Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Алиса Чопчик

г. Кишинев (Молдова)

Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО

Повесть

(Продолжение. Начало в №164 от 2016-03-15)

ДИМА

– Да я тебе говорю, это бомба! Ты веришь мне? И девочки там – что надо! Идем. Ты, наверное, в своем Днепродженске ничего и не видел.

– Днепродзержинске.

– Ну, да-да. Так что?

Саша нетерпеливо стоял на месте, порываясь поехать в клуб. У него горели глаза от предстоящего веселья, растрепалась шевелюра, и ноги уже подергивались, будто он собирается сейчас же начать танцевать.

Мы были знакомы с ним всего месяц, но он уже дюжину раз успел пригласить на какие-то вечеринки и «посиделки» с выпивкой и громкой музыкой.

– У меня нет денег.

Саша скривился в разочаровании.

– Совсем?

– Совсем. Я на мили.

– Очень жаль, – он покачал головой, глядя на меня. – Неужели совсем нет? На что-то же ты живешь.

Я почувствовал раздражение от его настырности и, нахмурившись, ответил:

– Вот только не надо лезть ко мне в карман, ладно?

Он поднял руки вверх и рассмеялся.

– Прости, прости. Не надо злиться. Просто там и вправду весело. Я конечно и так туда пойду, но хотелось бы, что бы и ты тоже.

Саша выдержал паузу, а затем добавил:

– Понимаешь?

Я вспомнил просьбу мамы не тратить деньги понапрасну, но энергичность Саши уже успела передаться мне. В этот момент не было желания сильнее, чем согласиться, поехать, не думая о деньгах и заботах, но голос матери, беспокойный и смущенный, всплыв в воспоминаниях, снова отбросил эту затею.

– Понимаю, – раздраженно ответил я, злясь на маму и на себя, и на бесконечную, осточертевшую мне бедность. – Но что прикажешь делать? Потратить все деньги и потом не иметь ни гроша?

Саша понимающе закивал головой и на минуту задумался.

– Знаешь, тебе не так уж и много нужно денег, – помолчав, сказал он. – А если позже они вдруг тебе понадобятся, я с радостью их одолжу. Ну, так что?

Мысль о том, что придется одалживать деньги, не очень радовала, но успокаивала. В случае затруднений я всегда могу обратиться к Саше, и родители не узнают о моем расточительстве. Тем более, если я один раз позволю себе лишние траты, ничего страшного не случится. В следующие дни буду брать в университет еду с собой, а на метро много денег не надо.

– Хорошо, – поразмыслив, кивнул я. – Давай только заедем домой за деньгами.

Саша улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

– Вот это я понимаю! – рассмеялся он.

Перепрыгивая через ступеньки, я поднялся по лестнице и зашел в комнату. Теперь она выглядела намного уютней с моими вещами и всегда распахнутыми шторами. Взяв из-под матраца почти все деньги, я тут же спустился вниз. В этот момент в дом зашла Надя. Она мимолетом посмотрела в мою сторону и тут же отвернулась.

– Привет, – сказал я.

Надя опять взглянула на меня и еле заметно кивнула. Ее лицо не выражало совсем никаких эмоций, застывшее, оно напоминало маску.

– А тебе разве можно выходить одной на улицу? – спросил я, вспомнив, что тетя Марина ушла с утра и похоже не возвращалась.

– Ты что думал, – сказала она скучающим голосом, – что меня держат в клетке в смирительной рубашке?

Надя замолчала, прислушиваясь к чему-то, а потом тихо добавила:

– Я дома. Здесь я дышу свободно.

Она посмотрела на меня затуманенными глазами, и больше не двигалась и не говорила. Когда я уходил, она продолжала стоять, напоминая статуэтку.


В клубе я оставил денег куда больше, чем планировал. Оказалось, у Саши их было немного, и все он потратил на какую-то «сногсшибательную красотку», которая любит дорогие коктейли, но которая в итоге не оценила его двусмысленных намеков на продолжение. Он попросил угостить его несколькими стопками водки, чтобы «залечить разбитое сердце», заверяя, что позже, он, конечно же, все вернет и даже с процентами.

В этот вечер Саша раздражал куда больше, чем обычно, но настроение было хорошее, и поэтому я не слишком обращал внимания на его выходки.

Наутро же, проснувшись возле унитаза и заметив тетю Марину, с недовольством стоящую у порога со стаканом в руке, я подумал, что вечер не стоил таких денег и подобного стыда.


Я проспал до обеда, время от времени просыпаясь с острым чувством разочарования и сожалением о потраченных деньгах. Проснувшись окончательно, я спустился вниз и еще на лестнице услышал голос тети Марины:

– Ты слышала, что сказал доктор. И мне глубоко наплевать, что ты думаешь на этот счет!

– Не буду, – бесцветным голосом ответила Надя. – Утонувшая Девочка говорит…

– И на то, что говорит… «Утонувшая Девочка», мне тоже глубоко наплевать!

Тетя Марина заметила меня и, вздернув подбородок, сказала:

– Ах, это ты, Дима. Ну что ж, с пробуждением.

Я хотел поздороваться в ответ, но она уже успела отвернуться и заговорить с Надей.

– Если ты сейчас же не выпьешь эти чертовы таблетки, клянусь, я впихну их в тебя! Или ты сомневаешься?

Надя прижалась к столешнице, и покраснела. Вся ее твердость исчезла, а голос стал еще более неживым.

– Нет, не сомневаюсь, – ответила она, не поднимая глаз.

– Вот и отлично. Еще раз выпьешь вечером, я прослежу.

Когда Надя запивала таблетки, пластмассовый стаканчик в ее руках дрожал.

– Почему ты не хочешь принимать лекарства? – спросил я.

Надя вздрогнула, не ожидая, что я к ней обращусь, и от моего взгляда еще больше покраснела, хотя глаза ее продолжали оставаться такими же стеклянными. Она хотела что-то ответить, но ее перебила тетя Марина:

– Кого интересует, что ей там наговорили ее несуществующие голоса! Хотя Надя слушает их, а не меня, свою маму!

Тетя вздохнула и уже спокойным голосом продолжила:

– Надя болеет, Дима. Что ты хочешь услышать от шизофреника? Что это «Старикашка» сказал ей порезать вены? Что это «Утонувшая Девочка» не дает ей принимать лекарства или что она бьет посуду, чтобы голоса перестали кричать?

Надя, притихнув, слушала тетю Марину, и ничто не выдавало ее состояния: руки, словно не принадлежавшие ей, свисали с плеч, лицо, точно воском залитое, не выдавало никаких эмоций, и только глаза, теперь не стеклянные, а внимательные следили за матерью.

– Она как ребенок, – снова заговорила тетя Марина. – За ней нужен глаз да глаз, ведь она ничего не понимает: все слишком для нее сложно. Вот только если бы Надя не упрямилась, если бы дала мне самой о ней позаботиться, без возражений, все было бы иначе.

– Я так не думаю.

Тетя Марина улыбнулась, раздраженно скривив губы, и с издевкой спросила:

– Неужели? Так, значит, ты лучше меня знаешь?

– Нет, конечно, нет. Куда же мне до вас, тетушка?

Я рассмеялся, но она в ответ вспыхнула, резко выпрямила плечи, и уже собиралась что-то сказать, но я опередил ее, продолжив:

– Просто мне кажется, что если Надя может сама гулять на улице, то в состоянии есть с обычной посуды. Можно ее просто попросить, и она тогда уж постарается не слушать голосов. Да, Надя?

Надя посмотрела на меня долгим, осознанным взглядом и кивнула.

– Не нужно меня учить, ясно? Ты ничего не понимаешь, совсем ничего!

Тетя Марина стукнула по столу и, нахмурившись, покачала головой.

– Не ожидала от тебя, Дима. Думала, ты будешь помогать, а не критиковать. Да если бы ни я, Надя не слезала бы с таблеток. За все время, что она была дома, у нее всего раз случился психоз. Ты не знаешь, что это такое, не знаешь, на что мне приходится идти, чтобы у нее продолжалась ремиссия. Так что не надо говорить, что делать, а что не делать! И хамить мне не надо, племянничек.

Голос тети Марины хлестал словно плетка, резко, грубо, бескомпромиссно, и я ощутил двоякое чувство: раздражение и невольное восхищение за ее решительность и твердость.

– Простите, – сказал я. – Я не хотел вас обижать.

– Чего это мне обижаться? – ответила тетя Марина, еще больше вздернув подбородок. – Просто не лезь не в свое дело.

Надя, наконец, отошла от столешницы, напомнив о себе. Она прошла мимо нас и легла на ковер в коридоре, свернувшись калачиком. Я посмотрел на тетю Марину, и ее взгляд, устремленный на меня, как бы говорил: «Ты ничего не понимаешь, она – тоже».

НАДЯ

Я лежала на полу полдня, и видела перед собой ноги, ноги, ноги. В носочках, в тапочках, босиком. Я видела каждую ворсинку, каждую пылинку, упавшую на ковер, и эта близость, ощущение опоры подо мной и за спиной, давали мне спокойствие. Я понимала, что это, возможно, выглядит странно. Конечно, понимала, не настолько же я безумна! И все же... и все же. Как там было спокойно!

Голоса в голове ругались, царапались, сжимали от злости органы. Я чувствовала, как они копошатся внутри меня, будто огромные черви, терзают сердце, пытаются вырваться из плена.

Я не знала, принадлежит ли мне собственное тело; мысли, что водопадом возникают в голове, действительно ли мои, а не впихнутые кем-то; чувства, что ураганом сметают прежние, только что испытываемые, эмоции, не навязаны ли мамой или докторами или Димой, да кем угодно. Я ничего не знала, и от этого было страшно.

Я лежала на полу, но иногда уносилась прочь от реальности к другой, более реальной. Туман сгущался, становился плотным, осязаемым, в то время, как действительность теряла четкость и объемность. Все виделось в каком-то искаженном виде, каждое движение удлинялось, делилось на фрагменты. Мама шла от комнаты в комнату целую вечность, а говорила так быстро, что смысл было невозможно уловить.

Я тонула в океане эмоций: в страхе и радости, в злости и равнодушии, в отчаянье и умиротворении.

– Да пропади все пропадом! – воскликнула мама, уронив кастрюлю.

Раздавшийся звон можно было сравнить со звоном колокола, а то и громче, и от этого звука кожа стала гусиной, и волосы встали дыбом. Когда до меня дошел смысл сказанных слов, я вскочила и закричала, потом снова упала, сжавшись в стену, и снова вскочила. Мама выбежала из кухни, и Дима поспешно спустился с лестницы.

– Что с тобой? – спросили они, но я не могла ответить. Я уже забыла почему, но знала, что пропаду, должна пропасть, а куда и кто мне велел – не имело значения.

Звенел колокол, тряслись стены, и голоса кричали в голове. Я видела, что мама волнуется, и от этого Утонувшая Девочка закричала еще сильнее:

– Ты расстраиваешь ее! Ты виновата! Когда же ты перестанешь создавать всем столько проблем? Всем стало бы легче, если бы ты пропала. Пропади, Надя! Пропади!

И Женщина заливалась слезами:

– Я устала! Хочу слоновое сердце! Хочу заживать как собака!

– Хочу слоновое сердце, – повторила я за ней. – Хочу заживать как собака. Хочу…

Дима подхватил меня на руки и отнес в комнату. Он присел на край кровати и стал придерживать за руки, несильно, но достаточно, чтобы я не смогла вырваться.

Кто-то закашлял, и запахло пеплом. Это пришел Скелет. Я никогда не видела его, но слышала каждое движение.

Он подошел ко мне, бренча своими костями и шелестя плащом, закашлял, и пепел упал на волосы, и запах сожженной души заполонил комнату. Затем он нагнулся и вцепился в мое сердце. Оно трепетало в его руках и билось в агонии, и он вырвал его из груди, и кровь, такая горячая, начала стекать с раздробленных ребер.

– Надя, – услышала я. – Надя, посмотри на меня. Ты слышишь? Кивни, если слышишь.

Я кивнула, но слезы брызнули из глаз.

– Хорошо, тогда слушай. Как-то раз мы с братом пошли на озеро. Это было примерно пять лет назад. Я тогда очень злился на него, потому что хотел пойти с друзьями на вечеринку, а вместо этого должен был сидеть с ним. Игорь не замечал моего настроения, он прыгал и скакал вокруг меня, говорил, как он рад и как ему весело. А я в это время думал только о том, что не хочу быть здесь, и почему это я должен отдуваться за родителей, это же не мой ребенок.

Я разрешил Игорю пойти купаться у берега, а сам лег на пляже, продолжая думать, какой же я несчастный. Я думал и думал, злился на все на свете, пока не понял, что не вижу брата. Сначала я просто окликал его, потом подскочил и стал громко звать по имени, и только тогда побежал к воде и нырнул. Одежда прилипла к телу. Я помню это чувство. Вода была холодная, а я пустил брата купаться.

В тот момент... Знаешь, я никогда так не пугался. Тогда я понял, насколько дорог мне брат, и, наверное, в первый раз искренне подумал, что люблю его.

Я испугался, что Игорь утонул, а потом услышал свое имя. Игорь стоял на берегу и ел мороженое. Какая-та девчонка угостила его, когда он отплыл от меня и не мог уже найти, среди других отдыхающих. Я разозлился, то ли на себя, то ли на него, то ли из-за своей откровенной паники, но потом обнял брата, так крепко, что он выронил мороженое.

Я полюбил Игоря, или понял, что люблю, когда ему было четыре года. И больше не думал, что он обуза, и что он делает меня несчастным.

Я слушала Диму, и незаметно сердце замедлило темп, а Скелет ушел из комнаты и из моей жизни, хотя бы временно. Тихий, спокойный, голос Димы усыпил голоса в голове, а то, что он поделился своей историей, которую он, возможно, никому больше не рассказывал, бальзамом пришлось по моему истерзанному достоинству, и я почувствовала себя нужной.

– Не знаю, почему я рассказал тебе именно это. Наверное, я просто скучаю по нему.

Дима улыбнулся и спросил:

– Как ты?

Я ничего не ответила, чувствуя внутренне опустошение, отчего ни одно слово не приходило на ум, но попыталась вложить в свой взгляд всю полноту своей благодарности, надеясь, что он поймет.

– Ты держишь ее? Держи! – раздался голос мамы. Она зашла в дверь, держа в руках шприц. Он испугал меня, и я стала вырываться.

– Что это?! – закричала я.

Неужели этот холодный и хриплый голос – мой?

– Надя, не двигайся, – ответила мама. – Держи ее крепче.

– Что это? – спросил Дима.

– Успокоительное.

Я хотела спросить маму, почему она никогда не отвечает на мои вопросы, но язык не слушался. Казалось, сердце перестало биться, и реальность еще сильнее отдалилась от меня.

– Как не вовремя, как не вовремя, Надя, – устало проговорила мама, присев на место Димы.

– Почему не вовремя?

– Мне через неделю на работу надо. Я ухожу на сутки. Дед что-то совсем прихворал, надо следить за ним. Ох, не вовремя. А если не пойду, так Иннокентий не посмотрит, что он дружил с моим мужем, и уволит. Он нанимал меня сиделкой не для того, чтобы я четыре раза в год отпуск брала.

Мама покачала головой, но подумав, выпрямила плечи, и глаза ее перестали тревожно разглядывать мое лицо, а уверенно поднялись на Диму. Поглаживая мою руку, она заговорила:

– Придется попросить Валю. Я не оставлю Надю в таком состоянии без должного присмотра.

– Кто такая Валя? – спросил Дима.

– Не фамильярничай. Для тебя Валентина Олеговна.

– Хорошо, – выдохнул он. – Кто такая Валентина Олеговна?

– Медсестра. Мы с ней познакомились в больнице, где я работала. Она сейчас тоже на пенсии. Раньше Валя всегда сидела с Надей, но недавно сказала, что хочет на отдых, устала.

Мама передернула плечами, сжав мою руку.

– Устала, видите ли. А мне на кого Надю оставить? Но, думаю, она согласиться на один вечер.

Голова закружилась и затуманилась, я уже начала проваливаться в сон, но голос Димы вывел из секундного сновидения:

– Может, лучше Наде в больницу лечь?

– Опять ты со своими советами, племянничек, – сказала мама раздраженно.

– Тетушка, – копируя ее интонацию, ответил Дима, – я же как лучше хочу.

– Все тебе смешно, только мне не до смеха. Не хочу я пока, чтобы Надя в больницу ложилась. Может, обойдется еще. Такое бывало. Посмотрим…

Голос матери становился все тише и тише, туман окончательно поглотил меня, и я, наконец, уснула долгим, крепким сном.

ДИМА

Струны звенели, шептали, дрожали, едва я их касался. Затвердевшие кончики пальцев умело перебирали их и зажимали, и мелодия струилась, словно карамель с растаявшего леденца. Тишина наполнялась звуками, такими нежными, даже несмелыми, что мелодия усыпляла. Играя ее, я почувствовал, как расслабляюсь, точно по телу разлили сироп, и начал растворяться. Вокруг, вместе с музыкой, создавалась отгороженная от остального мира вселенная: в ней не было проблем, неразрешенных задач, в ней существовала только музыка.

Мелодия летела, закручивалась, поднималась до вершины и была близка к заключительному аккорду, но стоило, всего на секунду, вспомнить о деньгах, как рука дрогнула, и все оборвалось, будто старческая жизнь. Тишина вновь завладела комнатой, и вселенная распалась, позволив действительности водопадом обрушиться на меня.

Я вспомнил события последних дней, и злость на самого себя и на всех вокруг на мгновение стиснула горло, и желудок скрутился в комок раздражения. Я вспомнил веселые дни кутежа, пролетевшие ночи в клубах и в кино, всех новых знакомых, их пьяный смех и запах сигарет. Я вспомнил, как было весело, и, выпив, каким щедрым я становился.

В воспоминаниях возникло лицо Жени, ниоткуда появившегося парня, как я брал у него взаймы деньги, и с каким серьезным видом он сказал, чтобы я на неделе их вернул.

Я попытался переключиться на что-то другое, начать играть новую мелодию, но пленка воспоминаний уже не могла перестать прокручиваться, и я вспомнил, как бездумно тратил деньги направо и налево, а через две неделе Женя уже вытряхивал из меня долг. Я вспомнил, как прижал к стенке Сашу, пытаясь заставить отдать то, что он занимал. Отчаянье завладевало каждой клеткой тела, и я начал дрожать от напряжения и злобы. Саша, подняв руки к верху, уверял, что вернет позже, обязательно, впрочем, если они мне так нужны, я могу попросить у своих родителей, или у тети.

Но стоило заговорить с мамой насчет денег, как она заверещала, что они уже присылали, что я обещал тратиться только на необходимое, и что у них сейчас нет. А тетя Марина ходила взвинченная и усталая, и я не решался с ней заговорить.

Женя продолжал настаивать, и я, в свою очередь, понимал, что сумма немалая, и нужно вернуть, сейчас же, немедленно, но не знал, откуда их достать.

Я заиграл снова. Злобно дергая за струны, терзал гитару, и не обращал внимания на ее жалобное завывание.

Деньги. Снова эти деньги. Ах, если бы они у меня были, я был бы намного счастливее, и не знал никаких проблем!


Надя сидела в беседке и разглядывала цветы. Она надела несколько мешковатых свитеров, но все равно дрожала под осенним колючим ветром. Ее прилизанные волосы закрывали лицо, кроме шепчущих что-то губ, и прищуренных в настороженности глаз.

– Можно к тебе присоединиться? – спросил я.

Надя не ответила. Дрожа от холода, она продолжала глядеть перед собой. Я вернулся в дом и принес ей плед.

– Как ты себя чувствуешь?

Я задал еще несколько вопросов, но она открыто проигнорировала их.

Злоба из-за денег и долга подкрепилась раздражением из-за ее поведения. Захотелось встряхнуть ее, чтобы она очнулась, и, пытаясь, подавить навязчивое желание, я резко поинтересовался:

– Я покурю, если ты не против? – и, не дожидаясь ответа, зажег сигарету.

Некоторое время я наблюдал за дымом, как он извивается, рассеиваясь на ветру. Когда я заметил, что и Надя наблюдает за ним, протянул ей пачку. Она качнула головой и отвернулась.

Ветер путал ей волосы, они хлестали по лицу, но Надя не обращала на это внимание. Она перестала дрожать, замерла, точно окаменела. От нее пахло немытым телом и чем-то кислым, губы искривились в улыбке, за которой не скрывалось никаких эмоций; только пальцы, скрюченные, теребили золотое колечко с алым цветком, между лепестками которого икрились зеленые камни.

– Что за кольцо?

Надя, казалось, не услышала вопроса, но сильнее затеребила его на указательном пальце, а потом все же ответила:

– Это папа подарил.

На мгновение я ощутил укол совести за возникшую идею, но в голове уже успела засесть бессердечная мысль: «Зачем сумасшедшей кольцо? Оно ведь ей ненужно совсем, а мне бы решило проблему». Я расстроился, что способен подумать о чем-нибудь подобном, и, пытаясь отогнать эту мысль, спросил:

– Вы с папой ладили?

– Да, – не отрывая взгляда от цветов, ответила Надя, – Я всегда хотела быть штангой, как и он.

– Я тебя не понимаю.

Надя пожала плечами и рассмеялась, к чему-то прислушиваясь.

– Слушай, – продолжил я. – а у вас же раньше были деньги, да?

– Моя расплата, – ответила она.

– Деньги – твоя расплата?

Надя посмотрела на меня.

– Раньше были деньги, была и я, а теперь денег нет, и души моей тоже нет. Они говорили, что меня нет без денег. Наверное, они правы.

Она задумалась и добавила:

– Куклы на нитках были правы. Кукла с деньгами осталась без денег и без ниток. Надо было мне стать, как и они, с нитками.

Надя потянулась к цветам и оторвала несколько лепестков. Она поджала губы, и я понял, что она больше ничего не добавит.

У меня не было желания пытаться понять сказанное ею, хватило того, что я понял, что больше у них денег нет, и тогда спросил, не ожидая, что она ответит:

– А ты не могла бы одолжить мне кольцо?

Надя заплакала, снимая его с пальца, и протянула мне.

– Нет, не надо! – воскликнул я, увидев ее реакцию. – Не надо, если не хочешь.

Она покачала головой и насильно опустила его на мою ладонь.

– Возьми. Я не заслуживаю этого кольца.

– О чем ты говоришь?

Я попытался вернуть его, но Надя вскочила и отошла на несколько шагов.

– Меня накажет Утонувшая Девочка, если ты вернешь!

– Кто такая Утонувшая Девочка?

– Она… она соседкой была, когда мы жили еще в городе. А теперь она пришла воспитать меня, потому что папа умер, а я совсем распустилась.

– Почему ты зовешь ее утонувшей? – спросил я, в этот момент, думая совсем о другом: спасительное кольцо жгло ладонь. Я отнесу его в ломбард и смогу избавиться от Жени, а потом пошлю к черту Сашу и все вечеринки, которые кроме долгов и чувства опустошения не приносили.

– Потому что она утонула, когда мне было восемь.

Надя снова задрожала, и страх исказил ее лицо. Она пригнулась, прикрывшись руками, и убежала в дом. Я замер в растерянности, и не знал, что делать: пойти к ней или оставить одну.

За все время, что я прожил с ней, Надя не раз вела себя странно и нелогично. Она могла быть адекватной, а в следующую секунду – полной безумия. Бывало, она мыла руки перед тем, как помыть посуду, иногда целыми днями ходила по дому, не присев ни на минуту, а иногда – неделями лежала в постели, свернувшись калачиком.

Тетя Марина как-то сказала, что с моим приездом у Нади началось обострение, и в тетином жестком взгляде и холодном тоне, я почувствовал укор.

– Может, я и вправду плохо влияю на Надю? – подумал я.

Рука прикоснулась к металлу. Кольцо. Я неровно выдохнул, испытав облегчение: долг будет уплачен, и больше я не поставлю себя в подобное положение, больше такого не повторится.

Деньги снова взяли в плен все мысли, и я сел в беседку, размышляя об обеспеченном будущем.

Валентина Олеговна оказалась грузной женщиной со светлыми волосами, связанными в тугой пучок. Она ходила, переваливаясь с одной ноги на другую, и постоянно о чем-то говорила. У нее был не возрасту тонкий голосок, глаза смотрели искренне, бесхитростно, и говорила она то, что думала, не потому что хотела обидеть, а просто потому, что врать не умела и не хотела.

– … Так что горбиться не надо. Такой красивый парень, а горбишься похлеще моей бабки!

Валентина Олеговна рассмеялась, переключая каналы. Она сидела в кресле, замотанная в плед, и, громко постукивая ложкой, мешала чай.

– Ты вообще как, ладишь с Надькой? – спросила она, немного погодя. – Ты ее не обижай. Надя девочка хорошая, а то, что больная… ну, с кем не бывает.

Я улыбнулся. Мне нравилась Валентина Олеговна, несмотря на ее громкий голос и не прекращаемую болтовню.

– Что-то Надя совсем захворала, ей богу, – продолжала она. – Я с ней здороваюсь, а она выпучит свои лакированные глазенки и смотрит на меня.

– Я думаю, ей в больницу надо.

– Она была, – ответила Валентина Олеговна. – Была полтора года. У нее же все это началось лет в шестнадцать. Бедная девочка, ей богу. У нее были какие-то проблемы в школе, и она пыталась покончить с собой, но Владимир, ее отец, вовремя спохватился.

Валентина Олеговна покачала головой, а затем, сделав глоток чая, продолжила:

– Надя ходила по психологам, вроде все устаканилось. Я к ним на ужин заглядывала, и она была все такой же милой девочкой, и не скажешь ведь, что наркотики-то принимала.

– Какие наркотики? – спросил я, нахмурившись.

– Так ты не знал? – Глаза Валентины Олеговны загорелись от возможности посплетничать. Она села так, чтобы видеть мое лицо, и заговорила:

– Надя несколько лет уже принимала наркотики, до того, как пыталась покончить с собой. Не знаю, что именно. Когда у нее начали проявляться симптомы шизофрении, она вроде как их бросила, но симптомы через время опять появились. Все бы ничего, да только Надя – между нами говоря – узнала, что Владимир изменял Марине, и, что та об этом знает.

– Разве это имеет значение? – сказал я, чувствуя раздражение оттого, что Валентина Олеговна заводит разговор на подобную тему.

– Имеет, – махнув рукой, ответила она. – У Нади от этого первый психоз и случился. Главное Марина простила, жила-поживала с Владимиром, а вот дочка – пережить не смогла.

Она несколько раз цокнула языком, качая головой.

– Надя сбежала ночью, но через время ее задержали полицейские. Она, полуголая, тонула в фонтане и кричала что-то о крокодилах, – Валентина Олеговна вздохнула, замолчав на некоторое время.

– Маринка сказала мне, что Надя постоянно говорила о взгляде Владимира, якобы он ее обвиняет в чем-то. Слышал такое?

Валентина Олеговна скривилась в негодовании.

– Да я не видела еще большего отчаянья и сожаления, чем у него в глазах! – возмущенно добавила она.

Надя спустилась по лестнице. Мы с Валентиной Олеговной следили за тем, как она медленно передвигается, долго смотрит на дверь, и после выходит на улицу, так же не спеша, двигаясь в сторону беседки.

– Она много времени проводит, разглядывая цветы, – не отрывая от нее взгляда, сказал я.

– Раньше Надя разглядывала картины Босха. Даже шизофреникам надоедает одно и то же.

Валентина Олеговна обернулась ко мне.

– Знакомая как-то рассказала – она медсестрой работала в психиатрии, где Надя лежала, – как к Наде пришла Марина, сказать о сердечном приступе Владимира. Когда она рассказала о его смерти, Надя начала смеяться.

Я обернулся и через окно увидел Надю, обнявшую колени. В одиночестве она глядела на цветы, и глаза у нее по-прежнему были стеклянными, и душа ее, казалось, одеревенела вместе с телом. И вправду, – дерево и стекло.

– Она не просто смеялась, – продолжала Валентина Олеговна, – она хохотала. Да, так мне сказали. Хохотала. А Марина ничего в ответ не говорила, просто смотрела на нее и все, а потом залепила такую пощечину, что Надя упала с кровати. Все так всполошились, а Наде хоть бы что: сидит на полу и хохочет, а в глазах слезы стоят.

Валентина Олеговна помолчала и добавила:

– Бедная девочка, ей богу.

– Тетю Марину тоже жалко.

– Она сильная, справится.

Мы замолчали. Тишина снова взошла на престол, и только ветер завывал, стучась в окна. Валентина Олеговна встала со словами:

– Пора ей лекарства принять, что ли.

НАДЯ

Мама сидела в папином кресле и читала книгу. Ее рука машинально поглаживала мою руку. На кухне свистел чайник, было слышно, как Дима хлопал дверцами и гремел кружками.

– Сколько тебе ложек сахара, Надя? – услышала я его голос.

– Она пьет без сахара, – ответила мама. Я молча уставилась на нее, и Старик в голове заговорил:

– Везде этой женщине надо всунуть свой поганый нос. Все ей нужно контролировать.

Его презрительный хриплый голос, порой, сводил с ума. Я закрыла уши руками, но продолжала слышать Старика.

– Ты такая же безмозглая, как и твоя мамаша, – выхаркивая оскорбления, говорил он. – Тебя неплохо бы выпороть, да вот только мужика, который бы это сделал, ты уже свела в могилу.

Я замотала головой, застучала по ней, чтобы Старик замолчал. Мама схватила меня за руку и велела успокоиться. Я попыталась вырваться, но у нее была слишком сильная хватка. Она взглянула мне в глаза и сказала:

– Помнишь, что доктор говорил? Смирись и прими. И сдерживай себя, в конце концов! Ты сильная девочка.

Мама тряхнула меня, дернув за руку, и откинулась на спинку дивана. Книга была забыта.

– Ты сильная, как мы с папой, – тихо добавила она скорее для себя, чем для меня.

Она о чем-то задумалась. Глаза ее затуманились, рука снова начала бессознательно поглаживать меня, но через несколько минут мама вдруг замерла и посмотрела на мои пальцы.

– Где кольцо? – спросила она.

Я подняла руки, чтобы лучше их разглядеть и пожала плечами. Какие-то воспоминания хаотично завертелись в голове. Я помнила, как снимала кольцо, но кому отдала – забыла. Я снова покачала головой.

– Не помню.

– Не помнишь? – язвительно спросила мама, скривив в злобе губы. – Это твой папа подарил его тебе. Кольцо – последнее воспоминание о нем, а ты не помнишь?

Папа. Я вспомнила его лицо, когда он нашел у меня под подушкой травку и амфетамин, когда я очнулась в больнице после попытки самоубийства; вспомнила его лицо при каждом визите в психиатрической больнице. Его обвиняющий, испытывающий, стирающий в пыль взгляд, который преследовал меня по ночам.

Я вспомнила о папе, и заплакала. Он не простит потерю кольца, и что я еще раз его подвела.

Я представила, как он посмотрел бы на меня, узнав о пропаже, и жгучее сожаление начало разрывать грудь. Наверное, никакие слова не умалили бы его.

– Что же ты за человек такой? – рассмеялся Старик. – Как таких земля-то держит! Противно.

Он плюнул мне на ноги и замолчал. Я затряслась, обхватила себя руками и захрипела. Мама обняла меня и тихо спросила:

– Это Дима взял у тебя кольцо?

Два зеленых изумруда, смотрящие с отвращением на меня – вот что пугало меня долгие месяцы в больнице.

Я задергалась и затопала ногами от беспомощности: я ничего не смогу сделать, чтобы искупить свою вину.

– Дима! – ледяным голосом позвала мама. Не дожидаясь ответа, она пошла на кухню и потянула за собой.

Возможно, папа бы покачал головой и ничего не сказал. Он всегда так поступал, когда я в детстве что-то вытворяла, но это молчание действовало куда более пугающе, чем ругань матери.

– Это ты взял у нее кольцо, паршивец? – зарычала мама, точно львица. – Столько лет кольцо было на пальце, и тут появляешься ты, со своими сомнительными дружками, как оно пропадает.

Дима замер с кружкой в руке и смущенно улыбнулся. Его губы, как и руки, дрожали.

– А разве у Нади было кольцо? – спросил он неуверенно.

Мама задрожала от гнева.

– Вот знала же, что не надо было соглашаться на уговоры своей, – она на мгновение замолчала от душившей ярости и добавила, словно ругательство:

– Своей сестрицы. Ничего хорошего не жди от сына такой простушки, как она!

Дима выпрямился и нахмурился. С грохотом, он поставил чашку на стол и сказал таким же тоном:

– Мою маму трогать не надо, тетушка. И ваши обвинения мне неприятны. Вы ничего не знаете и сразу же обвиняете, разве так делается?

Дима неровно выдохнул и продолжил:

– Может, Надя уронила его, или его украли, или оно закатилось куда, а, может… может, она его съела. Кто знает, что она могла с ним сделать?!

Я стояла возле стола и смотрела на свои голые пальцы.

– Ты делаешь несчастными всех вокруг, неужели ты не видишь? – спокойно спросила Утонувшая Девочка, и в ее спокойствии я услышала истину. – Ты – сорняк, который нужно вырвать. Ты – опухоль, которую нужно вырезать. Ты – это ты, и без тебя мир станет лучше.

– Сколько можно ей говорить?! – сказал в ответ Старик. – Нужно просто взять, да порезать этой дуре бесхребетной руки, чтобы знала!

– На твоих похоронах будут плясать и петь. Вернется весна, когда ты умрешь, – все более раздражаясь, заговорила Утонувшая Девочка.

Мама что-то громко сказала Диме, и тот ответил ей, но вместо их голосов я слышала жужжание пилы. Звук нарастал, становился невыносимым, и я закричала.

Дима замолчал и испуганно уставился за меня. В его взгляде я распознала чувство вины, и вспомнила, что это он взял кольцо, но ничего не сказала. Я перестала кричать, убежала на второй этаж и закрылась в ванной.

Тело дрожало крупной дрожью. Голоса в голове кричали и ругались между собой, и мои крики не унимали их.

– Куклы на нитках! – завопила Женщина. – Они хищники, ты – жертва!

– Это отличный шанс убить себя. Перестань дышать, и все. И не дыши, пока не умрешь. Когда умрешь, можешь дышать сколько угодно, – заговорил чей-то лихорадочный голос.

Я задержала дыхание, но голова продолжала разрываться от разговоров.

– Ты виновата. Ви-но-ва-та. Понимаешь? Во всем! – сказала Утонувшая Девочка и захохотала.

– Надя бежала домой и услышала собачий вой. Надя хочет душу, но ее болезнь съела на ужин, так и знай!

– Они хищники, ты – жертва! Но олень отведает кровь волка, пообещай!

Я замотала головой, закрыв уши руками, но ничего не помогало. Казалось, череп трещит от напряжения и вот-вот взорвется.

– Замолчите! – закричала я.

– Надя училась, да не доучилась. У Нади есть мечта, но судьбою ее реализация не дана, так и знай!

– Замолчите! Замолчите! – сжав голову руками, снова закричала я.

Надо было что-то делать, чтобы избавиться от этой какофонии, и я начала биться головой о стену. Боль волной накрыла меня, но я продолжала биться о кафель. Голоса не прекратили кричать. Я не могла больше этого выносить и взяла ножницы, которые когда-то спрятала под раковиной.

Я хотела проделать отверстие в голове, чтобы ослабить давление и, если удастся, выпустить эти голоса. Раскрыв ножницы, я поднесла лезвие к голове и надавила. Кровь пропитала собой волосы, закапала на лицо.

От стука в дверь я вздрогнула и еще сильнее вонзила в себя ножницы. Застучали снова, и я открыла дверь одной рукой, чтобы мне не мешали высвобождать голоса. Но стоило открыть ее, как Дима схватил за руки, а мама отобрала ножницы. Дима дрожал, его ладони были холодными и липкими.

– Ну что же это такое, Наденька, – прошептала мама, оглядывая рану. – Расцарапала себе всю голову.

Она сказала, поглаживая меня по волосам:

– Заживать долго будет, но зашивать, слава богу, не надо.

Мама достала аптечку, усадив меня на край ванны.

– Тетя Марина, ей в больницу надо, – дрогнувшим голосом сказал Дима.

Мама резко обернулась к нему и долго смотрела на него, ничего не говоря. Дима выглядел испуганным и расстроенным, но он выдержал мамин взгляд, и ушел только, когда мама повернулась ко мне и начала о чем-то ласково говорить.

(Продолжение следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Алиса Чопчик

Родилась в 1996 г. Училась в Теоретическом лицее «Dacia». Начала писать с одиннадцати лет в разных жанрах. Участвовала конкурсах "Твоя первая книга", "Белая скрижаль-2012", "Сон", в фестивале «Бессараб�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 167
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 166
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 165
Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО. (Русское зарубежье), 164
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru