Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Василина Орлова

г. Москва

ПРОЗА МОЛОДЫХ

Как полагают многие чрезвычайно дальновидные критики, налицо кризис современной литературы. Некоторые из них, правда, сплевывают через левое плечо: "Сразу оговорюсь, что за скобками я оставляю уважаемых и любимых мною Г.Чхартишвили (Б.Акунина), Л.Петрушевскую, Л.Улицкую, В.Пелевина, Э.Радзинского, В.Маканина и еще 2-3 писателей...", пишет Андрей Ильницкий. Ничего себе, кризис. С ходу шесть имен и два "вакантных", в эти лакуны можно по желанию вписать, по-видимому, и Евгения Попова, и Викторию Токареву. И куда критик дел Татьяну Толстую, Леонида Бородина, Леонида Юзефовича? Или все они (и многие другие) и есть оставшиеся два-три имени?

О "новой смене" Ильницкий говорит еще более поникшим голосом: "Те же, кого сегодня можно было бы назвать "тридцатилетними", формировались во времена безнадежной невостребованности качественной сюжетной прозы. Это "потеряное поколение", от которого можно ждать разве что единичных удач". "Единичные удачи", наверное, и есть те десятки ярких имен, рассыпанных по страницам журналов, издательским планам и книжным магазинам, которые пестреют в бумажных и сетевых рецензиях, которыми зачитываются в метро, проезжая остановки, и которые вспыхивают там и сям в гуманитарных кофейнях, расплодившихся в последние годы в великом множестве по Москве. Не надо уверять, что сейчас нечего почитать. Сейчас читать можно и нужно более, чем когда-либо. Тот, кто ноет, что давно уже не появлялось ничего "интересненького", давно не захаживал в книжный магазин или хоть на сайт любого толстого журнала.

Разумеется, в заведомо выигрышной позиции находится тот, кто провозглашает безнадежный кризис литературы и, строя из себя эстета, не столько заинтересован, сколько утомлен текущим литературным процессом. А попробуйте сейчас заявить, что мы живем в эпоху невероятного литературного всплеска (а между тем это утверждение своей категоричностью не более дико, чем противоположное, которое не стесняются повторять уважаемые люди). Литературный процесс разрознен, это правда. Он децентрализован, точнее, центр его, как центр бесконечности Николая Кузанского, везде и нигде. Но почему по этой централизованности так тоскуют те, кто всю жизнь выступал против, - Алла Латынина, Сергей Чупринин, толстые журналы, всю свою жизнь умеренно фрондировавшие? Я утверждаю, что "Знамя" было актуально тогда, когда было явлением политическим. Сейчас, пытаясь быть явлением модным и вместе с тем уверенное в том, что оно и есть последний оплот угасающих великих литературных традиций, оно скорее смешно, как смешон человек, пытающийся усидеть на двух стульях в зале, где и так мест предостаточно.

Едва ли вы напишете сейчас нечто, что с одинаковым интересом будут читать те коротко стриженные мальчики и девочки, что курят в модных кафе, и убеленные сединами почитатели "Нового мира". Но шанс найти себя в одной из этих аудиторий несравненно более велик, чем когда-либо. Именно потому, что аудиторий много, у современного писателя много возможностей. Вас не сделает общенационально знаменитым публикация в "Дружбе народов". Ваши стихи на сервере прочтут не так уж и многие. Ваше выступление по радио услышат двое с половиной калек, а статью в популярной газете прочтет один. Даже престижная премия делу не поможет, потому что премии функционируют все в тех же узких кругах, страшно далеких от народа. Итак, вас не прочтут. Если вы не пишете ничего хорошего.

Но если напишете - дело другое. Есть десятки издательств, каждое со своей спецификой, и десятки изданий, одни из которых рецензируют молодых мачо, другие - матёрых метров. Если вы тяготеете к брутальности, путь у вас один, а если вам нравится, когда вас пестуют старшие, - другой. Однако не так-то хочется признаваться в последнем, это вроде как несерьезно, невзросло. И начинается игра в прятки, карнавал, где из-под львиной маски торчат огромные, в пол-аршина, заячьи уши.

БРУТАЛЫ

У тех, кто сегодня вламывается в литературу, словно не подозревая об общекультурных контекстах, концепциях и течениях, с которыми привыкли цацкаться образованные критики, детски открытый взгляд на мир. Илья Стогоff и Владимир Токмаков, кажется, даже слегка по-мужски кокетничая, позиционируют себя как "парней", которым типа нет дела до всяких там "литературоведческих тем". "Я не очень подкованный в этом вопросе парень" (интервью со Стоговым в "Ex libris НГ" от 7 авг.2003). Они просто живут и всё, эти ребята, а по ходу дела пишут "супергениальные" романы. Токмаков сознательно противопоставляет себя классически-карикатурному типу чахлого интеллигента в оттянутых на коленях трениках, который сосредоточенно зачитывается в туалете философскими журналами и философскими книгами и читает любимой девушке избранные места из "Теории вероятностей" в двух томах. С фото на последней обложке книги, вышедшей в молодой серии "Амфоры", на вас глядит серьезный такой парень, весьма коротко стриженный, с сильными руками.

Напрасными оказываются попытки "хорошо подкованных" вывести этих ребят на чистую воду с помощью умных вопросов. "Понимаешь, ты, наверное, все-таки принимаешь меня за кого-то, кем я не являюсь. Я не мыслю в таких категориях: бытописатель... рассказчик... Я кормлю свою семью. Продаю издателям слова. Если продаю в газету, назовите меня журналистом. В издательство - писателем" (интервью со Стоговым).

МАНЕРНИЧКИ

Это другой подвид, эти товарищи иного рода. Они отчаянно косят под бруталов, как божьи коровки под ядовитых жучков яркой окраски, но безобидны, как веники. Пожалуй, этот тип вызывает у меня меньше симпатий. Таков душка Сергей Шаргунов, в котором угадывается тяготение к отчаянно мужскому и который путем заимствований пытается возместить в себе недостаток такового, больше всего боясь, чтоб о том часом никто не прознал.

Он симпатизирует "пацанам", о чем простодушно проговаривается не раз и не два: "Кроме первых лиц, есть и обычная молодежь - нищая, готовая громить и пытать. Переворачивать и жечь машины. Необласканная молодежь. И вы, с вашими кошельками, будьте готовы к худшему".

Лирический герой всегда хорошо помнит, во что был одет и как выглядел (неспроста Полина Копылова сравнивает его в одной из своих рецензий с поручиком Ромашовым), но в великом противостоянии "необласканной" и "обласканной" молодежи оказывается во втором стане хотя бы уже потому, что юное дарование замечено и отмечено.

Процитированное - начало истории о том, как среди бела дня к герою пристает ровесник-грабитель. Что сделал бы брутал? Врезал ровеснику между глаз. Что делает манерничек? "Я не знал, как звать о помощи. <...> Ментов, как назло, не было".

Литературный герой Сережа Шаргунов не любит ментов. В этом он поведал миру в повести "Ура". Но когда его грабят, ментов он, конечно, любит. Да и как не любить, когда того гляди придушат средь бела дня.

"...Пацаны, которые двигались как-то подозрительно и мерзко, то и дело поглядывали в нашу сторону. Фигурки грядущих уличных боев!"

Сергею очень хочется в грядущие уличные бои. Желательно в виде вождя. Но только, по возможности, в безопасном месте.

СУБТИЛЫ

Кажется, всю жизнь находящиеся в безуспешной, но упорной погоне за модой молодые писатели-интеллектуалы, возможно, и не все с фотографической точностью совпадут с портретом, обрисованным двумя абзацами выше. Скорее они тяготеют к образу ребят в ненавязчивых модных свитерках, выглядящих, по прошлогоднему девизу одного из мужских журналов, "раздолбайски, но стильно". Они образованны как раз настолько, насколько только может быть образован молодой человек (то есть, совершенно необразованны, в понимании старших). Они "косят" с большим или меньшим успехом под интеллектуалов (интеллигентами назвать их все-таки язык не поворачивается, у меня асимметричные ассоциации со словом "интеллигент"), а все же умные критики ловко их разоблачают, разделывают под орех, раскрывают, как устриц: и Сергея Болмата, и того Сергея, как его, которого издатель Захаров прочил в новые Пелевины... А, да, Обломова! Где он, кстати? Исчез куда-то...

Субтилам не хватает тугой энергии в прозе. Их "драйв" вяловат, лакуны, в которых рискуешь провалиться в скуку, зыбучие пески фраз, дрожащая натянутость стиля - все говорит против них. Они с переменным успехом могут показаться невероятно начитанными все тем же завсегдатаям "стильного" кафетерия, но терпят крах в сравнении с "образцами жанра", до которых дотянуться совсем непросто. Их проза может позабавить интересными находками, запараллеленными потайными ходами, но до изящества, с каким это делает всемирный популяризатор Б. Акунин, и, главное, до его беспретенциозности, им очень далеко. А до подлинной "широкой эрудиции и высокой культуры" нам, как ни старайся, в без десяти тридцать ни руками не достать, ни ногами не дойти. Такие вещи, чтоб вы ни говорили, приобретаются самое раннее в пятьдесят, и мерилом их служит не количество прочитанных книг и отрецензированных в чате кинофильмов, а мера страданий, сколь ни старомодно это звучит. При этом желательно в юности ослепнуть или хотя бы ногу сломать, на худой конец сменить свитерок на вериги и поумерить жгучее желание нравиться девушкам-гуманитариням.

ДЕМОНСТРАТИВНЫЕ МАРГИНАЛЫ

Демонстративные маргиналы - ребята не такие простые, как может показаться. Всем ведь понятно, что истинный маргинал не печатается в модном издательстве тысячными тиражами. Маргинал демонстративный - другое дело. Он делает себе судьбу из своей непонятости, отверженности, становится подлинным селф-мейд-меном на отечественной литературной ниве. Таков Михаил Елизаров с "Ногтями", Баян Ширянов... Лиза Новикова давно, еще в пору выхода книги Елизарова, предрекала ей судьбу продаваемого продукта, прогнозируя, что вторую книгу автор понесет в "Вагриус". В устах молодой литературной журналистки подобное пророчество звучало полуупреком. Но таков удел любого демонстративного маргинала: они остепеняются. Входят в моду. Становятся "наиболее интеллектуальными писателями современности". Как, например, Сорокин. То, что было игрушкой, стёбом, эпатажем, оборачивается фундаментом интеллектуального благосостояния. Сомневаться в котором уже как-то не принято: не ровен час, профаном прослывешь.

ПАТРИОТЫ

Поэтический плач по журавлям, как ни удивительно, звучит и в современном мире. В данном случае продолжатель традиций - Алексей Шорохов, негласно возглавляющий целую стаю молодых литераторов, преимущественно провинциальных (употребляю это слова без малейшего негативного оттенка). Они еще плачут о том, что было так хорошо у Есенина, Рубцова, Исаева и что так странно будет звучать в современном мире, особенно городском. Для этих писателей по-прежнему актуальны те темы, которые перестали занимать осуетившуюся общественность еще в пору их детства. Противостояние города и деревни приобретает в их речах и делах недвусмысленный вид противостояния Антихристова царства с последним уголком патриархальной культуры. Жаль только, что с ними уж слишком все понятно - достаточно открыть автора, чтобы вполне уяснить, какого он поля ягода. Никаких неожиданностей он преподнести не может по определению. Это настолько недвусмысленно положительный тип, что остается лишь воздать ему должное и подивиться, как он еще выжил в современном угаре. Читать, впрочем, совсем необязательно. Это даже излишне.

Кто-то из них пишет гладко, кто-то не слишком. Почти все - одинаково безынтересно. Но некоторые лучше.

Полноправным выразителем этой белой стаи станет, вне сомнений, и ныне восемнадцатилетний Максим Свириденков, чья дебютная повесть "Пока прыгает пробка", опубликованная в прошлом году в журнале "Москва", вызвала горячие споры в редакции. "Какой ужас!" - кричали одни. "Как это верно", - сетовали другие. На самом деле это повесть, написанная хорошим мальчиком о плохих мальчиках довольно серым языком. В прозе Свириденкова уже сейчас просматриваются все "опорные точки" данной генерации молодых писателей. Удивительно, до чего обща безликость молодых ревнителей православия, чувства Родины, величия России и тому подобных, в сущности, неисчерпаемых и по-настоящему великих тем. Может, просто рано браться за них до тридцати?

ДЕВУШКИ

На фоне такого разнообразия мужских и мальчиковых фигур в литературе, как в любом традиционно мужском занятии, есть несколько женских и девичьих, и некоторые из них интересны. Их не так много, как мужчин, поэтому классифицировать их по ряду признаков нецелесообразно - они все подходят под лирически-нейтральное "девушки", поскольку проза их, при всем ее жанровом разнообразии, именно девичья, женская проза. И хорошо. Наконец-то женщина не стесняется признаться, что она не посягает быть мужчиной в литературе. Ведь это и впрямь ни к чему, когда можно быть женщиной. Не так ли?

Едва ли не самое растиражированное имя - Ирина Денежкина, вместе с тем едва ли не самое обыкновенное: ее проза очень схожа с тем, что вообще пишут небесталанные девушки в 19-20. И так как она только перешагнула тот самый рубеж, после которого можно говорить о принадлежности к поколению "разменявших третий десяток", сказать, что она еще напишет и состоится ли, довольно сложно. Но, при всей дворовой безыскусности этой девчонки, так и не потянувшей на "русскую Франсуазу", с очаровательной прямотой отвечающей на закавыристые вопросы кровожадных литературных журналистов, которые затем хихикают в скобках и пытаются представить ее большей простушкой, чем она есть, в прозе Денежкиной наличествует всё же определенная раскованность и особая прелесть. Будет очень жаль, если ее сгубит как самобытного автора, несвоевременно, "на вырост" взбушевавшая шумиха вокруг ее имени. Чем больше успех первой книги, тем труднее его закрепить во второй.

ИЗДАТЕЛЬСТВО

Издательство "Грейта" идет вразрез с устоявшимися грустными традициями отношений к современным молодым авторам. Оно не провозглашает открытием каждое новое имя - оно делает их открытиями.

Серия, о которой пойдет речь, это серия "XX_L, проза тридцатилетних". Она затеяна переводчиком и редактором Филиппом Смирновым, сам он позиционирует объединяющую идею, благодаря которой три очень разные книги стилистически объединены в один проект: "Серия - проект соположения (хотя они и так там "лежат") в единый контекст литературного поля произведений разных эпох, стилей, направлений и жанров по простому формальному принципу".

Этот формальный принцип - возраст: классики рядом с "безусыми юношами", и именитые современники, выносящие на "суд общественности" то, что было сделано ими до тридцатилетнего рубежа. Это сопоставление может дать вдумчивым критикам поразительные результаты. Какие - увидим. Но едва ли сегодня еще хоть одно издательство подходит к "молодым именам" с такой меркой, печатая первую книгу в серии - сборник "юных" рассказов Бунина, это как бы пронзительное звучание камертона, по которому выверится дальнейшая мелодия целой серии. Вторая книга - "Путешествие вокруг моей комнаты" Ксавье де Местра, перевод Филиппа Смирнова, стилизованный "под восемнадцатый век". И третья - рассказы и повесть Павла Быкова "Бокс" с напутственным послесловием Евгения Попова.

Павел Быков принимал участие во Втором Форуме молодых писателей России в семинаре Евгения Попова. Мастер высоко оценил дебютную повесть Быкова: "Вот почему мне интересно читать то, что пишут считанные единицы совсем новых литераторов, которые уже состоялись, хотя и находятся в начале так называемого творческого пути. К их числу я отношу и Павла Быкова..."

Так почему, бишь, Попову интересно читать Быкова? Прочтите сами - и у вас наверняка найдется свой вариант ответа.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Василина Орлова.

Родилась в 1979 году в селе Дунай Приморского края. Окончила философский факультет МГУ. Пишет прозу, стихи, публицистику. Публикации в журналах «Москва», «Дружба Народов» и других периодически�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ОНИ ПРИДУТ. (Критика), 32
ПРОЗА МОЛОДЫХ (Публицистика), 18
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru