Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Татьяна Шишкина

г. Самара

О книге Юрия Сизова «Пробуждение

«Пробуждение» – книга избранных произведений Юрия Сизова. О чём, собственно, она? После первого беглого прочтения в голове остаются ключевые слова: Бог, Россия, смирение, любовь...
Хлеб насущный, да это ли важно –
Русь не хлебом насущным жива.
Пусть ворует чиновник продажный
И о смуте пророчит молва.

Не страшись, что враги у порога,
Им настанет отмщения час,
Важно то, что мы веруем в Бога,
Важно то, что Спаситель за нас.
[1, с. 56].

В отсутствии крупной темы упрекнуть поэта трудно. Это отнюдь не дневниковая поэзия. Лирический герой Юрия Сизова находится в постоянном поиске, пытаясь определить собственное отношение к родной стране, природе, социуму. Он упорно ищет своё место во Вселенной и иногда, кажется, находит:
А там, за гранью бытия –
Высокий свет вселенской муки,
И этот странный день, и я,
И ночь пришедшая, и звуки...
[1, с. 9].

Идя по пути познания Бога, он открывает для себя новые духовные ценности, определяет главные жизненные ориентиры.


Кто я такой – земли извечный странник,
Живущий в гиблой, облачной стране,
Кто я такой – Отечества изгнанник,
Но верю я, Ты помнишь обо мне.

И, приобщаясь к тайне сокровенной,
И, прозревая, слышу Твой ответ:
«Гряди по Мне, неси свой крест смиренно –
Я – путь, Я – жизнь, Я – истина, Я – свет!».
[1, с. 6].

Смущает лишь то, что духовное прозрение возникает у героя среди «зелёных лугов», или на «пустынной дороге», или в «краю берёзовом», где, как водится, «свищут соловьи», дождь льёт «будто из ведра» и всегда можно начать «жить с чистого листа», хотя «время сквозь пальцы течёт». Почти полное отсутствие оригинальных образов и ярких индивидуальных эпитетов, безыскусность рифм («порога – Бога», «час – нас», «свет – ответ» и т. д.) и пренебрежение звуковыми средствами художественной изобразительности сильно обедняют творчество автора. В раскрытии поэтом «вечных» тем не чувствуется свежести, новизны. Из-за нехватки ёмких самобытных деталей, возникает ощущение схематичности, набросковости текстов.

Но стоит ли вот так, с разбега, осуждать поэта за выцветшие от многократного использования поэтические образы и малопригодные для поэзии фразеологизмы? Ведь русская литература знает примеры того, как «из нескольких сот самых употребительных слов», почти при полном отсутствии «образности и ассоциативного метафоризма» рождалась настоящая поэзия (В. Смирнов. «Смысл, раскаленный добела», [3, с. 18]). Достаточно вспомнить стихи Георгия Иванова – крупнейшего лирика ХХ века:


Закроешь глаза на мгновенье
И вместе с прохладой вдохнешь
Какое-то дальнее пенье,
Какую-то смутную дрожь.

И нет ни России, ни мира,
И нет ни любви, ни обид –
По синему царству эфира
Свободное сердце летит.
[3, стр. 70]

Никаких поэтических изысков, неоправданного ухода в красивости. Однообразные интонации, повторяющийся ритм, примитивные рифмы... Нагая поэтическая речь. Но в каждом слове – смысл, «раскаленный добела».

В ХХ веке выразительный аскетизм в выборе тем, размеров, в синтаксисе, в словаре стал основополагающим формообразующим принципом стихов поэтов «Парижской ноты» – литературного направления русского Зарубежья. По мысли Георгия Адамовича, поэта и критика, основателя «ноты», простота формы стихотворения призвана выгодно подчёркивать богатство его внутреннего содержания. В своих «Комментариях» Адамович писал: «Если поэзию нельзя сделать из материала элементарного, из «да» и «нет», из «белого» и «черного», из «стола» и «стула», без каких-либо украшений, то Бог с ней, обойдемся без поэзии!» [8]. Однако, при такой экономии словесных средств, необходимо было создать отчетливое ощущение высокого «удельного веса» каждого слова в стихотворной строке.

Некоторые следы влияния «Парижской ноты» сегодня можно обнаружить и у поэтов самарского края – тут на память приходит Евгений Чепурных, Олег Портнягин, Андрей Кухно. Рассмотрим, к примеру, стихотворение Олега Портнягина «Фантомные боли»:


– Что, старик,
недоволен доставшейся долей?
Или просто болезненный вид?

– Да замучили, знаешь,
фантомные боли:
Нет ноги, а болит и болит.
Слава Богу, хорошие были
хирурги –
Нас не всех схоронила война.
Потеряли тогда мы кто ноги,
кто руки,
Но остались народ и страна.

– Что, народ,
недоволен доставшейся долей?
Или просто болезненный вид?

–Да замучили, знаешь
фантомные боли:
Нет страны, а болит и болит…
[4, стр. 49]

При отсутствии изощрённой инструментовки, благодаря повышению смысловой нагрузки, приходящейся на каждое слово в стихотворении (особенно – на опорную фразу «фантомные боли»), поэту удалось создать цельный и ёмкий образ потерянной страны, осиротевшего поколения.

Декларируемые «Парижской нотой» искренность, простота и убедительность изложения, стремление размышлять о самом главном, свойственны и некоторым произведениям Юрия Сизова. В первую очередь, это касается его стихов о любви.
Снегов развеяны заставы,
Вчера закончился февраль.
Поёт гармонь у тёти Клавы,
Зимы растаяла печаль.

И капля солнышка на ветке,
И кто-то постучал в окно,
Быть может, гость особый, редкий,
Быть может, это – гостья, но…

Нам и без них с тобой чудесно
Вдвоём дурачиться весь день,
Ты забралась с ногами в кресло,
Рукою отодвинув тень.
[1, стр. 94]

Но в целом говорить о «весомости» каждого слова в стихотворной строке Ю. Сизова пока трудно. Именно бережного отношения к Слову порой и не хватает автору.
Я разгадал коварство слов,
Обман загадочных улыбок,
Читаю лишь молитвослов
Под всхлипы белоснежных скрипок.

Любовь и преданность – редки,
А нежность – слабости примета.
Люблю пожатие руки
И блики утреннего света.

Пусть всё случится в свой черёд –
Глуха церковная ограда...
Не жду того, что не придёт,
В смиреньи – истинная радость.
[1, стр. 20]

Откуда в стихотворении вдруг взялись скрипки, к тому же – белоснежные? Трудно угадать, какую смысловую нагрузку несёт в себе этот образ. Создаётся впечатление, что автор добавил его исключительно для «красоты». Также непонятно, почему герой вдруг решил, что нежность – примета слабости? Если следовать логике стихотворения, то можно подумать, что он пришёл к такому заключению, прочитав молитвослов. И совершенно неуместным выглядит неожиданное признание во второй строфе: «Люблю пожатие руки//И блики утреннего света». По смыслу эти две строки никак не согласованы с остальными частями стихотворения. Хотя, возможно, автор пытался противопоставить рукопожатие коварству слов... Также не ясно, что символизирует в этом стихотворении глухая церковная ограда – может, глухоту Небес по отношению к просьбам героя?.. Но всё это приходится домысливать. В общем-то, мы имеем дело с тремя строфами, так и не сложившимися в законченное цельное стихотворение.

В качестве ещё одного примера приведу фрагмент стихотворения «Небесные огни»:
… Постою на дороге, размытой дождями,
У подножья мерцающей звёздной горы.
Что же делаешь Ты со своими гостями,
Что пируют всю ночь до рассветной поры.

На промокшем крыльце
в телогрейке старинной
На порожек присяду, на звёзды взгляну,
И окажется ночь
бесконечной и длинной,
Непонятной молчаньем своим никому.

И в смирившемся сердце затихнет тревога,
Чисты вымыты окна слезою дождя,
Тихо гостюшка спит и сияет дорога,
По которой уже не дойти до Тебя.
[1, с. 34].

Множество вопросов возникает по прочтении этого текста: например, о какой звёздной горе идёт речь, и, что же именно Господь делает со своими «гостями», которые, оказывается, «пируют» до рассвета? Совсем непонятно, о каком «пире» говорит автор, если в стихотворении мы имеем дело лишь с усталым и грустным путником, заглядевшемся на небесные огни по пути домой. Хотелось бы также знать, что именно породило смирение в душе героя – трудно поверить, что даже самое внимательное разглядывание звёзд может вызвать такой переворот в сознании человека. И почему после подобного просветления дорога к Богу вдруг оказывается недоступной для героя? Ещё интересно, что же символизирует собой старинная телогрейка – единственная бытовая деталь этого текста.

Стихотворение «Небесные огни» во многом перекликается со стихотворением Евгения Чепурныха «Бродяга»:
Он не врёт, неумытый кочевник,
На здоровье пеняя своё.
Говорит, собирался в деревню,
Да, видать, не дошел до неё.

Не дойти до небесного града,
Не присесть царским гостем к столу.
Но для каждого русского зада
Место есть на бетонном полу.

Где хрустят перебитые кости
В спёртой сырости долгих ночей.
Где мы все неумытые гости
Для суровых своих сторожей.
[5, с. 5].

Похожие, на первый взгляд, тексты демонстрируют два совершенно разных мировоззрения. Лирический герой Евгения Чепурныха любит жизнь, несмотря на все её неустройства и несовершенства. Пусть его бродяге нашлось место лишь на «бетонном полу» среди сырости и костей, но у него всё же есть своё место на этой земле. И главное: он там не один. Герой Чепурныха связан с другими людьми круговой порукой добра и сострадания. Он не попросит, подобно герою Юрия Сизова: «Возьми меня в желанный сад покоя, // В круг праведных трудов» [1, с. 21]. Позиция лирического героя Чепурныха иная:
Вам на небо?
А мне не туда.
Мне ещё полагается здесь...
[5, с. 120].

Он не только любит жизнь, более того – он жалеет и защищает её, поскольку чувствует свою причастность ко всему живому на земле:
...У этого дерева ветки чужие,
А сердце – моё.

А сердце – моё.
А листва облетела,
В земле обретая жильё.
Нельзя говорить: «Не моё это дело».
Ведь сердце – моё.
[5, с. 28].

Как тут не вспомнить слова Достоевского: «Воистину всякий пред всеми за всех и за всё виноват».

Лирический герой Ю. Сизова жизнь не любит – он либо борется с ней, либо смиряется перед нею. Тут мы имеем дело с человеком, заброшенным в опасный и враждебный ему мир.


Но нет свободы без границы,
Как моря нет без берегов,
И потому пришлось смириться –
Что делать, если мир таков? [1, с. 25].

С властью подленького века
Бьюсь я целый век один...
[1, с. 214].

Герой Сизова – избранная личность, стоящая перед низкой действительностью. Разгадав «коварство слов», он не ждёт добра от жизни, он всячески абстрагируется от неё.
В чужой сторонушке безвестной,
Туманом вечности дыша,
Томится будто в клетке тесной
Моя смиренная душа. [...]

Повергла ниц богов жестоких,
Весь мир считает за пустяк,
И понимает одиноких
Бездомных кошек и собак.
[1, с. 54].

Вещественный мир почти не проступает в творчестве Сизова. Изредка появляются в его стихах такие детали, как «водокачка, холодная, как лёд», «перочинный ножик», намазанный джемом хлеб или земляника в старой дедовой кепке. Поэта больше интересует то, что происходит где-то там – «за гранью бытия». А жаль, ведь жизнь – лучшая питательная среда для полнокровной поэзии! И, когда автор позволяет себе осознать это, у него рождаются такие светлые и чистые строки:
Бирюзовое небо
Упирается в стол,
Запах поля и хлеба
На меня снизошёл,
Постаревшие хаты,
В печке жаркий огонь,
На перроне солдаты
Да лихая гармонь. […]

Я влюблён в этот вечер,
В деревянный наш дом,
Он заката увенчан
Золотым лепестком.
И легко, и привольно,
И тепло на душе.

…там ковыльное поле
Или вечность уже?
[1, с. 64].

Но той душе, что живёт «на привязи», «среди чёрных оград», «жуёт и пьёт, и тянет лямку жизни» ничего не остаётся, как надеяться на лучшую долю в горнем мире. Прекрасным земным миром герой Сизова никак не может овладеть. Более того, он зачастую не видит красоты этого мира, не доверяет ей.
Убогий быт, что жизнью все зовут,
Неизъясним, тягуч и непонятен,
Он испещрён цветной палитрой пятен,
Наполнен ложной мудростью земной.
[1, с. 50].

Мир, что «без цели уходит в бездну в отсветах огня» не вызывает сочувствия у героя.

Не раз обозначенная автором идея нереализованности человека и страны не находит полного раскрытия в его стихах. Что стоит за громкими фразами: «Отечества изгнанник», «плач о сгинувшей Отчизне» и «Что случилось, Россия с тобою?// Ты не плачешь о детях своих.»? Лирический герой Сизова с упоением клеймит «отравленный век», не раскрывая читателю причин своего настороженного отношения к жизни. Может быть, он и сам не знает этих причин, о чём несколько раз проговаривается:


Не то чтоб меня здесь мытарили сильно,
Не то, что чтоб я очень скорбел,
На этой земле, безусловно, цивильной,
Я просто немного робел.
[1, с. 60].

Или:


Я чувствую,
Цветов вдыхая аромат,
Неизъяснимый страх
И тайное стремленье
Вернуться в горний мир –
Назад, назад, назад.
[1, с. 31].

По словам Иннокентия Анненского, «поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании, или о смерти, или о красоте. Крупица страдания должна быть и в смехе, и даже в сарказме… Но с особой охотой поэт симулирует страдание. Симулирует, конечно, как поэт, т.е. творчески, прекрасно, со страстью, с самозабвением, но всё же только симулирует. Из похорон элегии не выкроешь. Надо ещё вообразить и пожалеть себя в гробу» [2, с. 528].

Герой Сизова симулирует не только страдание, но и смирение. Для него это тем сложнее, чем противоречивее его отношение к Создателю. С одной стороны Бог для него – Спаситель – тот, чья молитва «смуту сердца очистить вольна» [1, с. 14]. С другой стороны, Творец для героя – олицетворение грозной карающей силы, о которой нельзя «думать без страха» [1, с. 46].
Гроза спалила обветшалый кров,
И от двора осталось пепелище,
И рёв стоял испуганных коров,
И ветер выл, огню дававший пищу.

Среди беды безумец был один,
Что повторял меж грозными громами:
«Здесь Бог прошёл!». И бестелесный дым
Он целовал дрожащими губами.
[1, с. 38].

Страх перед Богом усиливается тем, что герой уже не помнит, за какие именно грехи его заставляют нести наказание, «страданьем созидая чистоту».
Страдать за то, что ты уже забыл!..
Но не забыли мрачные субъекты,
Ни слов, ни дел – у них всё сочтено
На Судный день…
[1, с. 50].

Но главная сложность в отношениях лирического героя с Богом заключается в том, что, не доверяя земному миру, герой не доверяет и Творцу этого мира.

По словам Льва Толстого, «человеку для его блага нужны две веры: одно — верить, что есть объяснение смысла жизни, и другое — найти это наилучшее объяснение жизни» [6]. Объяснения, а, значит, и оправдания жизни герой Сизова так и не нашёл.
О, бабочка, порхай!
Из бездны нет возврата,
На празднике цветов
Мы были не нужны,
И наша жизнь темна,
Разорвана, разъята,
В ней места не нашлось
Для крыльев и души.
[1, с. 31].

Отсутствует в герое и вера в то, что это объяснение всё-таки существует. Он требует доказательств от Бога, выдвигая свои условия служения ему:


Скажи мне, что любовь такое
И из каких приходит мест,
Что это небо голубое,
Что дышит заревом окрест?

Скажи мне, отчего мне больно
Смотреть на звонких листьев медь?
Скажи мне и с меня довольно,
Чтоб жить Тобой и умереть.
[1, с. 58].

По словам французского философа XVII века Блеза Паскаля, путь к вере открывается человеку «не с помощью умножения доказательств бытия Божия, а с помощью обуздывания страстей», и «только вера, идущая от сердца, возвышая человека над всем человеческим, обещает ему вечное спасение» [7].

Но не столько спасения души, сколько спасения от смерти ищет лирический герой Сизова, о чём неоднократно проговаривается:


О, если бы от смерти спас
Твой тихий Свет, Твой Свет предвечный.
[1, с. 33].

Срываю в испуге стоп-кран,
Я жив – остальное неважно.
[1, с. 53].

Он не ждёт Апокалипсиса как будущего преображения земли и не приветствует смерть как избавительницу от страданий. Идея смерти для героя Сизова нерасторжимо связана с идеей небытия и, тем самым, страшна для него.


Он видел степь, куда он скоро ляжет,
Он видел мать у скромного креста,
И думал он, что, возвратившись, скажет,
Что жизнь начнётся с чистого листа.

А город был и тих, и равнодушен,
И мёртвый дух, струясь из мёртвых тел,
Шептал во тьму: он никому не нужен,
И чёрный ветер в проводах гудел.
[1, с. 66].

Как ни пытается герой поверить в существование иного мира, мысль о невозвратимости жизни всё же не оставляет его.

О чём же ещё пишет автор, когда забывает о страдании, смирении и смерти? Как подсказывает Анненский, поэт в таком случае говорит о красоте. И тут голос Юрия Сизова становится совсем другим:


На дальних снежных полянах,
Укутанных в иней хрупкий,
Светящейся изнутри,
Стоят суровые ели –
Погонщики караванов
Горбатых больших сугробов –
Белых верблюдов зимы.

В тугих тюрбанах из снега
И длиннополых халатах
Скользят угловатые тени
Призрачных седоков.
И слушает караванщик
Звуки хрустальной флейты,
В которую дует вьюга,
Которую слушаем мы.
[1, с. 158].

Откуда ни возьмись, вдруг появляется и ассоциативный метафоризм, и яркая образность. Избавившись от надуманной серьёзности и перестав прятаться за привычными литературными штампами, мысль поэта становится свободной, доверчивой и гибкой – способной творить и воссоздавать жизнь.

Список литературы:

1) Сизов Ю. А. Пробуждение: Стихи. – Самара: Русское эхо, 2011. – 280 с.

2) Анненский И. Избранные произведения/ Сост., вступ. ст., коммент. А Федорова.— Л.: Худож. лит., 1988. – 736с.

3) Иванов Г.В. Что-то сбудется/Георгий Иванов.— М.: Эксмо, 2011. – 384с.

4) Русское эхо. Литературно-художественный журнал. Пятидесятый выпуск.

5) Чепурных Е. П. Перелётное счастье: Стихи. – Русское эхо: Самара, 2009. – 160 с.

6) Лев Толстой. Паскаль. Библиотека Флорентия Павленкова. Биографическая серия. – Т.10 – СПб., изд-во «Урал», 1995.

7) Б. Паскаль. Мысли. М.: «Азбука-классика», 1995.

8) Г. Адамович. Комментарии, 1967.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Татьяна Шишкина

Родилась в 1983 г. в Самаре (тогда - г.Куйбышев). Окончила Самарский государственный архитектурно-строительный университет. Стихи пишет с 15 лет, публиковалась в журнале Самарской писательской о�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СРЕДИ ЧЕРНЫХ ОГРАД… (Критика), 156
ГОРОД, ОПРОКИНУТЫЙ В СЕБЯ… (Поэзия), 74
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru