Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Дмитрий Гаричев

г. Ногинск (Московская обл.)

«КОГДА ИЗМЫЛИТСЯ ХОРЕЙ…»

* * *

что ни вечер – сказывалась резня
за убежищами или у моста.
толк метался, падая и дразня.
смерть казалась как щёлк проста.

выходил, помавая ножом складным,
ясный месяц, вытягивалась звезда,
и вскрывалась, невидима нам одним,
обоняемая, как бензин, беда.

это веяло со стадиона, от
дома молодожёнов, где мялся сброд
неприкормленный; набегало с дач,
где в закатном встречном мерцал палач.

с эстакады свербел позывной ничей.
родственники не задерживались в гостях.
жгли юннатов, раскольников и бичей:
это не показывали в новостях.

мы сидели с теменем наголо.
спортплощадка стаивала у ног,
позднее высасывая тепло.
каждый был безвинен и одинок

из спасавшихся, якобы на столпе,
на скамье, поставленной буквой «п».
и пока не сомкнётся её кольцо
(а вернее сказать, квадрат),
было мненье – все выстоят, кто сидят,
никому не проткнут лицо.

прочее не упомнить наверняка.
дни стояли забывчивы и длинны.
щурилась перевязанная река.
деньги были отменены.

и уже на выдохе летних дел
неизвестный сверстник пришёл впотьмах,
приговаривая и светясь, как мел,
с головой разбитой, и пал в ногах.

в ужасе мы вглядывались в прогал
перелеска и слушали смех вдали,
а пришлец лежал, мешая ногам,
пока ночь не слизнула его с земли.

и тогда мы стёрли своих родных
из скрижалей сердца, презрев зарок,
чтобы наша участь, как выйдет срок,
относилась до нас одних.

и пока чужие рвались дома,
в горле кровь полночную полоща,
мы учились в жизни простым вещам,
и была зима и опять зима.

на будённовском, где ветерок свинцов,
это, что ли, о нас теперь говорят
полфутбольной команды грибных отцов,
торфяных матерей отряд?

не поймёшь, кто жив из них, кто мертвец.
мы не машем им, удаляемся не спеша.
потому что у каждого свой венец,
и не нужно путаться и мешать.

убывает мысленная беготня.
руки ловят тёплую пустоту,
узкое, золотое успенье дня,
смысл недолгий, качаемый на лету.

и свободы звук отдаётся в нас,
словно в мальчике, что перед сентябрём
размотал-развеял себя, не спас,
как магнитную ленту над пустырём.

юг

1.
так не спится ребёнку в доме, и с реки голоса горчат,
и не в школьной заскок недоле, и не в плаче степных волчат;
однозвучно траве нижайшей, не скрывающей ничего,
как республика прилежаща, сердце сомкнутое черно.

ветер входит и остаётся, бредят бабкины зеркала,
и небывшее узнаётся, прежде чем загустеть дотла,
в нежилой коридор развиться, шахтным взвидеться рукавом,
и един потолок двоится в исступлении роковом.

чому плавишься, как невеста, или путаник призывник,
если всё, что открыть известно о неловких путях земных,
чтоб в дальнейшем не обознаться, выбирая себе беду, -
у мурлыки в одном абзаце, у пласибо в одном хиту.

приложи к себе эти сказки, эти песенки примени -
не останется ни привязки, ни фамилии-имени,
и родные ослепнут лица, дом истратится, как тетрадь,
и шумящая ночь продлится столько, сколько тебе бежать.

2.
очищается сад от славы, на локтях выступает мёд.
почта киснет у переправы, и неместных паром неймёт.
трёт застёжка, скользит наушник, мелочь в пальцах раскалена.
одноклассников двоедушных разбегаются имена.

жизнь торопится, как от палки; смерть является горяча:
вот и кошка вскипает в балке, не дождавшаяся врача,
выцветая спокойной мордой, но с занятий дня через два
не застанешь и тени мокрой, где была, и опять жива.

несть отлучки, ни перерыва у земли, говорящей так.
дешевизна её глумлива, и отходчива нищета.
не устроено твёрдой веры, и всевышнему предстоят
безголовые пионеры, завязавшие в галстук яд.

ни горна в их руках плотвиных, не умеющих загореть,
но в рубашках их, как в плавильнях, изнывает живая треть,
дожидаясь, когда вручатся им винтовка и острога,
и как только пошевелятся, ты укажешь им на врага.

* * *

в посёлке первенцы мертвы
без видимых причин.
приходят сизые менты,
опека и священник,
ведут неспешный протокол,
держа оружье на виду,
и ночь стоит как ледокол
в тёмнозелёном льду

прислушивается плита
ещё в обугленный плафон,
но во дворе не жгут петард,
не клянчат в домофон,
и лестничный сгорает спирт,
уже не нужный февралю,
всё кончено, и я не сплю,
жена моя не спит

выходят матери в пальто,
как двадцать лет тому назад,
прожившие хлебозавод
и хладокомбинат.
их руки пропускают снег,
как бы утративший мотив,
как бы освоивший мотив
их пенья трудового

преодолён напрасный хлеб,
воздвигнут острый лёд,
нестрашен скорбный аттестат,
повестки прощены,
с балконов лезет чешуя,
надсмотрщик бьёт в пожарный щит,
и разжимаются края
совокуплённых плит

выходит с песнями огонь,
потом стоит под козырьком,
совсем далёкий и другой,
ни с кем из наших не знаком,

и проникает к старикам
на этажи как нефилим,
чтоб истребить их аспаркам
и клофелин

мы просыпаемся ещё,
не признаваясь до конца.
в другом конце теперь видней
пылающий ханой,
но те, кому принадлежат
рабочий хлеб, железный лёд,
другое в жизни сторожат,
никто их не поймёт

из среднерусской синевы,
не достающей до виска,
на их губах мелькают швы
водопроводного песка.
стучит четвёртый кипяток,
срывая крышку за двоих,
и занимается восток,
и обнимает их

республика

оттого, что известья прегорьки,
стариков и детей не щадя,
не хватает какой-то иголки
и какого-то в жизни гвоздя

отзываются в теле нелестно
поздний воздух, речная вода,
городское дурное наследство,
не сбываемое никуда

так военно-революционно
всё сиротство свистит на виду,
словно в парке без аттракционов
в девяносто-и-третьем году

кто заступится о недострое
и скорбященских женских ларьках?
чьё возвысится имя простое
из наколотых на кулаках?

вырастают, ясны и скабрезны,
словно смерть до конца не страшна,
ополченья купавны и дрезны
и другого какого рожна

это те, кого больше не встретишь,
ископаемые, как гробы,
потерпевшие в холоде стрельбищ
и в печах греко-римской борьбы

тех же клёнов и яблонь свидетель,
ты со школы старел по прямой,
а они задержались как дети
и не все возвратились домой

может быть, и теперь наблюдают
ледостав, начинанья шмеля,
и к земле без тебя припадают,
а тебя и не слышит земля

ткач ли зуевский, скупщик ли стальский
отвоюют вернее, чем ты,
независимость почт и подстанций,
безраздельность жилой пустоты

потому и себе не наскучат,
и не лягут, как те, что легли,
и детей твоих лучше научат,
чем другие тебя не смогли

* * *

когда измылится хорей
фольклорный бытовой
они выводят матерей
на свет береговой

взлетает чистая вина
до слёз разрешена
и милицейская волна
с диспетчерской слышна

с набрякшей ночью в кулаке
готовой для рывка
теперь пора вернуть реке
что требует река

пора от первого лица
исполнить как-то так
о чём молчали до конца
поплавский и маршак

филфак

ещё река была теплей,
и с санитарного трамвая
подранки из госпиталей
наведывались изнывая

в одном зевающем году
совпавшие неплотно с нами,
просвечивали на виду
неузнанными именами

в боях за нарву и тифлис
их отработал встречный порох

и словно беженцы влеклись
в гуманитарных коридорах

как в перевёрнутом кино
или под музыку другую
перебивались на вино,
солдатской песнею торгуя

то ослабев, как от костра,
не зная, как ещё метаться,
сестра, - тревожились, - сестра,
останься, пригласи остаться

и угасали нараспев,
не докасаясь в их лишенстве
непромысловых этих дев,
по-русски знавших в совершенстве

* * *

возникали из непонятных мест:
жжёный выговор, стрёмные номера.
у деповских спрашивали проезд,
разговаривались до утра.

давленым пованивали, речным.
во дворах, поражённых во всех правах,
вдоль бортов перекатывали кочны -
гниль гуляла на рукавах.

объявляли о беглых, снимали медь,
нисходили в больничный ров.
выставляли звук - вызывали петь.
поясняли за троицу и покров.

мяли снег, нанимали на дальний труд
возле старших бань.
не совсем объясняли, куда везут:
лебедянь мерещилась, улыбань.

ничего ещё не было у страны:
разве ножичек, велосипедный руль,
от гитары лопнутой две струны,
юбилейный былинный рубль.

оттого и плакалась, и велась,
приволакивала своё ничего,
и всему зевала пустая власть,
и брезент прихлопывал вечевой.

и к уже рассевшимся в кузовах,
как в котлах чреватых - влекли детей
ноздреватых, билеты от призовых
лотерей зашивали от ста смертей.

а весной являлись где брат, где зять -
разбирали свёрла в их мастерских,
и никто не мог ничего сказать
в областях ивановских и тверских.

но и нам перепало по сорок грамм
канифоли, по карандашу в кольце
изоленты, высушенной к херам,
и по отчеству на конце.

* * *

матчей зоны "центр", заречных свадеб
результаты все упразднены.
все столы затянуты землёю,
стадион забит одной землёй.

той же ношей, скажем, полны урны
из-под детских, вдовьих выборов.
агитаторы, сложив котурны,
потонули в молоке дворов,
и селенья сделались безбурны.

продолбав последнее потомство,
в рот набрав на годы киселя,
стой со мной, народное угрюмство,
стук утробный, подпол населяй.

скобари с плакатными врагами,
женщины с разбитыми ногами,
в пригородах зрящие росу,
на деньгах читают и посуде:
весело уже совсем не будет,
а что будет - как произнесу.

но с высот, где лайнеры линчуют,
дольнего же скрежета не чуют,
этот непростителен провал:
вас ещё никто не убивал.

вам опасны черти да врачи лишь,
а на башнях солнце греет якоря,
и кирпич распущенных училищ
незакатен к вам до сентября.

мята и жасмин в руках народа,
для чего же речь его дика
и растёт в ночи, не зная брода,
стон таксиста, плач истопника?

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Дмитрий Гаричев

Родился в 1987 г. Окончил Московский государственный лингвистический университет; лингвист, переводчик. Публиковался в интернете. Живет в г.Ногинск (Московская область)....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"ВОТ СЪЕЗЖАЮТСЯ НЕДОПРОЯВЛЕННЫЕ ДРУЗЬЯ…" (Поэзия), 171
"КОГДА ИЗМЫЛИТСЯ ХОРЕЙ…" (Поэзия), 162
ВЗЯТИЕ ОРЛЕАНА. (Проза), 138
ВЫЙДЕШЬ ЛИ В ПОЛНОЧЬ ПОСЛУШАТЬ КОТОВ… (Поэзия), 136
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru