Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик

Александр Рыбин

г.Кимры (Тверской обл.)


ТЯЖЕСТЬ ВОЙНЫ

 Рассказ

Труп парня лет 25, раздувшийся от жары, лежал лицом вверх. На груди две аккуратные дырочки и грязно-бурое пятно вокруг них. Засыхая, кровь всегда имеет оттенки чего-то гадкого. Вони от трупа я не чувствовал, так как та часть проспекта, где я находился с другими журналистами, была пропитана дымом от взорвавшегося пару минут назад автомобиля. Стены большинства домов вдоль проспекта покрывали выбоины от пуль и осколков.  

«Чей труп?» – спросил я сопровождавшего нас офицера полиции по-английски. «Понятно чей – террорист», – пожал плечами офицер. Однако по одежде этот парень походил на обычного гражданского, случайную жертву боевых действий. Впрочем, это мог быть повстанец, который пытался скрыться с поля боя. Гражданская война – дело такое: легко стать из мирного жителя участником боевых действий и наоборот. И это порой может быть никак не связано с твоим личным желанием – но зависит от желания того, в чьих руках оружие.

Подошел оператор с итальянского частного телеканала и спросил офицера, когда можно будет подойти к взорванному автомобилю, чтобы снять его. «Мы пойдем туда только под прикрытием бронетехники. Ту зону, есть вероятность, могут обстрелять снайперы противника. Ждем, когда прибудет «хамви» или еще что-то в этом духе», – пояснил офицер, поднес к губам рацию и спросил о времени подхода бронеприкрытия по-арабски (моих элементарных знаний этого языка хватило, чтобы понять). Ответа я не разобрал.

Для сопровождения приехали два «хамви» армейского спецназа – крашенные в черный цвет и с национальными флагами над пулеметными башнями. Журналисты прижались к ним с левого бока. Бронемашины медленно двинулись. Впереди них шагали, оглядываясь по сторонам через прицелы автоматов, двое солдат, облаченные в бронежилеты, каски, налокотники и наколенники.     

За пеленой дыма от продолжавшего гореть автомобиля показались два черных «хамви» – они быстро приближались в нашу сторону. Один из шедших впереди солдат перебежал к стене ближайшего дома, присел на колено и стал разглядывать броневики через прицел. Мы продолжали двигаться, прижимаясь к нашим «хамви». Кто-то из фотографов снимал, побитые военной сталью стены и заборы. Вдруг солдат, сидевший на колене, опустил автомат, повернулся в нашу сторону и громко начал кричать по-арабски: «Стой! Назад! Назад!!!» – и интенсивно замахал рукой, чтобы мы возвращались. Он рубанул воздух рукой, словно ножом, в сторону приближавшихся броневиков и что-то прокричал на арабском, я не понял. Но понял один из иракских журналистов, он заорал на английском, чтобы слышала вся наша группа: «Впереди заминированный бульдозер гонется за «хамви», всем бегом назад! В укрытие!». Журналисты, натыкаясь друг на друга, ломанулись назад. Я увидел выбитую дверь во двор дома справа и рванул туда. Во дворе пальмы, гранатовые кусты, за ними капитальный каменный дом в два этажа, дверь в дом тоже выбита. Влетел в дом и спрятался за угол, выглядывая на улицу. Послышался скрежет металла – видимо, «хамви» снесли горевший на проспекте автомобиль. Через несколько мгновений снова звук удара металла в металл. Один за другим броневики пролетели мимо выбитой двери, затем пронесся колесный бульдозер, обшитый металлическими листами – да, никаких сомнений, это бульдозер повстанцев, так они усиливают защиту обычной техники и минируют ее, чтобы использовать против правительственных сил. Время замедлилось. Или даже совсем остановилось. Я прислушивался. Ждал грохот взрыва. Но слышал лишь удаляющееся тарахтение техники. И стрекотание автоматов. Невольно начал размышлять, что буду делать, если за этим бульдозером двигается отряд повстанцев – в плен попадать не хочется, хоть и журналист. Ведь я буду для них журналистом, пойманным на стороне правительственных сил. Ладно, дом вроде бы внушительный. Смогу тут спрятаться. По темноте выйду к правительственным войскам. Дорогу к их ближайшим постам помню. А если... если правительственные солдаты примут меня за повстанца, станут стрелять по мне... Не успел додумать, грохот взрыва. Дошла ударная волна: пальмы задергались из стороны в сторону, посыпались их сухие длинные листья, лопнули окна в доме. Затем по проспекту и по зданиям застучали осколки и обломки – неожиданный дождь войны. Выглянул в ту сторону, где произошел взрыв: над соседними домами выростало, закручиваясь, пепельно-серое облако. Решил, что надо подняться на крышу дома и оттуда оценить обстановку.

Долго путался среди коридоров и комнат. Время по-прежнему шло изнурительно медленно. Словно каждая секунда делилась на тысячи мгновений снова и снова. Надо было быстрей добраться до крыши и посмотреть, что там на месте взрыва, приближаются ли сюда повстанцы. На полу валялись какие-то тряпки, битая посуда, разломанные шкафы. Я спотыкался, ударялся об углы – спешил.

Дверь на крышу распахнута. Вдоль краев плоской крыши глухой бортик высотой в полметра. Я лег и ползком добрался до бортика, из-за которого вытягивались полосы густого черного дыма. Выглянул. На месте взрыва была глубокая воронка, горели три «хамви», вспороты каменные заборы, верхний этаж одного из двухэтажных особняков возле эпицентра полностью сложился... я старался разглядеть живых или мертвых. Трещали боекомплекты к стрелковому оружию в горящих бронемашинах. Появились трое солдат – вышли из своего укрытия. Они смотрели через прицелы в ту сторону, откуда приехал бульдозер. Затем появился еще один солдат. Вместе с ним оператор с итальянского телеканала. Оператор тут же включил камеру и стал снимать последствия. Со стороны кварталов, подконтрольных правительственным силам, начал нарастать гул вертолета. Я решил спускаться и идти к месту взрыва.

Выйдя на проспект, я первым делом оглянулся в ту сторону, откуда могли приближаться повстанцы. Никого. Бегом вдоль оград направился к эпицентру. На ходу махал рукой солдатам. Те помахали в ответ. Отлично, значит не станут в меня стрелять. «Как ты?» – спросил по-английски один из солдат, когда я поравнялся с ним. «Мафи мушкеле (Никаких проблем)», – ответил ему на арабском. Из укрытий вышли еще несколько журналистов. Корреспондентка венгерского журнала плакала навзрыд, уткнувшись в плечо иракского журналиста. В воздухе жирно воняло жженым человеческим мясом. Этот запах ни с чем не спутать – от него сразу же хочется отхаркиваться и сморкаться, будто в твое тело пытаются впихнуть чужое человеческое тело. Я натянул на лицо бедуинский платок, намотанный вокруг шеи. Мимо проходил офицер полиции, приставленный сопровождать журналистов. Он закрывал нос и рот носовым платком нежного розового оттенка. Он кивнул мне и указал на один из горящих «хамви», ближайший к воронке от взрыва. Я приблизился, чтобы разглядеть, что внутри машины. Горели покрышки, что-то горело в пулеметной башне. Краска на металле облупилась и топорщилась струпьями. Бронестекла полностью выбиты. На передних сиденьях были два черных манекена с широко открытыми ртами – два мертвых человека, на них тлели остатки одежды. Видимо, они кричали в тот момент, когда отчетливо поняли, что им не спастись. Волосы, ресницы и прочая растительность на лицах полностью выгорела. Они, правда, очень походили на гладкие пластмассовые фигуры, которые никогда и не были живыми. Я смотрел и не мог оторваться. Солдат подошел к «хамви», уперся одной ногой в борт и обеими руками, обтянутыми в защитные тактические перчатки, дернул переднюю дверь. Она со скрежетом открылась. Один труп вывалился. От удара о землю голова его оторвалась и покатилась.

«...вот поэтому я оказался здесь, в Аддисе», – сказал я Ларе. Она кивнула и достала очередную сигарету. Закурив, спросила: «А почему именно Аддис? Почему именно Эфиопия, а не какая-нибудь другая экзотическая страна? После таких ужасов ты мог поехать на Бали, на Мальдивы, в Тунис – где жизнь для белых гораздо комфортнее и легче». Мы сидели в гостиной на третьем этаже перед открытым окном. На улице ночь. Редкие автомобили проезжали мимо. Легкий ветерок качал листья банановых пальм на тротуарах.

После того взрыва – кроме солдат, погибло пять журналистов, двоих из них я хорошо знал – я не уехал домой, на родину. Просто перебрался подальше от зоны боевых действий, километров за сто, на берег Индийского океана. Тогда как раз шел сезон муссонов –Хариф. Поселился в дешевой гостинице – ее построили полтора века назад специально для европейских предпринимателей. Деревянная, скрипящая на каждом шагу лестница между этажами, почти истлевшие персидские ковры в коридорах, на дверях в номера прикреплены обязательно две металлические колотушки: одна для гостей мужчин, другая – для женщин, чтобы постоялец знал, в какой одежде встречать гостей. Над стойкой администратора на первом этаже висел старинный свод правил проживания. Там, например, указывалось, что мужчины и женщины, которые не состоят в браке, не могут жить в одном номере.    

Лара, улыбаясь, выпустила табачный дым: «Значит, там мы бы никогда не смогли с тобой спать вместе?». Я посмотрел в ее чернющие берберские глаза: «Почему? Вместе не смогли бы жить. Но тайком, как подростки, пробирались бы друг к другу в номера по ночам. А потом возвращались в свои, пока остальные еще спят. В правилах было еще интересное замечание про женатых – им запрещалось заниматься оральным сексом. «Ласкать губами или языком непристойные места» – такая формулировка была». Лара недоуменно подняла брови и чуть сморщилась: «Интересно, каким образом служащие должны были выяснять это? По звукам? Или там была тайная возможность подсматривать за постояльцами? Какие-нибудь замаскированные отверстия из соседних номеров».   

 

...Мои дни походили один на другой. Я вставал рано утром – уже было светло, но солнце еще не взошло. Небо ультрамариновых оттенков, через пару часов после восхода оно выцветало до неопределенно белесых. Шел на песчаный пляж. Время прилива. Волны почти достигали полосы финиковых пальм, которые укрепляли почву от размывания. В океан выходили длинные деревянные лодки, оснащенные мощными японскими моторами, – местные рыбаки отправлялись на промысел. Я долго плавал, возвращался в гостиницу для завтрака, затем спал или читал до обеда. Обычно к обеду начинался дождь. Если дождь был мелкий, я отправлялся бродить в горы, где росли ладанные деревья.            

Окрестные горы славились еще четыре тысячи лет назад своим сортом ладана: густой насыщенный аромат, похожий на смесь лимона с эвкалиптом, а цвет прозрачно-белый – называется «ходжари». Сами ладанные деревья корявые, ветви их изгибаются в разные стороны – будто обычное дерево вырвали из почвы и посадили обратно вверх корнями. Взрезаешь зеленую мягкую кору и в разрезе сразу натекают белые капли смолы – вокруг распространяется аромат, как в православной церкви. Первое время для меня это было своеобразным шоком: я привык, как ладан курится среди икон, ярких фресок, шуршания складчатых одежд священников, шопота молитв... и вдруг тот же запах среди корявых деревьев на склоне рыжих гор, мимо проходили верблюды, а у горизонта бирюзовая полоса океана. Я поднимался до рощиц ладанных деревьев, садился под одним из них и делал несколько неглубоких надрезов. Мне совершенно ничего не хотелось, я чувствовал самодостаточность момента, его полноценность. Наверное, именно так Будда сидел под баньяном, достигая просветления.

Однако вечером я шел в кабак, вечером очень хотелось напиться. У меня появился небольшой круг общения – иностранцы в основном: они обслуживали нефтяные месторождения в пустыне Руб-эль-Хали либо работали в западных неправительственных организациях, которые занимались развитием местной инфраструктуры. Иногда этот круг разбавляли заезжие иностранные путешественники.   

Однажды кто-то из британцев привел в кабак французского режиссера-документалиста – Паскаля, а вот фамилию его не помню. Паскаль направлялся в зону боевых действий, собирался снимать фильм о беженцах. Ему сказали, что я работал там, поэтому он захотел со мной познакомиться.

Представившись, Паскаль сразу спросил: «И много «горячих точек» ты посетил?». Я предложил перечислить ему пять самых известных современных войн. Он называл страну или регион и я говорил «был». Пятой он назвал Ливию. «Еще не успел побывать. Но война у них, думаю, не скоро закончится, поэтому время есть». Паскаль рассказал про своего друга-журналиста, который работал в Афганистане. Он погиб. Это был двойной теракт в центре Кабула. Сначала боевики взорвали один заминированный автомобиль возле правительственного здания. Когда приехали военные, пожарные и журналисты, взорвали второй, заминированный гораздо серьезнее. Всего погибло девять журналистов. Я знал про этот случай. Спустя несколько месяцев после взрыва я приезжал в Кабул – делал репортаж про парламентские выборы. Местные журналисты по-прежнему были очень напуганы. Приезжие иностранцы – тоже. По городу перемещались только на автомобилях. И старались не заезжать лишний раз в центр города, в район Вазир-Акбар-хан, где расположены министерства и иностранные посольства.   

«Я ни разу не был раньше в зоне военных конфликтов, поэтому очень переживаю по поводу своей поездки», – признался Паскаль. И заказал водки, дорогущей финской, себе и мне.

Лара разлила в свой и мой стаканы дешевый эфиопский джин «Марафон», произведенный на заводе в пригороде Аддиса. «Жаль, что ты не знаешь фамилии этого француза. Может он известный деятель культуры – во Франции. Или вообще известен на весь Евросоюз», – сказала она. Мы чокнулись («За тебя» – «Лучше за тебя») и выпили. 

...«Посоветуй, как правильно себя вести в зоне боевых действий», – попросил Паскаль, когда мы опустошили стопки. Он выглядел как типичный французик-интеллигентик: тщедушный, в каких-то непрактичных ярких тряпочках, длинные взлохмаченные волосы, очки с толстыми линзами, очень женственный в своих манерах... Что можно было посоветовать ему? Он являл собой совершенный антипод войны. Материя и антиматерия. Им лучше не встречаться. «Я даже, если необходимо, заплачу за твои консультации», – настаивал он. Я поглаживал свою жиденькую бороду («У меня тогда наросла борода, потому что перестал бриться из-за того взрыва») и пытался понять, что ему сказать, что увеличит именно его шансы на жизнь среди стрельбы, взрывов, засад и самодельных взрывных устройств. «Есть, пожалуй, три вещи, которые тебе стоит запомнить, – начал я. – Во-первых, слушайся военных, не нужно доказывать им, какой ты смелый – это никому не нужно, к тому же усложняет взаимоотношения с военными. Им лучше знать, где опасно, куда можно заходить, когда снимать, а когда сворачиваться и уезжать. Во-вторых, научись по звуку определять, куда летит снаряд, ракета или мина – такое можно узнать лишь на опыте, бессмысленно объяснять, сравнивая эти звуки со звуками из мирной жизни. Чтобы быстрее научиться, слушайся военных. И третье, если противник стреляет из автоматов или пулеметов, тебе нужно понимать, откуда именно он стреляет, чтобы поскорее найти укрытие. Чтобы научиться этому, смотри пункт первый». Паскаль снова заказал нам водки. «Вообще-то, я надеюсь, что не придется находиться непосредственно на линии фронта. Твои советы больше про линию фронта. Я надеюсь, что весь необходимый материал отсниму на некотором удалении от  передовой, ведь беженцы стараются избегать зоны, где идут бои», – пояснил он. В ответ я пожал плечами: «Ты прав. Наверное, тебе лучше просто поехать в лагерь беженцев. Лагеря обычно на приличном расстоянии от передовой...». Он поднял руку, прерывая меня: «Мне нужна история, понимаешь? Они уходят из-под огня, из своего дома, который оказался в зоне боевых действий и их дальнейшая жизнь. Я еще не представляю себе точно, как буду это делать. Но в любом случае – спасибо тебе. Хочу записать твои советы, хотя надеюсь, что они мне не пригодятся». И он достал из внутреннего кармана своего яркого лоскутного пиджака блокнот и ручку. На обложке блокнота был яркий, ярче его пиджака, флаг. Я спросил, чей это флаг. Эфиопия. «Ты там бывал, в смысле в Эфиопии?» – спросил Паскаля. «Да. Несколько раз жил по два-три месяца – снимал фильм про местную богему: художники, музыканты, танцоры. Знаешь, Эфиопия – самая интересная страна, в которой я бывал в жизни». Он стал рассказывать про нее. Через полчаса я понял, что хочу увидеть эту страну, что она мне гораздо интереснее, чем мои переживания о случившемся, океанский берег, запах ладана под дождем, ежевечерние посиделки в кабаке с нефтяниками. К тому же я никогда раньше не бывал в Африке.

«...оформил эфиопскую визу по интернету и купил билет на рейс в Аддис», – сказал я Ларе. «Прям удивительно, хлипкий интеллигентик всего за полчаса совратил матерого военного корреспондента... то есть увлек другой страной», – сказала она. «Думаю, что внутренне я уже был готов резко поменять свою жизнь, среду обитания. Подвернулся Паскаль с историей про невероятную Эфиопию». Она опять закурила: «И что с ним случилось? Он снял свой фильм?» Я подлил себе и ей «Марафона»: «Понятия не имею. Он сыграл свою роль в моей жизни и больше мне не интересен, наши пути разошлись».


Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Александр Рыбин

Родился в 1983 году во Владивостоке. Окончил Тверской госуниверситет, журналист. Рассказы публиковались в альманахе "Илья", в интернет-журналах "Пролог", "Русский переплет", в сборнике "Новые пис�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ТЯЖЕСТЬ ВОЙНЫ (Проза), 175
СЕРАЯ ЛОШАДЬ. (Проза), 163
РАЗРУШЕНИЕ ВЕЛИКОГО. (Публицистика), 127
В БЕРЁЗОВО. (Проза), 122
МАВЗОЛЕЙ. (Проза), 118
МОСТ РАЗЪЕДИНЯЮЩИЙ. (Публицистика), 117
ХРЕН АБРАМОВИЧА. (Проза), 107
ПЫЛЬ НАУКИ. (Проза), 104
ЛЕНИН ПРАВ… (Проза), 103
ОКАЗЫВАЕТСЯ, БЫЛА ВОЙНА. (Проза), 99
ТОЛЬКО ТВОЕ СОЛНЦЕ ЗА ОКНОМ. (Проза), 94
ЦИНДАО. (Проза), 93
ПЛАН ДЛЯ РЕВОЛЮЦИИ. (Проза), 90
ПРОСЬБА НА ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ СТРОК. (Проза), 82
ДЕВУШКА НА БЕРЕГУ МОРЯ. (Проза), 79
ХАНТ ЮРА. (Проза), 78
КУСОЧКАМИ 2008-ОЙ ГОД. (Поэзия), 71
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru