Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Николай Ломидзе

г. Тбилиси (Грузия)

«Кафказус» Василия Димова

…Кавказ – безумно древен, древне-культурен;
но – капризен, мучителен, грязен, подчас опасен…
Андрей Белый

В тринадцати миниатюрных очерках: о странах горных, меж двух морей границами столкнувшихся, и до сих пор изменчиво-непостоянных, хотя давно уже с потухшими вулканами; о трех народах родственных хоть отбавляй, но, при всем том, в своих претензиях – суровых, не менее чем горы, и неуступчивых, не в меньшей мере, чем отвесность скал; о той традиционности, – обрывистой, как пропасть, – взирающей на прошлое в тумане современных дней, однако мнящей, что видит все отчетливо, – идет речь в книге. И то ли казус, то ли Кафка, – в обоих случаях – курьез серьезный, особо к смеху не располагающий, – сумбурный дух и некая абсурдная материя влекут читателя в представленных картинах, прочувствованных автором, как сам он говорит, до мелочей, – во что охотно верится. Используя легенды и новейшие события, перенося в слова злосчастность социально-политических проблем сегодняшней, бессильной перед собственными историческими ликами, игрушечной толпы, рисуя власть обычая, страсть к недоступному и одержимость нравами, – так автор создавал свой закавказский триптих и, не греша ни против истины, ни против совести, из каждого народа извлекал национальные черты.

Толковый критик, ясно пишущий, хоть и идет предшественниками исписанной дорогой, – тем только вносит актуальный вклад в “восточно-западную” эпопею, в своей таблице-книге давая лаконичный свод характеров других, но не чужих ему семейств людей. Доброжелательный фактолог исследует их в целом: на фоне солнца, башен, гор и прочего – как знаков именно их регионов, а впечатленье формирует обо всех. Он излагает дело объективно, но с личной интонацией, – так разрабатывая репортаж-повествование. Рассматривая социальную среду и, видно, близко к сердцу принимая происходящее у тамагочи, с досады на этаких фантош, издевкой хлесткой предваряет суждения о них, – о тех, в чьих душах есть порыв улучшить мир, но нет душевного единства. Живущее в раздвоенности бытия, как правило, находится в противоречии с собой. Изжитое, соприкасаясь с новым, в итоге не приносит пользы. И автор это знает, – что тяготит его неусыпляющею ночью и равнодушным диктором в экране. Желанье позвонить кому-то и поделиться чем-то… – не просто настроение, – но что-то более навязчиво-томительное он хочет выгнать из себя. Это реакция на двойственность, на фикцию, на красоту с начертанными необходимостью уродствами и продиктованными ею же поступками, с их, ставшими частями жизни человека, пронырством и халатностью. И если Белый восхищенно хвалит подъем цивилизаций этой ойкумены, то взгляды Димова уже не столь оптимистичны. Ведь овладевшие людьми пороки, – пусть они временны, но тоже беспокоят. И вот в своем этнографическом путеводителе об этом древне-преходящем мире, правдиво, без утайки, то ласково, то напряженно, изображает автор реально-историческое состояние, передает обманутое и обманывающее поведение людей, тщеславье их желаний «за» и «против», градацию сознания, указывает на налет притворства, кичливости, непредсказуемости их деяний.

Письмо путеводителя напоминает, – и, вероятно, есть, – стиль журналистской, репортажной прозы, местами охудожествленный. Да автор, кажется, как преимущественно публицист, не претендует на художественность, и лишь сердечным присутствием в обдуманном тексте все же ее созидает. И запросто манипулирует читательским вниманием: то заострит укором в адрес персонажа, то, потворствуя ему, – смягчит; изобличая в двойственности, заявляет о таковом его менталитете. Порою, чтобы снять только что вынесенный приговор, уходит в философствование; оправдывая, ссылается на Бога. Все ситуации освещены отчетливо. Метафоры прозрачны. Такие социально-бытовые зарисовки, как «Застолье», «Базар», «Дудук», буквально, перейдя в фотографические снимки, выполнены живо, и атмосфера в них воссоздана отменно.

Вояжер Белый пишет: «… мало видеть; надо – уметь видеть…». И Димов, не обделенный зоркостью, умеет так отобразить реальность, что почти документально передает натуру. И если, в отсутствие колористичности, его слово не вызывает горения, то мысль, – уясненная, – ярко вспыхивает неожиданным цветом: «Похоже, я зашел слишком далеко. Потому что вдруг осознаю: Кавказ – во мне».

Предпримем экскурс в рамках книги.

Своеобразие Кавказских гор – это традиция, но также – бытие… Под куполом седеющих высот и ледяных вершин оно, из поколений в поколения бытуя, с хребтов сползает иногда, рассредоточиваясь по равнинам. В покрове человеческого мира из этих оползней сложились башни, песни и предания, – увы, не общие: у каждого свои, утратившие связи с бытием, обычаи. А там, где нет опоры в истине, – единство разоряется, как рушится и верх, лишившись основания внизу. Даже не рушится, а крошится на мелкие, несовместимые осколки, в которых чья-то башня утверждает свой обзор, а чья-то песнь на ней – свой голос. Поэтому и автор говорит, что «…истина – ничто в сравнении с людским разноязычным хором». Но и сам страшный этот хор – безчтойность, мелодия без звуков, хор-суета, которому лишь узкая тропа, – ведущая к «смотрящей укоризненно» луне, – а «укоризненно», наверно, потому, что оккупированных истин и прославляющих их песен, возникших из раздробленных небес, не признает, – осталась неподвластной. В такой элиминации высот и двойственности жизни Кавказ и превращается в Кафказус.

Сойдя со склонов гор, что видит человек? Толпу равнинных женщин и мужчин, наивно уповающих на преданность их лидеров. Улучшить быт хотят, но, первым делом, – для себя: вот острие национального желания. А ежели на это острие никто не попадает, то виноваты все… кроме “меня”. «Мой интерес являлся общим, пока он не был удовлетворен», – сказал б кафказусец. И лидеры его едва ли думают иначе, лишь до поры подслащивая жарким обещанием ажиотаж толпы – политизированной, подхваченной очередной волной ее истории, здесь главное – ее, – не думающей массы, которая, под градины посулов, никчемной славой обряжается навек. Но скоро воображаемый наряд приходится снимать.

Ряды «воспетых в гимнах и отлитых в бронзе» мечтателей редеют, и зыбкость – не расторжимая с Кафказусом стихия – вступает в новый оборот. Теперь все можно начинать сначала: разжигать страсти по немыслимому, «топать ногами» по недостижимому, с «мест вскакивать» и взвинчивать себя, подвзвинчивая и другого, и, – самое приятное, – воображаемое принимать за явное, хотя бы в прошлом времени. А если нечто было в прошлом, – безотлагательно должно быть и сейчас, пускай бы просто в виде требования, – но грозного и громкого, нет-нет, да и абсурдного – вот обязательные свойства кафказусца-царька. И «даже лучшие умы» не прочь вмещать в себя подобные же свойства. Отсутствие чего-то дает им право, – и так все считают, – его бескомпромиссно требовать: и чем абсурднее, – тем предпочтительней!

Над этим морем бесконечных притязаний, стопу взнеся, влиятельная зримость восседает. Кто ухватился за нее, – удачлив. Любви и революции – она дает толчок-осуществление. С ее соизволения рождается “мое” веселье, и синева, ближайшее ко “мне”, окрашивает небо. А без нее, – приняв жестокий жребий-вывод, что небо над соседом – ближе (ведь башня выше у него), а голос веселее, – одно отчаянье. Незримого не нужно никому! Все ищут зримости: крупицы, хотя б сучка в глазу. И думать не хотят, что истинная революция – с презрением не отзываться о других.

Зато застольное раздолье всех награждает зримым удовольствием, особенно по части патриотства, – то бишь кичливого патриотизма, вином разбавленного, и оттого крушащего любого привидевшегося врага. «О, уши бы заткнуть», – думает автор, – гость средь хмельного героизма, – когда и на него, расплескивая «воинственную романтичность», наскакивает молния-тост. Но постепенно представленье убывает: покачивающиеся бойцы сдают позиции и, в зыбких убеждениях скользя, все ниже под гору съезжают.

А ведь гора… – их смелость!.. – была когда-то. Теперь она – вершина их мечтаний и дум, очарованье добродетелями, которых уже больше нет, хоть мни себя кем хочешь. Виной тому – склоняющее изменять христианскую ориентацию безверье в собственное бытие. Была бы вера – сутью, а не ласкающей глаза фантазией, – то я бы счел, – как автор предлагает, – все эти двойственности и перевоплощения не главными. Но вопрос, воображаема или действительна она? – открыт, пока кафказусец идет за тем, что кажется ему (и по традиции, и по инерции) приоритетным выбором. Конечно, прекрасному очарованию – видеть себя, на себя не похожего, – непросто противостоять, тем более, когда воображаемое впиталось в плоть и кровь, крикливость стала «символом величия», а прыткость – частью повседневной жизни.

Базар – во всем, как «море – uber alles».

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Николай Ломидзе

Родился в 1981 г. Окончил Санкт-Петербургский государственный университет, философский факультет (философ преподаватель). Пишет прозу, эссе, критику, переводы. Лауреат премии им. Джемала Аджиа�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ. (Критика), 150
ДИАЛЕКТИЗМ "У.Е.ДИНЕНИЯ" – КНИГИ СУСАННЫ АРМЕНЯН. (Критика), 148
"КАФКАЗУС" ВАСИЛИЯ ДИМОВА. (Критика), 145
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru