году на консультациях Марина Васильевна повторяла: «Ребята, ваша задача – сдать. Говорите, говорите всё, что можете сказать…».

Вика громко говорила, споря даже с комиссией, предлагая свои варианты. Это была, наверное, наглость, а, впрочем, ощущение близкой свободы окрыляло.

- Пять Вам ставим, - улыбнулась Марина Васильевна. Она-то помнила Викин прошлогодний провал и накануне этих госов, проходя как-то по дворику, в котором млел под солнцем, весь в солнечных пятнах старый тополь, сказала Вике негромко и серьёзно:

- Зачем Вы тогда не стали сдавать? Даже три оценка. Никогда ведь не угадаешь, что попадётся на следующий год.

Она была мудрой женщиной.

Когда собрали, чтоб объявить всем общий по трём предметам бал, Вика вдруг услышала, что её ответ был одним из лучших – надо ж!

Рядом с институтом бродил папыш – он приехал второй раз, чтоб узнать, как Вика сдала. Она тогда на него рассердилась.

- Опять меня выставляешь на посмешище – ну, ни к кому не приезжают! Я ж не ребёнок!

Папыш только виновато молчал. Глупая, понимать бы, что это и было счастьем…

16. Философия

Учить становилось всё трудней. Вести стало чаще, в это время синело в глазах, даже холодная испарина проступала на теле, и ничего не запоминалось вообще. Становилось жутко оттого, что какая-то новая неведомая сила так вмешалась в её тело. Господи, что же будет?..

Следующей была философия. Хоть Вика и ходила иногда в этот год на лекции к молодой, но весьма жёсткой, как ей казалось, преподавательнице Волковой, но понять толком не получалось. Симпатичная молодая женщина, откинув тёмные пряди каре, пошутив вначале пары, начинала говорить так темно и трудно для Вики, что та унывала – видимо, философия не её конёк. Вика честно садилась поближе, чтоб хоть как-то примелькаться.

Она пробовала читать, но в учебниках говорили так же непонятно. Приходилось по несколько раз вчитываться в одно предложение, чуть не вертеть его на языке, но вкус не приходил. Помнится, в школе что-то похожее было с обществоведением. Вроде отдельно слова понятны, а складываешь вместе, читаешь длинноты до конца – и смысл испаряется, как спирт.

Только потом Вика поняла, что всё по-настоящему ценное можно сказать просто и ясно, а за птичьим языком прячутся и мудрят целые легионы «посвящённых», говорящих простые истины сложно, чтоб не прослыть глупцами. Это же были учёные дураки, но, сколько в жизни они её водили за нос, а она им верила ещё со школы! Кто ж виноват… А Волкова была на самом деле славной девушкой, но очень хотелось ей по молодости выглядеть учёной.

Нет, ну не тупица же я! – думала Вика про себя. Она знала свой в иных случаях такой изворотливый и гибкий ум, способный всё истолковать как надо и опрокинуть многих слабоговорящих соперников…

Через несколько дней перед философией было примерно то же. Нестрогая, уже почти домашняя Леокадия Антоновна – всё-таки близился час ухода…

Вике было в этот раз посложнее – игра на чужой территории, где каждую минуту, как на болоте, можно было ступить неверно на какую кочку и провалиться в холодную тёмную гущу. Всё шло вроде ничего, но вдруг Волкова спросила у неё:

- Скажите, что такое…, - и она назвала слово, которое Вика знала по небольшой статейке в своём пожелтевшем философском словаре. Она пересказала, что помнила, недовольно подумав, что даже пособий по философии в библиотеке толком нет, старый чешский кирпич, а спрашивают исправно.

- Спасибо, достаточно.

Вика заволновалась:

- Я могу вразброс ответить по всем темам, что-то не так?

- Нет, спасибо.

- А… можно узнать оценку?

- Мы Вам не можем сейчас объявить. Только, когда сдадут все.

Вика вышла на улицу, нервно расхаживая возле памятника Герцену. Он был чугунно-горячий, хорошо разогревшийся на солнце, с голубем на голове, и от него были так далеки наши человеческие игры и мелкие треволнения.

Папыш, занимавший утреннее место и на философию, второй раз уже не поехал. Вика позвонила домой, ещё не отойдя от горячки:

- Не знаю, что поставили, молчат.

- Не переживай, ты сделала, что могла, - успокаивал. Но было неспокойно. Теперь уже только от их воли зависел её красный диплом.

Вика побрела в церковку за институтом. Что бы там ни поставили, а он окончен. Зашла внутрь, села на деревянную скамью в углу и тяжесть всего пережитого глыбой обрушилась на плечи. Хотелось плакать долго, взахлёб. Господи, какой же трудный был год! Она не помнила, сколько там просидела, глядя из своего угла на тихое свечное пламя, слыша, как гулко ходят женщины, соскабливая нагар и вынимая потушенные свечи. Хотелось просто сидеть слушать эти звуки бытия, как если б где на улице замереть на обычной лавке, над которой бы тихо раскачивались ветки дерева, люди проходя, говорили бы просто своё, а воробьи смачно чирикали…

Когда вернулась, все уже разошлись. Вика поднялась в пустую аудиторию, где так недавно волновалась, уже смотря на неё отдалённо, как на прошлое. Прошла к столу, где сидела и вынула не пригодившиеся свои шпаргалки. Сначала хотела выбросить, но передумала и сунула в пакет на память. Стала спускаться вниз, а навстречу по лестнице Волкова. Дыхание сразу сбилось.

- Извините, я не была на объявлении. Что мне поставили? - выдохнула.

- Всё хорошо. Пять.

- Правда? Знаете, я так волновалась за философию. От неё много зависело…

- Мы знали, - улыбнулась.

- Ура-а-а! – Вика уже не сдерживала глупую, рвавшуюся наружу радость! Неужели Леокадия совсем ей не враг, а просто так казалось? Спасибо, спасибо ей! И Вика вихрем понеслась вниз.

Внизу она увидела длинноволосую светлую Наташу, тоже сдавшую сегодня.

- Ну, как у тебя? – спросила Вика, только чтоб что-нибудь спросить, потому, как ещё может быть, если на сердце радость, а Наташа и без всяких оценок светится от женской красоты и радости жизни!

- Хорошо, - спокойно улыбалась Наташа, - всё уже сдала.

- А я на объявлении не была – мне Волкова оценку сказала.

- Все ребята сдали неплохо, - говорила Наташа, - двоек нет, одна тройка. И ещё отметили какую-то Вику, не помню фамилию. Будем теперь готовится к выпускному, - и она открыла, ученическую тонкую тетрадочку с зелёной корочкой и занесла над ней ручку. – Ты пойдёшь?

- Наверное, в прошлом году-то не была.

Хотелось обнять Наташу и кружить с ней, взлететь над тополем, институтом к золотистому солнцу, дочерью которого та была.

17. Расчёт

Наташа ушла, а Вика бродила ещё рассеянно по двору. Радость уже поутихла, хотелось теперь узнать, получился ли у неё красный диплом, там же ещё четвёрки надо пересчитать. Позвонить что ли в деканат Алексею Витальевичу? Неудобно было прямо зайти и спросить – а у меня красный диплом или нет? Мало ли, сколько насчитают этих четвёрок. Но бордовые заветные корочки уже маячили где-то совсем близко, она почти видела их, бродя под старым тополем, хотя лёгкое волнение всё же оставалось. Позвонишь, а он скажет буднично:

- А у Вас больше четвёрок, чем положено…

Вика, наконец, решилась, набрала номер и задала Алексею Витальевичу свой вопрос. Он скучно спросил:

- А у Вас разве «отлично» по мастерству, там же «хорошо» стоит?

Вика чуть не рухнула под тополь. Да она в прошлом году вообще без сучка сдала творческий диплом!

И он стал отыскивать ведомость.

А Вика задумалась – хорош или нет расчёт? Но ведь в любом деле он важен. Само что ли всё должно срастись? Наподобие современной «экономики»? Можно ли построить дом на глазок? Она считала, что любое дело нужно делать, как следует, а учёба – это дело и есть. Ещё со школы класса с четвёртого Вика поняла, что учиться на «отлично» приятней и не так уж трудно, и удивлялась, почему большинство этого не может или не хочет. Надо только правильно рассчитать время и силы.

Те, кто хотели результата, но не могли добиться, считали её карьеристкой. Другим было всё равно – жили в своё удовольствие, и правильно делали. Может, это она упустила счастливое время молодой влюблённости, безалаберного наслаждения жизнью. А, может, и нет. Не было бы ничего этого, но и радости победы тоже.

Заочник без расчёта – на что он рассчитывает? И Вика удивлялась однокурсникам, которым было как будто всё равно, что с ними происходит. И в творчестве, и в учёбе большинство просто бессознательно плыло по течению. Хотя она видела, что многие отнюдь не отказались бы от приличных результатов и не так уж к ним равнодушны. Зачем тогда вообще затевать какое-то дело и тратить время, если заниматься им вполсилы, как получится, отговариваясь, что это не главное? Но тот, кто так говорил, и в главном почему-то бывал не силён.

18. Личное

Вику вообще удивляло, что массы текут рекой, заранее согласные на любое направление движения, будто им всё равно, куда течь. Не всё, далеко не всё было в жизни понятно, но нельзя ж так безраздумно.

Раньше писатель был человеком государственным, с ним носились, и, не ожидая, что за овощ где-то там вырастет на просторах Родины, выращивали нужный сами. В этом были и преимущества, и недостатки, но имена говорят сами за себя. Вон их сколько – портретов, тесно прижатых друг другу в два ряда на втором этаже. Чёрно-белые, немые, составлявшие советскую литературу… Институт питался их славой, был полон амбиций, доставшихся от прошлого, в него ещё престижно было поступить…но он уже почти не существовал, хотя ни за что бы себе в этом не сознался.

Будущее кончилось на её поколении, почти сразу после окончания школы. Но, большинство по привычке продолжало имитировать жизнь, будто ничего не случилось. А, может, поражение было настолько серьёзным, что лучше было вообще о нём не думать? Но нет, большинство и на работе, и в институте о таких вещах как будто не задумывалось, и заговори Вика с ними, отмахнулись бы, что это глупости, сама она мрачная такая – магазины стоят, солнце светит. Им было всё равно...

Когда Вика на втором курсе издала свою первую тоненькую книжку стихов, руководитель объявил на семинаре, ей жидко похлопали, а потом, на выходе из института, сказал:

- Ты стала выше на толщину этой книжки.

Спросить было не у кого, оставалось только мучительно размышлять – где же правда? Как по-настоящему писать? Когда она писала ясно и просто, говорили, надо сложнее. Когда получалось радостно, говорили ребячество. Когда писала о России – говорили надо больше личного, ведь оскомину уже набило. Да, в чём-то все они были правы, её учителя. Но для неё Россия и была личным делом. Вика ездила домой через всю страну, и тогда поездам ещё махали рукой...

Она не представляла Россию без разноцветья бывших её республик, иные из которых были вытащены из средневековья. Ведь её мать училась в институте с казашками из аулов, которые ещё раскатывали, слюня, тесто на голых ногах. А им давали высшее образование.

Разве не личное – остаться без главного? А в это время на семинаре обсуждались стихи какого-нибудь юнца, для которого центром Вселенной был его пах.

Объехав чуть не весь Китай, Вика видела людей, странно похожих на советских, простоту уклада жизни, страшенный размах строительства, и думала с грустью – пусть хоть у них получится…

19. Соляной раствор

На собрании абитуриентов ректор, который словно был создан нравиться всем, говорил, вроде просто, но так, что помнилось: «Мы не научим вас писать, но мы хотим спрямить вам путь… Вы будете вариться в соляном растворе», под которым имелись в виду сами пишущие друг для друга. И эти его слова «спрямить, «соляной раствор» просто впечатались. Он был умелым оратором.

Вика вспомнила своё первое обсуждение на первом курсе. Говорили вяло, неохотно – почти никто не прочитал заранее. Конечно, стихи были простоваты, и к мастерству можно было придраться, но был в них и весенний наивный пыл. Наконец, одна пятикурсница встала и сказала:

- Вы похожи на крота, который не видел солнышка.

Вика сначала онемела – это её-то стихи, собранные с солнечных лесных полян, похожи на кротовьи? Она встала и объявила всем:

- Вы для меня никто.

Глупо, конечно. Муж потом ворчал всю обратную дорогу. А Вика просидела у окна ночь и очнулась только тогда, когда небо начало наливаться розовым светом. Со временем она, наверное, научилась держать удар, да и наносить, пожалуй, тоже. Только вот думает, нужно ли всё это было? Ведь институтская, армейская, да какая угодно дедовщина возникает, наверное, тогда, когда силы собранных направлены не на главные задачи, а распыляются друг на друга. Сколько людей затихло в институте или вышло с его клеймом – стали писать так, что их не отличишь друг от друга? Как писала одна студентка: «На стене и на простыни печать Литинститута…». И если бы не собственное упрямство и поддержка мужа, смогла бы она противостоять агрессивному напору?

- Не живите с повёрнутой назад головой! – говорил руководитель, когда они как-то на старшем курсе прогуливались с Викой по дворику института.

- Что же Вы увидите в будущем, отворачиваясь от прошлого?

Ничего не сказал.

Но Вике нравился институт за то, что можно озоровать! Иной большой дядька-заочник после её пробора чувствовал себя медведем, вдруг здорово цапнутым за нос собачонкой и только чесал лапой загривок.

Институт дарил и неповторимое чувство молодости, свободы, весёлого отчаяния, когда пан или пропал! Ни в одном месте Вике не было так хорошо, наверное, потому что попала, наконец, на своё. Ещё когда только зашла впервые, пройдя проходную в жёлтый этот особнячок, вдруг поняла, что пришла и всё. Никакими логическими доводами это нельзя было объяснить, как любовь. Хотя, если честно, не так уж хорошо тогда и писала…

Только с годами стало нащупываться что-то своё, и становилась понятнее чужая боль. На старших курсах цапать уже не хотелось, скорее, понять, проникнуться чужим, даже совершенно тебе далёким.

20. Защита

Вспомнилась Вике и прошлогодняя защита. Волновалась, конечно. Сам руководитель пришёл на защиту неспокойный, глаза выглядели ещё прозрачней на фоне серого костюма, и весь он был подбористый и красноватый лицом – давление, наверное. Сдавало несколько его студентов, а как оценит председатель Курков, никто ведь не знает.

- Не волнуйся, я сам волнуюсь, - утешил, проходя, Вику, сидевшую за одним столом с мужем. Так на пару они просидели почти все Викины обсуждения с первого курса… Когда был маленьким сын, брали и его.

Диплом был сто раз выверен и обсуждён, но ведь всякое может быть.

Она так поздно пришла в литературу, и хоть торопилась, подстёгивала себя, но на всё нужно время…

Вика ещё с курса четвёртого стала присматриваться к Куркову, что за человек, как оценивает? Ходила слушать защиты, чтоб понять, что ж такое прячется за этим тревожным словом? Но не происходило ничего страшного. Скорее, даже скучновато бывало, если не очень хорошо умели выступать, и если материал был не особенно… Никто никому ничего не чинил, наоборот, старались всех по возможности выпустить и благословить.

Курков всем, обычно, делал замечания, - и Вика почему-то представляла, как он обязательно выставит её в недобром свете, раскритикует. Она уже видела свой диплом его глазами и вот здесь, думалось, скажет – грубовато, здесь – прямолинейно, а здесь вообще недостало строке мастерства.

- Я бы на Вашем месте, Виктория Игоревна, не торопился поднимать такие непростые темы. Растите, растите… Диплом считаю защищённым, - заканчивал её мысленный Курков. А рядом сидящий завкафедрой нестареющий Елин, ему согласно кивал.

Но в реальности произошло иначе. Ещё сильнее уставший за этот год белый почти Курков вошёл с палкой – инсульт что ли? И какая-то жалость нахлынула: все мы из человеческого материала деланы, приходит время – и рассыпаемся, суди не суди другого. Говорил он тоже заметно труднее. Защиты шли своим чередом, в двух аудиториях сразу. Из соседней, малой, где был Елин, каждый год нередко слышались хлопки и смех – кого-то приветствовали или провожали, в большой никогда почти не хлопали. Почему-то весь институт было так, даже на вечерних семинарах. Зайдёшь в двадцать четвёртую аудиторию – тихо, темно, а в двадцать третьей – кому-то хлопают и аппетитно так смеются за прикрытой дверью. Призраки там что ли? Заглянешь – обычный семинар, ничего особенного.

Дошла очередь до неё.

- Виктория Игоревна Погодина, - привычным ровным голосом зачитал Курков, - диплом называется «Оклик», стихи и проза. Когда я читал в этом году поэтический диплом Дмитрия Васильевича Чепурина, там была такая строчка «незаживающая кромка у перрона» из тех, мимо которых не пройдёшь, из таких же, считаю, и Ваша «нетленный передник». Или рассказ «Камыши», где жизнь человека схвачена в неясной для него самого перспективе: «смотрит розовыми от огня глазами и сам не знает, чего же хочет от этой ночи? Может, жизнь кажется ему сейчас осмысленной, тёплой и такой, как надо»…

Курков ещё что-то говорил, но Вика уже не помнила что. Главное – не раскритиковал! Ни одного, по сути, замечания! А он всегда хоть что-то критическое, но скажет – не зря же критик.

- Диплом, считаю, защищённым на отлично. Поздравляю!

Вот, собственно, и всё.

После защиты все защищённые вывалили во двор и стали у подъезда фотографироваться. Вика пристроилась к девчонкам, рядом стоял Курков. И так было радостно, что он рядом и вовсе никакой не страшный, а усталый, пожилой человек. Курков повернулся к ней:

- В этом году мы строго оценивали, но Вы действительно достойно защитились, поздравляю!

И если достать фото, то на нём она так и замерла с немного глуповатой улыбкой счастья.

Потом подходил поздравить руководитель, и сказал, что это была лучшая защита. Все суетились, собираясь остаться на веранде ресторана, но никак не могли договориться и всё что-то входили-выходили. Наконец, расселись. Было холодно, стоило всё дорого, а платить никому особенно не хотелось. Поэтому много шутили, но не торопились заказывать. Вика осталась, а мужа отправила домой:

- Мы ж не сиамские близнецы, ну, смеются уже все надо мной – везде за мной ходишь.

Он обиделся и ушёл.

- А где же муж? – спросил потом руководитель, - почему не остался?

И если б можно было открутить назад время, Вика бы оставила его за тем деревянным столом, она бы многое сделала не так… Это была и его победа.

21. Красный диплом

На выпускном Вика не была – неожиданно попала в больницу. В душной тесноте палаты не верилось, что она вообще где-то училась и сдавала какие-то госы… Радость забилась в дальний её уголок, но хотелось всё же хоть кому-нибудь сказать о ней. Раз после обеда в самую духоту Вика решилась:

- А я институт только что закончила, с красным дипломом…

Крашеная в светлую Таня-продавщица только чуть повела головой в её сторону. Таня получала пятнадцать тысяч за работу на полную катушку, воспитывала сына, и в больницу попала прямо с работы, ещё бы немного, и, может, врачи уже не помогли. После операции она не охала и не лежала в лёжку, а много и шутливо говорила, стала рано ходить и через неделю уже просилась домой – работать-то некому…

Вике стало стыдно за её ребячество. В миру было всё по-другому.

Ходил посмотреть вручение муж. Тот год был урожайным – пять красных. Так что этот диплом для Вики даже потерял некоторую красноту – подумаешь, если у многих. И вообще, сколько можно играть в эти игры.

А когда вернулась из больницы, усталая и разбитая, то нужно было сходить и забрать, пока все не исчезли до осени, свой диплом. Вика подкрасила бледные губы, припудрила синие тени под глазами и пришла в тихое совсем здание института. Неужели здесь были её радости, открытия и настоящие муки? Теперь в это не верилось, как в отшумевшую жизнь…

В деканате сидел привычный Алексей Витальевич, за открытым проёмом другой двери Леокадия Антоновна, снова с холодным замкнутым лицом: госы и выпускной уже прошли. А, может, ей просто трудно первой быть мягкой и нужно зайти, сказать что-нибудь смешное, оживить, порадовать? Но Вика не умела.

- Можно? Я за дипломом, - сказала Алексею Витальевичу.

- Да-да, конечно, - он потянулся к какому-то ящику. – Оркестра у нас нет, но вот возьмите, - протянул, чуть улыбнувшись, её бордовые корочки, неожиданно большие. Получилось как-то грустно.

А ведь он, в сущности, хороший, особенно, когда улыбается. Только усталый какой-то, - думала Вика, уже по-настоящему прощаясь со всей этой комнаткой, где столько всего у неё было за семь лет…

- Мне ещё нужно забрать старый диплом.

- Конечно, сейчас, - поискав, он извлёк бордовые корочки, только поменьше – училищные, где её позабытая прежняя специальность из уже невосстановимого, ставшего почти сном прошлого, была наивно выведена чернильными буквами: «Артист оркестра. Преподаватель. Ансамблист».

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ирина Сурнина

Родилась на Алтае в городе Рубцовске. Окончила Литературный институт им. Горького. Стихи и проза публиковались в «Литературной газете», «Литературной России», журналах «Юность», «Нева», «Кон...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПО-ВЕСЕННЕМУ. (Критика), 165
ГОСЫ. (Проза), 143
ВСЕ ВРЕМЕНА. (Критика), 131
КРИК В ВЕЧНОСТЬ. (Критика), 128
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru