Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Марина Головина

КЛАД

Повесть

1

Я не нуждаюсь ни в ком, я уже взрослая, и я не нуждаюсь ни в ком. По крайней мере, это то, что мне нужно от людей, то есть, чтобы они ко мне не лезли со своими глупостями. Позвольте же мне лелеять эту веру в вашу, пусть и неискреннюю, доброту: милые мои, родные мои, вы мне просто ни капельки не нужны! Вы в своих идиотских журналах - всяких там ОН и ОНА (может быть, есть уже и ОНО?) - считаете, что думаете за меня, и вы без моего спроса присвоили себе такое право, ну и продолжайте так считать. Я вас ненавижу еще с седьмого класса, когда все с ума сходили от всей этой… не буду выражаться, дала себе слово, но все всё знают. Итак, я уже старая, я закончила десятый класс. И у меня сегодня день рождения. Но мне ваши поздравления не нужны. Единственное, чего я хочу - быть жесткой, независимой, и еще хочу, как бы это выразиться, быть конкурентоспособной, что ли. Мне хорошо быть той, что я есть, и хорошо быть той, какою я буду. Вот и все.

Я всегда была феминистка (я недавно узнала это слово), несмотря на то, что в детстве у меня все друзья были мальчишки. Я была как бы девочковой разновидностью в их компании. Оттого и не могла быть дружной со своими подругами (классически мы, конечно, дружили: играли вместе в наши куклы - но все-таки настоящей дружбы, какая у меня была с мальчиками, пока мы все не выросли, у нас не было). Одновременно я была феминисткой. Ну, вам этого не понять? Так я и говорю, что в вас я вовсе не нуждаюсь. А! теперь поняли? Ну, вот и отлично. Eh bien, c'est parfaitement bien. Я изучаю французский язык, и это одно из тех занятий, которые отвлекают меня от этого суетного и продажного мира.

А впрочем, мне иногда приятно с кем-нибудь пообщаться. У меня есть прекрасные подруги, которые живут в разных концах Москвы, и поэтому я с ними, к сожалению и счастью, не так часто встречаюсь. Да и как встречаться, когда приходится столько заниматься! К тому же, я, втайне от родителей, подрабатываю. Мне противно выпрашивать у своих родителей карманные деньги и особенно противно открывать, что денег этих просто нет, и нет их у моих интеллигентнейших, умненьких, правда, немного занудных родителей, кандидатов наук.

Конечно, мы не такие уж и бедные. Смотря по каким меркам. У нас есть квартирка со всеми удобствами: то есть с крошечной ванной, в которой не помещается даже стиральная машина, так что приходится хранить ее в коридоре, который представляет собою квадрат метр на метр, с кухней, в которой мы не без труда можем расположиться всей семьей за одним столом. У нас есть дача в шесть соток, есть даже машина - старая развалюха, которую папа предварительно ремонтирует всякий раз, как ему вздумается куда-нибудь поехать. В общем, мои родители считают, что этого вполне достаточно для нормальной жизни, у других даже этого нет. Но я так не считаю, а спорить с ними я не хочу.

Поэтому мне пришлось найти работенку, мой любимый звук - звон монеты (шучу, конечно, но в этой шутке есть и доля правды). Мой тайный бизнес - нелегкое дело, хотя на первый взгляд кажется, что проще некуда. Заключается он в следующем: после школы я, не заходя домой, еду в различные модные магазины или кафе, бары, в общем, в те места, где происходят различные тусовки, там кладу на видные места флаеры, которые беру в одном ДК, предварительно подписав их. На этом моя работа заканчивается. Казалось бы, нет ничего проще. Но это не так. Во-первых, конкуренция. Ведь я не одна такая умная. Придя на место, я вижу около десяти пачек различных предложений. Естественно, это уменьшает мой шанс, как распространителя. Но это еще полбеды: есть некоторые недобросовестные, скажем мягко, личности, которые, оставив тут собственные флаеры, забирают все чужие и преспокойно уходят, чтобы у первой же уличной урны освободиться от конкуренции. Таким образом, в одном месте флаеры не лежат долго. Во-вторых, за каждый использованный флаер я получаю всего лишь три рубля. Поэтому, чтобы заработать хотя бы рублей тридцать в день, мне необходимо каждый день объехать не менее десяти различных точек, находящихся в разных концах Москвы. Если, по счастливой случайности, в каждом месте возьмут по одному моему приглашению и воспользуются ими, то эти тридцать рублей мне обеспечены. Но это случается далеко не каждый день.

В общем, работенка неважная. Но ничего не поделаешь, ради собственных денег я готова на это. Признаюсь, я очень люблю деньги. Даже не сами деньги, эти мятые бумажки, а именно обладание ими. Мне вовсе не нужно обязательно что-нибудь на них купить, а так, чтобы они были в кармане, и все. Обожаю идти по улице и ощущать в кармане деньги и знать, что я на них могу купить то, что захочу. Может быть, это иллюзия, но я чувствую себя в такие моменты независимой.

Не знаю, откуда у меня такая бешеная страсть к деньгам. Я даже людей разделяю по простому признаку: на тех, у кого есть деньги и у кого их нет. Например, у меня почти всегда нет денег. Поэтому, наверное, родители предложили мне поступать на экономический факультет. Сама я не знаю пока чего хочу, однако, надеюсь, что с помощью этой профессии смогу прилично зарабатывать. Тогда у меня будет много денег, и я не буду ни от кого зависеть. Но для того, чтобы иметь достойную работу мне нужно учиться. Пока же приходится довольствоваться скромной работой распространительницы флаеров. Но это не самое главное. Главное в том, что эта моя работа - тайна. А тайны я, может быть, люблю еще больше, чем деньги.

С Машей и Дудой я знакома с третьего класса, после того, как наша семья переехала в Лианозово из центра. Что касается Дуды, то ясно как белый день, что он вовсе не Дуда, а Дударин, но мы все его всегда звали Дудой. Дудой он и остался. Даже Маша, которая с некоторых пор заимела на него определенные права, зовет его Дудой. Дуда и Маша вместе жили в Лианозово, вместе ходили в садик, в общем, знали друг друга чуть не с пеленок. В классе мы все годы, пока я в нем училась, сидели с Машей за одной партой (когда я училась в десятом классе, наша семья опять переехала на другую квартиру). Мы с ней прекрасно уживались. Я была обычно занята мечтами о своем великом будущем, а Машка - тем, что постоянно давала сдачи пристававшему с задней парты мальчику, который то и дело совершал новые пакости. Это и был, есть и будет тот самый Дуда. Он, не смотря на то, что явно склонялся в своих чувствах к капризной и тем самым иногда более эффектной, чем я, Маше, всегда смотрел на меня такими глазами, которые, или мне так казалось, о чем-то спрашивают меня.

Ну, это все неважно, кажется, так креститься нужно, а вот что касается Дуды, так он умел в другой раз придумать такую умору, всякий раз новую, что закачаешься. Хотя, в школе он как бы на нас не обращал внимания, общался только с мальчишками. Но после школы (все жили в одном огромном, в двенадцать подъездов, доме) мы гуляли всегда втроем. С Дудой мы излазили все деревья, обследовали все подвалы и чердаки в округе. Увлечений у нас был воз и еще одна маленькая тележка. Однажды, например, во втором классе, мы решили организовать общество по защите инопланетян. Мы хотели убедить всех, что инопланетяне вовсе не так страшны, как их представляют. В то время как раз появились всякие газеты, в которых было полно рассказов о встречах с ними. Мы стали увлеченно собирать эти материалы. Помню, как я принесла какую-то статью, в которой были напечатаны "фотографии" разных пришельцев. Лично я их очень боялась и вынуждена была стойко скрывать это: скорее всего, именно я (точно не помню теперь) предложила создать подобное общество - чтобы победить личный страх.

Некоторые наши занятия были не совсем невинными. Например, мы обожали кидать снежками в мирно проходящих прохожих. Забравшись на высокий забор или крышу гаража, мы обстреливали их и потом прятались (один раз не совсем удачно, здорово нам влетело!), а летом любили спускать с горы прямо на улицу под колеса машины автомобильную шину. Это была уже опасная забава. Не для нас, а для шофера. Такие развлечения выдумывал, конечно же, Дуда. Мы с Машкой были только его сообщницами. Порой мы визжали от страха, но никогда не задумались о том, чтобы отказаться от своих проказ. Наверное, каждая из нас втайне ждала, что одна не выдержит и убежит, и другая останется с Дудой. Поэтому мы беспрекословно исполняли любые его указания, какими бы сумасбродными они нам ни казались. В общем, жизнь наша протекала довольно весело.

Рядом с высотками, в которых мы жили, находился старый поселок. В этом поселке, гуляя, мы однажды наткнулись на необитаемый дом с заколоченными ставнями. Естественно, что он стал нашим любимым объектом исследований. Мы знали там все закоулки. Оборудовали в одной из комнат нечто вроде хранилища, куда складывали свои многочисленные "археологические" находки. Мы любили там подолгу проводить время, но поодиночке ходить туда боялись. Там была до того таинственная атмосфера, такая жуткая тишина, что казалось, будто находишься в каком-то ином мире, случившемся тут, по прихоти случая, в другом измерении. В одной из комнат были старая кровать, стол и несколько стульев. Мы постелили на стол газеты, подмели пол, Дуда откуда-то притащил покрывало для кровати. В общем, флэт получился даже очень уютным (вот там они в первый раз и поцеловались, когда я вдруг по причине подлого случая заболела ангиной и валялась с температурой 39?). Любимым занятием было рассказывать там друг другу страшные истории. Мы с Машкой их жутко боялись, но все равно испытывали к ним непонятное влечение. Дуда рассказывал так, что у нас с Машкой волосы вставали дыбом, мы прижимались друг к другу, и я до сих пор помню то ощущение, когда я, вцепившись в Машку от страха, обняв ее, чувствовала, что она в моих объятиях цепенеет и становится на ощупь жесткой как мешок с кирпичами. (Машка в то время была такая пухленькая, с округлыми чертами, это теперь у нее ноги в два метра длиной каждая). Со мной, думаю, происходило то же. Истории, как правило, были о всяких привидениях и злых духах. В то время мы в них верили и не верили так же твердо, как в то, что дважды два четыре: ведь можно и верить и не верить одновременно с одинаковой силой. Но все всё знают.

Договорившись однажды на эти темы до умопомрачения, мы решили войти в контакт с духами. Мы были уверены, что в этом доме обязательно живет какое-нибудь привидение. Для того, чтобы познакомиться с ним, мы решили приготовить ему какой-нибудь подарок. Каждый предлагал свое. Дуда говорил, что привидения обожают всякое оружие, различные орудия пыток и пр. Машка убеждала, что они любят всякие безделушки, предлагала подарить ему какую-нибудь заколку или что-нибудь такое блестящее. Я, признанная сладкоежка, советовала приготовить что-нибудь сладкое или подарить шоколадку. В общем, каждый предлагал то, что сам больше любил.

Так и не договорившись, каждый приготовил свой подарок. Дуда принес старый перочинный ножик, который выиграл в карты. Машка - какую-то блестящую заколку. Я принесла из дома кусок пирога с вареньем. Все это мы сложили в углу на чердаке, так как Дуда сказал, что для привидений это любимое место обитания. Написав записку, в которой мы просили многоуважаемое привидение принять наши подарки, мы предлагали ему искреннюю дружбу. Прикрыв подарки так, чтобы посторонний глаз не заметил, мы ушли. На следующий день, сразу же после школы, на всех парусах помчались туда. Влетев на чердак, мы бросились к заветному углу и увидели, что все наши подарки остались на местах, исключая мой пирог, от которого осталось несколько крошек. Дуда с Машкой стали смеяться. Мне же было обидно, что подарок, который предназначался для привидения, съела прожорливая и наглая мышь. В общем, ничего у нас не получилось с привидением. Мы еще несколько раз пытались наладить контакт с кем-нибудь из них, но те не захотели выходить на связь.

А вскоре участок, где был этот дом, купили новые русские (они тогда стали только появляться), сломали старинный дом и построили на его месте какую-то современную уродину, обнеся участок двухметровым каменным забором, как бы отгородившись от всего остального мира.

Мы с Машкой по характеру абсолютные противоположности. Она уже с пятого класса стала потихоньку курить и краситься. Я, долгое время будучи выше ее примерно на голову, вдруг в один день стала чуть ли не ниже ее из-за ее восьмисантиметровых каблуков. В то время как я ходила хоть и в рваных джинсах, но с аккуратно заплетенными школьными косичками, моя подружка носила мини-юбку.

Я жить не могла без спорта. Летом часами играла в бадминтон и волейбол. Меня даже звали в волейбольную команду, и я могла стать профессионалом. Физкультуричка меня обожала. Несмотря на все это, я постоянно комплексовала по поводу своего лишнего (как я считала) веса, ведь я обожала сладости. Вообще, я нахожу несказанное удовольствие соединять в себе противоречия, а не противостоять им.

Однажды я так поспорила на эту тему со своими родителями, что мы целую неделю не разговаривали. А все началось с какого-то замечания, которое мне сделала мама, и я ей ответила, что не собираюсь исправлять эту, как ей кажется, неправильность в моем характере. Тогда папа привел в доказательство моей неправоты строчку из каких-то стихов Бориса Пастернака (а может быть, и не из Пастернака, но не в том суть) что человек должен бороться с самим собой. Я хохотала до упаду и этим страшно обидела своих родителей. Они почему-то ужасно разволновались и все пытались объяснить мне свою мысль. Но я то и дело хохотала, вместо того, чтобы выслушивать мораль. Но я так и не смогла понять, зачем человеку бороться с самим собой: ведь это глупо до чертиков. В конце концов мы помирились, но каждый остался при своем.

Иногда я давала себе слово, что отныне никогда не возьму в рот шоколадку, и вообще для меня не существует ни конфет, ничего сладкого и вообще соблазнительного. Я должна жить как монахиня. Тысячи искушений мне нипочем. Поистязав себя таким образом некоторое время, я набрасывалась на сладкое как голодный волк, и находила наслаждение в этом грехопадении, точно также как находила удовольствие в своей временной святости.

Машка же моя всегда ненавидела движение, а физкультура для нее - сущая пытка. Чего она только не симулировала перед учительницей, чтобы не бежать стометровку или не отжиматься. Однажды она сказала, что у них из дому пропала собака, и она теперь от своих переживаний не может и шагу сделать, не говоря уже про стометровку. Вот умора! Я же была помешана на здоровом образе жизни и постоянно читала какие-то книжки о раздельном питании и прочей ерунде. Машка каждый день жрала горы чипсов, дымила, как пароход, сигаретой в школьном туалете и при этом сохраняла цветущий вид на своем капризном и, нечего скрывать, миловидном личике. В школе мы обе учились неважно. Я из-за своей лени, а Машка из-за того, что считала учебу занятием для "ботаников". Несмотря на несходство характеров, мы с ней почти никогда не ссорились. Наоборот, с каждым годом становились все дружнее и дружнее, так что, бывало, нас не отдерешь друг от дружки.

Машка с детства бредит кинематографом. У нее все стены в ее комнате обклеены всякими картинками с изображением "звезд". Она не пропускает ни одной премьеры, у нее есть несколько автографов знаменитостей, которые она бережет как зеницу ока. Она мечтает о славе, о том, когда станет знаменитой актрисой и сама примется раздавать автографы. От нее только и слышно: "Вот когда я буду знаменитой…". Я, конечно, рада за нее, но не разделяю ее мнения. Лично мне на так называемую "славу" наплевать. Для меня главное, не в этом. Для меня главное - жить в свое удовольствие, ничем себя не стесняя и не давая другим стеснять себя.

У меня, конечно, тоже есть увлечения, но они меняются до странного быстро. Сегодня хочу быть одной, завтра другой. Машка сказала мне как-то: все твои увлечения скоропостижны. А моя подруга твердо убеждена в своем выборе, мое же постоянство заключается именно в непостоянстве. Я только и делала что фантазировала, придумывала себе немыслимые профессии, которых и на свете-то не существует. В общем, дофантазировалась до того, что так ничего и не придумала, и когда родители приступают ко мне с вопросом, кем я хочу быть, я в ответ только глазами хлопаю. Но мне кажется, что это не основное в жизни, можно учиться где угодно, главное, по мне, быть счастливым человеком.

Дуда, как и Машка, не очень уважает здоровый образ жизни, хотя любит играть в футбол и волейбол. Дымит он не меньше Машки, и мне, не переносившей дыма, часто приходилось с руганью уходить, пока они курили. В общем, у Дуды много общего с Машкой, чего нельзя сказать обо мне с ним, если подразумевать нас вместе. Неудивительно, что они, выросшие в одном дворе, когда-то полюбили друг друга. В общем-то, может быть, я и сама когда-то была к Дуде неравнодушна. Но… он был не в моем стиле. Это все опять же было в седьмом классе. И все это было ужасно давно. А потом я переехала, и мы просто все эти годы встречались с Машей, а поскольку они были вместе, то и, соответственно, с Дудой.

Встречались мы довольно часто и особенно любили вместе прокатиться в центр. Поначалу ни у кого не было денег, и это было попросту шатание по городу. Позже, когда мы немного повзрослели, Дуда стал где-то подрабатывать и принялся с важным видом угощать нас пивом, потом мы стали ходить на концерты и дискотеки. Машка обожает дискотеки, я же считаю, что от того шума, который там бывает, можно оглохнуть. Вдобавок, я, если оценивать себя объективно, совсем не умею танцевать, несмотря на то, что мы некоторое время ходили с Машей в кружок танцев, как-то у меня нелепо получается, и я стесняюсь, хотя, наверное, мне это опять-таки кажется. Эти дурацкие комплексы! Машке же до комплексов нет никакого дела, она так танцует, что под ней пол трещит. Дуда, похоже, как и я, не очень-то любит танцевать. Но зато ему нравится царящая на дискотеке атмосфера. Ну что ж, ради дружбы приходится терпеть этот фарс. Хотя какие это танцы! То, как они дергаются и кривляются, довольно трудно назвать танцами. Но они в этом видят кайф и танцуют до упаду. В общем, я на этот балаган не особо обращала внимание, только во время медляков мне бывало не по себе, когда они, эта корова Машка и Дуда, танцевали вместе. Но медляки я и сама люблю танцевать, и Дуда нас приглашал по очереди.

Что касается наших иных увлечений, то Дуда просто ненормальный становится, когда слышит о чем-нибудь, что можно обозначить притягивающим для него словом "клад". Клады он искал, можно сказать, с пеленок. И даже нашел один (он нам показывал какие-то старинные вещи, среди них мне понравилось одно странное кольцо с камнем в виде черепа. Дуда сказал, что это масонское кольцо). У него страсть лазить по чердакам старых домов в поисках кладов. Дуда все время ноет, что у него нет миноискателя, уж тогда бы он развернулся на всю катушку. Отсутствие миноискателя не дает ему спать спокойно, он даже собирался изготовить его сам по найденным где-то схемам и чертежам.

Случилось и нам поучаствовать в одной из его экспедиций. Почему-то кажется, что это было страшно давно. На самом же деле - всего несколько дней назад. Дуда "вычислил" дом на Самотеке, в котором никто не живет, его должны капитально перестраивать, что сделали с другими домами на Трубе и на Сретенке, отчего, когда теперь попадаешь туда, кажется, что ты не в Москве, а где-нибудь в Париже, в котором я никогда не была. Я вообще была только три раза в Коктебеле с родителями, и один раз мы с классом ездили в Суздаль. Да, маловато еще я объездила нашу старушку планету…

"Руина социализма", сказал Дуда про этот дом, когда мы подошли к нему. Я-то вообще в тот день никуда, ни в какие экспедиции не собиралась. Они, Машка и Дуда, меня встретили случайно на Пушке (я им не сказала, что ездила со своими флаерами, они вообще про это ничего не знали) и я даже не заметила, как мы оказались в троллейбусе, спустились до Трубной и дальше потопали пешком, и вот мы уже во дворе этой "руины социализма". Хотя, почему - социализма? Этому дому лет сто пятьдесят как минимум. Окна нижнего этажа заколочены фанерой. Но Дуда нашел окно, в котором фанера с одной стороны подалась, он ее оторвал, и мы полезли внутрь. Первым это сделал Дуда, потом Машка. Я засопротивлялась, и не хотела туда втискиваться, но по какому-то неумолимому закону стада баранов вдруг тоже полезла, и, конечно же, я себе порезала коленку о подоконник, потому что на мне было платье, а на моих двух подельниках - джинсы, да еще такие, что в этих джинсах можно было месить бетон ногами, а потом пойти в кафе, и никто бы не заметил.

Мы, наконец, влезли в это проклятое окно, и оказались внутри старой квартиры с ободранными, грязными обоями, с прямоугольными светлыми следами на них от расставленной тут когда-то и увезенной теперь мебели. Тут было столько хлама и пыли, что сразу как бы попадаешь в такой мир, о котором ты и знать не знал, но который существует не смотря ни на что, и в котором даже есть свои прелести, например, тишина, покой…

Но в этот момент Машка так пронзительно взвизгнула и почему-то заплясала на месте (у меня, которая не испугалась еще пока, почему-то мелькнула мысль, что вот так танцуют краковяк, потому что я никогда не видела, как его танцуют, и даже не знаю, как это выглядит, я только в книгах читала). Но в тот же момент я ничуть не хуже Машки завизжала, и у меня такие мурашки пошли по спине, и я так сильно вцепилась в руку Дуды, что он как бы замычал, и тоже, как и мы, заорал. Мы все втроем стояли и смотрели на огромную крысу, которой от нас некуда было бежать (на самом деле, это мы не знали, как избавиться хотя бы от ее вида, Машка просто зажмурила глаза, вцепившись в Дуду). Мы стояли в дверях комнаты, а крыса сидела на куче запыленного тряпья среди перевязанных пачек газет (я даже успела заметить, это была газета "Правда"), рядом валялся чемодан старого фасона, знаете, с такими металлическими уголками. Крыса враждебно и умно на нас уставилась своими круглыми глазами с седыми ресницами и, должно быть, раздумывала как быть (она, мне кажется, догадывалась, что у меня по спине в это время проходил великий северный путь). И вдруг Дуда схватил с полу половинку кирпича и швырнул в крысу. Не попал, и та ускользнула в другой угол. Особенно безобразен был ее жирный щетинистый хвост.

Назад, к окну, в которое мы влезли, нам пути не было, потому что теперь там была крыса. Нам ничего не оставалось, как вывалиться всем троим одновременно в дверной проем (так, должно быть, вываливаются парашютисты в люк самолета, чтобы изобразить групповой полет). Мы попали еще в какую-то комнату, толкнулись в незапертую дверь и оказались на лестничной площадке. Я поняла, что это была черная лестница. Там тоже было навалено всякого барахла, по которому мы, уже не разбирая пути (по какому-то матрасу с торчащими пружинами, опять по каким-то пачкам газет, по чьему-то зимнему пальто), бросились вверх. На втором этаже остановились, и только тогда я сказала настойчиво и твердо:

- Так, а теперь скажите мне, зачем вы сюда, два сумасшедших, меня притащили. Я думала, что вы шутите…

- Юль, я не виновата, я тоже… Это все Дуда.

- Спокойно. Мы на верном пути,- сказал Дуда и улыбнулся. И мы несколько секунд слушали тишину подъезда. Одна щека у Дуды была покрыта серой сухой пылью. Я вдруг тоже, как последняя дура, улыбнулась, потому что все-таки неравнодушна к этому типу, которого я не люблю, как Машка, хотя бы потому, что… ну не важно, но он такой обезоруживающий парень, другого слова я не подберу. Ну да ладно. В общем, мы потащились уже, как бы все согласившись с "задачей", которую поставил Дуда, вверх по лестнице. Почему вверх? Потому что клады находятся или в подвале, или на чердаке, это младенцу ясно.

На чердак было попасть нетрудно, потому что дверь в него была распахнута, а замок навесной, хотя и оставался на ней, но дверные петли были сбиты, и дверь оставалась висеть на этом замке, который, как безымянный герой, до самого конца нес свою службу, из последних сил, когда уже эти силы никому не были нужны.

Весь чердак был в пыли по щиколотку. Летнее солнце лилось через дыры в крыше, и там, где мы проходили, пыль играла в его лучах. Мы спугнули несколько голубей, сидевших на стропилах, они сорвались с них и вылетели в окно, и пыль, которую они уронили при взлете, осела на наших головах. Тут я еще раз попробовала заявить протест, но было уже поздно. Назад одна я, конечно, пойти не могла, а те двое психов уже как бы были настолько задвинуты в своей идее найти золото и бриллианты, что с ними говорить было бесполезно. Первым делом они решили покурить. Дуда достал пачку сигарет и дал Машке. Я пошла поглядеть в окошко. Стекло было пыльным, но я распахнула раму и увидела крышу, покрытую жестью, с которой сошла краска, оторванный лист кровли, а дальше увидела Самотеку, мост на ней, машины, люди.

Вообще, Самотека для меня особенное место, ведь я ее знаю с самого детства. Это одно из тех мест в Москве, проходя по которым я чувствую особенное волнение. Обычно я хожу, ничего не замечая и не видя вокруг, погруженная в свои бедные и великие мысли. Но стоит мне оказаться, например, у Никитских ворот или на Пушкинской площади, как я начинаю вглядываться в каждый дом или дерево. Я вспоминаю, какими были эти места лет десять назад, когда я ходила тут еще ребенком. Вспоминаю свои ощущения и сравниваю их с теперешними. Странно, но всякий раз я чувствую какую-то каменную, чуть пахнущую асфальтом после дождя, грусть. Так и теперь. Оглядываю тысячу раз виденные места и начинаю вспоминать.

На углу Цветного бульвара и Садового кольца в самом начале 90-х стоял лоток, с которого продавались жевательные резинки всевозможных сортов. Бубли гумы (bubble gum), как мы их называли, тогда только-только появились. Ведь в советское время их не было. Все это знают. И в школе было повальное увлечение вкладышами от них. Их собирали, меняли друг у друга. На каждой перемене все высыпали в коридор, делились на кучки и начинали играть. Азартности этих игр позавидовал бы любой. Вкладыши были у всех. Доходило до того, что даже наши школьные учителя в различных конкурсах использовали их в качестве призов. Помню, как мы разыгрывали какую-то лотерею, и мне повезло, я вытащила выигрышный билет. До сих пор не могу забыть той радости, когда мне вручили какую-то старую потрепанную обертку от жевательной резинки. Фантастические времена! Казалось бы, мне сейчас всего шестнадцать лет, а у меня жизнь полна воспоминаний. Я плясала со своим выигранным вкладышем в руке как сумасшедшая, и на меня с завистью смотрели. Каждый новый вкладыш долго обсуждался. Сами же жвачки мы жевали дня по два-три, на ночь старательно завертывая их в бумажку. Чем больше у человека было вкладышей, тем он считался круче. Помню как на праздновании дня рожденья одного мальчика, он показал нам коробку из-под обуви, которая была до отказа наполнена вкладышами. Я считала его тогда самым счастливым человеком на свете. Сейчас, когда я вспоминаю это, мне даже жутко становится.

Мой брат некоторое время увлекался нумизматикой (прямо как Дуда) и просил меня разузнать, могу ли я у своих одноклассников выменять монеты - на жвачки, разумеется. Я нашла одного парня, его звали Антон, у него родители были какими-то депутатами, и он у нас считался крутым, потому что в то время это было то же самое, что иметь в наше время родителей из новых русских. Я из-за этого была даже немного неравнодушна к нему. Короче на этом самом месте, на Самотеке, я и покупала жвачки для своего бизнеса, на перемене мы с мальчиком менялись, дома я отдавала монеты брату, он же со мной расплачивался или жевательными резинками, или просто теми же самыми вкладышами. Удивительная и потешная схема обмена удовольствиями.

Пока я размышляла обо всем этом, Дуда и Маша уже накурились своих противных сигарет и полезли куда-то в угол, туда, где крыша идет под уклон, и вот Дуда уже перекладывает там какие-то кирпичи. У него в руках оказался кусок железной палки, арматура, что ли это, называется, и он иногда стучал по отдельным кирпичам, там, где была труба, потом зачем-то разрывал пыль под ногами, которая смешалась с голубиным пометом. У Дуды уже и вторая щека была в пыли. У Маши одна рука тоже была в серой перчатке; я еще удивилась, когда стояла спиной к ним, погруженная в свои воспоминания: вдруг на чердаке послышались аплодисменты - это Маша сбивала с себя и с Дуды пыль, а потом очищала от нее ладони.

Один дымоход был разобран, рядом с ним находилась какая-то странная комната, стены которой были из старых помрачневших от времени и пыли досок. Я заглянула внутрь, и поняла, что раньше, может быть, когда-то давно, здесь была голубятня. Даже остались жерди поперечные, которые, видимо, служили насестом для голубей.

- Эй, Июль, ты где? - Дуда редко зовет меня настоящим именем. Он все время прикалывается, и обзывает меня похожими на мое имя словами, особенно он эксплуатирует Большую советскую энциклопедию, которая, уж не знаю в скольких томах, стоит у него в комнате на книжной полке, и которую он постоянно изучает. Из этой энциклопедии он и черпает для меня новые имена, такие как Юлиан Отступник, Июльская революция, Юбилей. Сегодня я, как оказалась, просто Июль. Ну что ж, я не обижаюсь. На Дуду невозможно обижаться. Он ведь вообще рыжий и левша, разве на таких обижаются?

- Ты чего там делаешь, а?

- Юль, ты где?- ко мне подошла Маша. - А мы нашли, смотри, что мы нашли. В старом ящике из-под посылок лежало.

Это была пластинка, старая пластинка каких-нибудь шестидесятых годов, фирма "Мелодия". Да, а нас тогда еще не было, а люди слушали пластинки, пели, чего-то там хотели от жизни. И у них не было никаких сумасшедших перестроек, никаких непонятных никому реформ. У них все было такое прочное, но, говорят, у них не было колбасы и еще чего-то. Но колбасу я и так не ем, мне без нее ни жарко и ни холодно, я люблю только шоколад.

- Так, - сказал Дуда, подойдя к нам, - а тут у нас что? - и он зашел в голубятню. Он стал простукивать пол, и на удивление, его железная пика легко его протыкала. Я испугалась:

- Стой, подожди, да стой же, Дуда!

- В чем дело?

- А почему это пол так легко протыкается? Не зря ведь дом отдали в ремонт. Может быть, тут уже все сгнило, а мы тут скачем как лошади, счас к-а-а-к все провалится вместе с нами!

Дуда захохотал:

- В тартарары провалимся! - И с силой воткнул в пол свою пику, так что она наполовину ушла в перекрытие.

- А что ты думаешь! Видишь? - как-то даже не совсем прилично взвизгнула я, что и самой стыдно стало. Но ведь я действительно испугалась. Я решила осторожно проверить пол на прочность. И, к своему ужасу (к Машиному тоже), я увидела, что перекрытие, по которому мы так беззаботно ходили, на самом деле, чуть не плывет под ногами, и, можно сказать, ходуном ходит.

Панику задавил своим авторитетом Дуда, который сказал, что это не страшно, и даже стал нарочно подпрыгивать на месте, так что поднял огромное облако пыли. Натерпелись мы страху! Дуда пошел шарить своей пикой в голубятне. Я отошла опять к окну, потому что не могла найти себе применение в этой ситуации, в отличие от Маши, которая как курица все суетилась вокруг Дуды (из-за того, что голубятня похожа на курятник, Машка показалась мне курицей, курятников, правда, я тоже никогда не видела).

- Юлька, Юлька, - закричала Маша, найди какую-нибудь старую газету или просто бумагу, тут нам ничего не видно.

Я подала им газету, которая валялась на куче запыленных вещей. Еще не хватало пожара, подумалось, но они уже подожгли газету, и Машка ее держала, как факел, пока Дуда что-то выковыривал из пола у себя под ногами.

- Тута она, тута, милая, вот она!- заорал Дуда.

- Юлька, Дуда клад нашел, - заорала Маша, и выскочила из голубятни и тут же опять в нее кинулась (ну, натуральная курица!), но в этот момент столкнулась с выходящим из голубятни Дудой, который держал в руках жестяную коробку. Я тоже кинулась к нему. Дуда пошел к окну, где светлее, положил коробку на случившийся тут ящик, присел на корточки (мы сделали то же самое) и стал открывать коробку. Но она не открывалась. Руки у Дуды тряслись. На крышке был красивый рисунок дореволюционной кудрявой девочки, пухлой и круглой, как Машка в четвертом классе, и надпись: "Монпансье", фабрика "Эйнемъ". Дуда достал перочинный ножик (настоящий швейцарский, гордость кладоискателя) и стал открывать коробку ножом. Наконец, у него это почти получилось. Но в этот момент Машка заорала:

- Пожар!

Загорелась голубятня, от брошенной и незатушенной газеты: там лежали какие-то тряпки, они-то и загорелись. Пожар был потушен быстро, когда Дуда выкинул дымящие тряпки из голубятни. Мы опять кинулись к нашей коробке, которая, как ни в чем ни бывало, равнодушно стояла на деревянном ящике, словно подтверждая этим, что уж она-то навидалась за всю пору своего существования и пожаров, и, может быть, такого еще, что нам и не снилось.

- Деньги! - завизжала Маша, когда Дуда открыл коробку. Как сладко, томительно сладко прозвучало это слово в пыльной тишине чердака. А вот что было со мной: на одно мгновение я представила себя - на одно только малюсенькое мгновение - владетельницей яхты в дальнем южном море, выходящей на палубу этой яхты со своим мужем-миллионером (почему-то мужем в это мгновение мне представился рыжий Дуда в белой капитанской фуражке).

Деньги были бумажные: "катьки", как определил их Дуда. Деньги были красивые и очень большие. Такие большие - портянки, сказал Дуда - желтые, на них изображена Екатерина Великая. Дуда стал пересчитывать наши деньги, целую пачку, так долго ждавшую нас в этой голубятне. Пачка была перевязана нитками, которые наполовину истлели. А деньгам хоть бы что! И вдруг, пока он считал, откуда-то из этой упаковки выпала монета: настоящее золото! - мелькнуло у меня в голове.

- Так и есть. Золотой.- Почему-то спокойным голосом определил Дуда. Пять рубликов.

Мы стали рассматривать монету, которая, на мой взгляд, была не такой уж золотою, но Дуда потер ее о свои джинсы, и она действительно заблестела. В этот момент я почему-то посмотрела не на монету, а на Машку: та, в свою очередь, с восторгом пялилась не на монету, а на Дуду. У нее аж щеки порозовели. Наша прелестная корова не заметила моего взгляда.

Оказывается, монета была между "катьками", мы стали считать дальше, и чуть не умерли от восторга, когда нашли еще две монеты: точно такие же. Всех денег было девять тысяч и пятнадцать золотых рублей.

- Что же мы будем с ними делать? - спросила я.

Машка предложила сдать их в музей:

- Нам за них денег дадут.

- Ты чё, мать, али рехнулась? Ну уж нет, - ответил Дуда - мы их продадим, а на вырученные деньги купим миноискатель и тогда развернемся по-настоящему.

- Кому же нужны эти старые бумажки?

- Эх вы! Есть люди, у которых крыша едет от таких находок, и они выкладывают лавэ не раздумывая, я бы и сам купил, но только сейчас мне больше нужны деньги для развития. Когда найду настоящий миллионный клад, тогда куплю себе все, что захочу, - сказал Дуда.

- Ой, мы тоже хотим разбогатеть! - закричали мы с Машкой.

- Тогда едем завтра на Вернисаж.

Мы были так возбуждены от находки, что, вылезая из того же самого окна, где Дуда отбил фанеру, даже и не вспомнили про крысу, которая стерегла найденный нами клад.

2

На следующее утро мы поехали в Измайлово. Дуда сказал, что там можно загнать нашу находку по большой цене. Мы встретились в метро (я, конечно, опоздала, но не так как наша Маша-растеряша, которая заставила ждать себя сорок минут). Я, впрочем, даже и не заметила, как прошло время, потому что Дуда только и делал, что прикалывался над входящими и выходящими пассажирами, в общем, мы с ним не скучали.

Когда мы вышли из метро, вовсю светило солнце, отражаясь в окнах огромных гостиничных корпусов. Мы направились по аллее к главному входу. Кругом слышна была иностранная речь, и показалось, что я не в России, а за границей. Сбоку шли какие-то французы, и я подслушивала, о чем они говорят друг с другом. По бокам старушки продавали, разложив прямо на земле, старые вещи, вообще такой хлам, что не верилось даже, что кто-нибудь у них это купит. Справа, на островке посередине пруда блестели среди зелени купола какого-то храма.

К нам то и дело приставали попрошайки, цепляясь за нас так, что приходилось чуть ли не отдирать их от себя. Мимо прошла парочка каких-то то иностранцев, видимо, жена и муж: она в длинном, до пят, покрывале и лицо закрыто наполовину, виднеются только глаза. Мы с Машкой сочувственно переглянулись. На улице двадцать градусов тепла, а она, бедная, закутана с головы до ног.

Подойдя к воротам, мы остановились в замешательстве. У входа стояли контролеры, одетые для колорита в русские национальные костюмы. Денег на билеты ни у кого из нас не было. Мы с Машкой сразу же растерялись и решили, что ничего не получится. Но Дуда сказал: "Идите прямо за мной и не дергайтесь, только без паники". Делать было нечего, мы пошли за ним, стараясь затесаться как можно глубже в проходящую толпу. Я вся втянулась в себя, стараясь как можно сильнее ужаться. Но у самого входа Машка не выдержала и нерешительно остановилась. Это нас погубило. Я споткнулась об нее и тоже остановилась. Само собой, контролеры сразу же нас заметили и потребовали заплатить за билет. Дуда, который уже успел пройти внутрь, вынужден был вернуться к нам.

- Дуры! я же сказал идти за мной и не останавливаться! Теперь сами перелезайте через забор, - напустился он на нас. Мы молчали, чувствуя себя виноватыми. Я решила, что наше предприятие окончательно сорвалось, и что, мол, прощайте, наши денежки. Мы стояли с Машкой и смотрели по сторонам.

Перед нами было все то же столпотворение из людей, но этот праздник был не для нас: недалеко подпоясанный мужик в русской рубахе водил на поводке медведя; у самого входа девочка лет 17-ти в каком-то аляповатом костюме пиликала на скрипке одну и ту же заунывную мелодию, перед ней, на земле, лежала коробка, куда идущие мимо бросали деньги; а люди все шли и шли, проходя внутрь. В воздухе пахло шашлыками.

- Ладно, что стоите как статуи? идем за мной,- услышали мы голос Дуды. Мы покорно поплелись за ним. Долго шли вдоль забора. Наконец, когда Вернисаж остался сбоку, попали на какой-то мелкооптовый рынок. Кругом суетились люди. С трудом проталкиваясь сквозь волокущих за собой огромные полосатые (почему-то у всех полосатые) сумки, а то и сразу по две, мы еле поспевали за уверенно шедшим все дальше и дальше Дудой. Если в начале мне показалось, что я где-нибудь в Европе или в Америке, то теперь я подумала, что попала куда-то на Восток: кругом слышалась восточная речь. Наконец, Дуда привел нас к какому-то входу, и мы с удивлением увидели, что попали на Вернисаж, но только, как оказалось, с другой стороны.

- Прошу, - Дуда смотрел на нас с самодовольным видом. Ну да, он ведь тут вообще тусуется, все ходы-выходы знает. Сразу же повеселев, мы направились к антикварному ряду. То есть, не мы направились, а Дуда нас повел.

Мы потащились по аллее, в которой продавались картины. Взглянув на них, я поразилась: никогда не видела ничего безобразнее. Будь я художницей, то постыдилась бы выставлять такое. Однако люди как ни в чем ни бывало спокойненько продавали свои "произведения". А другие как ни в чем ни бывало, так же спокойненько покупали их. Прежде всего, как я поняла, художники, которые продавали здесь картины, заботились о том, чтобы нарисовать что-нибудь как можно непохожей и безобразней. Еще они очень любят выставлять голую натуру. Но только, если они изображают обнаженную девушку, то глаза у той обязательно разные, одна нога синяя, а другая черная, и она сама не имеет никакого объема, а только как бы висит в воздухе. Но и воздуха в картине тоже нет. Там вообще ничего нет.

В антикварном ряду оказалось много интересного, пестрого барахла: старинные чашки, ложки, коробки, иконы, книжки. Были и красивые вещи. Все это лежало прямо на земле, под кустами боярышника. Не Вернисаж, а какая-то машина времени! Тут вещи из всех эпох: иконы 17-18 веков (как нам объяснил Дуда), безделушки прошлого века, советские значки, знамена, немецкие каски времен второй мировой войны. Десять метров идешь по девятнадцатому веку, в другом месте оказываешься в старых добрых советских временах. Продавцы необычные. Дуда объяснил, что они все тут маленько задвинутые. Да, тут демократии побольше, чем на простом рынке: тут же, прямо рядом со своим товаром, пьют водку, ругаются матерными словами так, что уши вянут. Видимо, торгуя антиквариатом, нельзя вести себя иначе. Дуда кивнул какому-то молодому парню, вероятно, своему знакомому, в другом месте тоже с кем-то поздоровался. Да, Дуду знают везде.

Выбрав свободное местечко, мы разложили прямо на земле свой товар и накрыли его полиэтиленом, который Дуда взял с собой. Чтобы полиэтилен не улетал от ветра, мы его укрепили камешками. Так наши "катьки" выглядят более презентабельно, сказал Дуда. Оставалось ждать покупателя. Я решила, что у нас сразу же все купят за огромные деньги, и начала было окунаться в привычные мечты. Но люди подходили, спрашивали, толкались, осматривали, некоторые даже с интересом, и никто ничегошеньки не покупал. Мы стояли все трое, наблюдая за проходившими мимо нас и с завистью видя, как у парня в солдатской шинели (лето, а он в шинели) какие-то иностранцы покупали старинный фотоаппарат. Парень с таким заискивающим видом разговаривал с иностранцами, что мне стало противно, и я отвернулась

Казалось, что прошло уже очень много времени, как мы стоим. Я впервые выступала в роли продавца, и это было очень необычно. Словно я попала за кулисы и смотрю оттуда на зрительный зал. Мы с Машкой уже начали отчаиваться, но Дуда был спокоен. Он нам сказал, чтобы мы заодно почаще глазели по сторонам, и если увидим мужика в казацком одеянии, нужно тут же сказать Дуде. Оказывается, это контролер, который берет деньги с продавцов за место. Мы стояли на шухере, и Машка первая увидела казака и дернула за руку Дуду. Тот быстренько нагнулся, поднял наш товар, и как ни в чем не бывало стал делать вид, будто он только что купил эти самые деньги. Когда опасность миновала, он снова разложил все на место.

Золотые монеты мы еще вчера решили не продавать, мы их разделили, потому что всего монет было три, а нас тоже, к счастью, было трое. Каждому по золотому. Дуда сказал, что у нас у всех теперь по неразменному золотому. Но все же никто не хотел покупать наши "катьки". Машка принялась ныть, потихоньку, но с возрастанием. Мне это все тоже порядочно стало надоедать. Я уже не смотрела по сторонам, как раньше, люди вдруг стали мне все противны. "Вон тот, толстый, у него же куча денег, по роже видно, ну что ему стоит выложить какие-то сто долларов. Ходит, спрашивает и ничего не покупает", - думала я, с ненавистью смотря на какого-то толстяка, который уже минут десять торговался рядом из-за сущей безделицы. В общем, я и не подозревала, что торговать так тяжело. Вдруг начали ныть ноги и, вообще, захотелось посидеть и все-все-все вдруг ужасно надоело. Я посмотрела на Машку и хотела заговорить с ней, чтобы как-нибудь поддержать ее и себя заодно.

Вдруг подходит иностранец и спрашивает:

- How much is it? Ск?лка?

Дуда начал было ему объяснять что-то, и тоже позорно засуетился, уж от него-то я этого не ожидала. Но случился анекдот. Оказывается, иностранец вовсе не интересовался нашими "катьками": он спрашивал, сколько стоит коробка из-под монпансье.

- Твенти долларз,- сказал Дуда. И к нашему удивлению, иностранец достал двадцать долларов, передал их Дуде, взял под мышку нашу жестянку с нарисованной на ней девочкой и пошел дальше по рядам.

- Все, ща пойдем пиво пить,- сказал Дуда, когда иностранец отошел на порядочное расстояние. Но пиво пить было рано, потому что к нашим "катькам" вдруг стали приставать, как будто их прорвало, покупатели. Но все давали не ту цену, которую запрашивал Дуда. Он просил за все сто пятьдесят долларов. Один даже покрутил у виска пальцем, отходя от нас. Но, взглянув на Дуду, я поняла, что он понимает, что делает. Он отвечал покупателям с видом знатока, даже вступал с ними в какие-то нумизматические споры. Я и не предполагала, что он хорошо разбирается в нумизматике.

Вдруг к нам подошли два невысоких пожилых японца. Они вежливо что-то спросили у нас на русском языке, но мы ничего не поняли. Тогда я спросила их по-английски. Они весело закивали и спросили, сколько стоят наши "катьки".

- Сколько? - спросил один из них, прищуривая до невозможности свои щелочки-глаза.

- Сто восемьдесят долларов, сэр, -ответила я.

"Вы от меня не уйдете, - подумала я, - продам, или я буду не я".

Я решила действовать особенной тактикой. Я знала, что для японцев вежливость - это главное. Вы можете быть кем угодно, самым умным человеком на свете, но если вы не вежливы, то вы для японцев не существуете. Поэтому, растянув рот как можно шире, я начала в отборнейших выражениях торговаться. Я так себя вела, будто мы не в Измайлово торгуемся, а на каком-нибудь приеме в императорском дворце обсуждаем последнюю театральную премьеру. В общем, мне так надоело тут торчать, я как лошадь уже застоялась, и решила во что бы то ни стало впарить им эти "катьки", черт бы их побрал. Ребята, Машка с Дудой, поняли мою тактику, их лица также растянулись в улыбке до самых ушей. Дуда выставил два ряда своих белоснежных зубов и оставил их в таком положении до конца разговора. Я поняла, что выбрала правильную тактику. Но японцы, несмотря на свою вежливость, все-таки не хотели легко расставаться со своими денежками.

- Фифити т?ла, - сказал один. Это значит, пятьдесят долларов дает. Вот нахал, я ему говорю сто восемьдесят, а он говорит пятьдесят. И все это с разлюбезнейшей улыбочкой и с такой сладостью в глазах, что, казалось, мы друг в друге души не чаем. Можно было еще подумать, что я ему даром отдаю наши "катьки", а он, в свою очередь, предлагает их у меня купить за миллион.

- Сто семьдесят, - говорю я. "Ну давайте, берите, ведь вам они очень, очень, очень нужны, вы больше нигде не найдете такие хорошенькие, красивые русские денежки" - упрашивала я их мысленно.

- Шестьдесят. - Они сделали движение, будто хотят уйти, но я не поддавалась.

Мы еще долго торговались, пока, наконец, один из японцев не предложил сто долларов.

- Ван хандирит тола.

У меня потемнело в глазах, и я вообще так вдруг устала, как будто целый день мешки таскала. Ну сколько можно торговаться! Весь мой азарт вдруг прошел, и я почувствовала, что сейчас сдамся. Я посмотрела на Дуду, тот вдруг согласно тряхнул рыжей башкой. В конце концов, нам эти деньги почти задаром достались, так чего выпендриваться-то.

- О'кей, идет, - сказала я. У меня дрожали коленки.

Вообще, это смешно: живем в России, говорим по-русски, имеем собственные наши деньги, наконец, продаем бывшие собственные деньги за доллары.

Мы так торжественно вручали кассирше в обменном пункте стодолларовую бумажку, что она подозрительно на нас посмотрела. Затем Дуда, у которого уши покраснели от удовольствия, объявил, что он чертовски проголодался и предложил заморить червячка. Я тоже почувствовала волчий аппетит, вспомнила запах шашлыков, и у меня живот свело от этого воспоминания. Мы помчались отыскивать место, где можно перекусить. Почти у самого входа мы заметили двух кавказцев, которые в большом чане готовили плов. Продавец положил всем по огромной тарелке ароматного, дымящегося риса вперемешку с мясом и посыпал все свежей зеленью. Взяв по бутылке пива, мы расположились на открытом воздухе. Настроение у всех было отличное, ярко светило солнце, плов был обалденный. В общем, лучше некуда.

Наевшись, мы решили прогуляться по вернисажу. Ребята согласились, так как теперь ничто нам не мешало оторваться по-настоящему. Мы принялись ходить по рядам, разглядывать сувениры и громко говорить по-английски с Машкой. Продавцы, услышав иностранную речь, набрасывались на нас как сумасшедшие. Дуда начал торговать какую-то шкатулку. "Фифти долларс, Фифти долларс" - кричал продавец, белобрысый парень с золотым зубом. Дуда с ним торговался минут двадцать. Бедный парень аж взмок. Несколько раз Дуда делал движение, будто он хочет достать деньги, но каждый раз начинал опять торговаться. Он его довел до белого каления. Я у Дуды была в качестве переводчицы, подразумевалось, что он ни бельмеса по-русски. Машка сбоку потихоньку ржала. Вдоволь поиздевавшись над парнем, Дуда сделал трагический жест рукой, мол, мы с тобой никогда не сторгуемся, сказал "бай-бай", и мы отчалили. Я оглянулась на парня, у которого сразу сползла с лица улыбка и вид стал такой, что я поняла: лучше нам не возвращаться.

Мы пошли дальше. Такого количества иностранцев я еще никогда не видела. Кругом слышалась то английская, то французская, то испанская, то не пойми какая речь. Продавались тысячи различных шкатулок, альбомов, марок, матрешек. У меня в глазах зарябило. Порой встречались даже очень забавные вещи. Например, старинный водолазный шлем, который блестел на солнце как самовар. На стенах висело множество плакатов советской эпохи, красные знамена с изображением Ленина и Сталина. Из старинных граммофонов раздавались песенки начала века. Да, здорово все у них тут налажено.

Машка то и дело ахала и дергала меня то к одному, то к другому прилавку. Были бы у нее деньги, она бы, наверное, купила все, что здесь продается. Дуду было не оторвать от лотков со старинными монетами. Мне же почему-то самой захотелось встать за прилавок и еще что-нибудь попродавать (я тут же забыла, каково мне пришлось продать наши "катьки"). В общем, классно мы прогулялись.

Возвращаясь, мы проходили через главный вход, в который не сумели проскочить зайцами утром.

- Может быть, будем честными людьми и заплатим? - смеялся Дуда, - в конце концов, мы неплохо сегодня заработали.

3

На следующий день я предложила погулять в Ботаническом саду.

С утра прошел дождь, но он кончился, и вдруг выглянуло такое чудное солнце, которое стало играть в лужах, но потом подул еще более чудный ветерок, и все лужи высохли.

Мы встретились у главного входа и пошли внутрь. Роликовые коньки были одни на всех, то есть коньки были только у меня.

Машка ворчала, что, мол, не могли лучше придумать куда поехать. Да и вообще, она с первой же минуты принялась брюзжать, и вошла во вкус, так ее весь день и прорывало. Когда Дуда просунул свою руку под Машкин локоток, она вдруг капризным, обиженным голосом, сказала ему: "Отстань!" Дуда, который никогда не теряется, тут же отошел и взял под локоток меня. Я чувствовала себя предательницей, а Машка все ныла про то, что пришли в какой-то лес, вместо того, чтобы "пойти как приличные люди в приличное место". Она до того увлеклась своим занудством, что мы с Дудой начали переглядываться многозначительными взглядами, в любой момент готовые прыснуть со смеху. Машка вообще не любит слово "природа", а в книгах всегда пропускает описания всей этой, как она говорит, мути. Дуда же заметил, когда мы проходили мимо одного старинного особняка, где, видимо, теперь располагается контора Ботанического сада, что здесь самое место, чтобы "пошарить по кладам", так как раньше это место принадлежало каким-то графьям или князьям.

Действительно, мы проходили мимо огромного дома с колоннами, окруженного ровно подстриженной травой. Перед домом был небольшой пруд, посреди которого переливался всеми цветами радуги фонтан. Я представила себе, что бы я делала, если бы у меня был такой дом. Во-первых, я бы каждый день меняла себе комнату. Один день на первом этаже, второй на втором и т.д. Я бы сама подстригала траву вокруг этого - собственного - дома, и опять мне почему-то представился Дуда, выходящим на балкон, примерно в том виде, в каком он предстал в одной из моих фантазий: на палубе моей яхты в белой капитанской фуражке - на этот раз он еще держал в руке маленькую фарфоровую чашечку с золотым ободком, а из этой чашечки ароматно пахло кофе.

Наконец, Машка заявила, что она устала и предложила немедленно сесть на скамейку и отдохнуть.

- Хоть бы пива или колы с собой принесли,- так же сердито сказала она, но неожиданно переменила тон (это ее тактика), закинула свои, в общем-то, довольно длинные и красивые ноги на скамейку, повернулась боком к Дуде, который пристроился рядом, и "вальяжно", как сказал бы сам Дуда (или как подумала я), привалилась спиной к нему. Мне ничего не оставалось делать, как снять свой рюкзак, который я всегда пру на себе как верблюд. Это не рюкзак, а рюкзачок, к которому я уже привыкла как тот же верблюд к своему горбу. Я достала свои ролики, переобулась, засунула кроссовки в рюкзак, опять напялила его и сказала:

- Ну ладно, я пойду прошвырнусь маленько.

- Рюкзак-то оставь, - сказал Дуда.

- Все мое ношу с собой,- крикнула я, уже набирая скорость.

Ух, люблю я прошвырнуться с ветерком. Люблю и умею. Нет сомнения, что если бы я в детстве пошла на фигурное катание, то сейчас была бы как минимум чемпионкой России. А потом бы выиграла чемпионат мира или Олимпийские игры, и была бы у меня куча денег и своя яхта, а Машка бы мне завидовала. Это совсем не то что рыться в каком-то хламе. Это настоящие деньги. Мне кажется, что я могла бы стать летчицей, если бы у меня был свой самолет. Я и с парашютом прыгну, не испугаюсь. Хотя, может быть, я сейчас вот храбрюсь, а когда парашют на самом деле будет на мне, и прикажут прыгать… Я вообще люблю технику, которая летает, плавает, прыгает. Я и на отцовской машине умею ездить. По-моему, на ней могут ездить только мой отец и я. Так жалела все детство, что люди не умеют летать. И когда нас притащили в седьмом классе на "Грозу" в театр, я там заплакала, когда Катерина жалела о том, что люди не летают как птицы. Вот была умора. Ко мне весь класс потом целый год прикалывался на эту тему, а после театра я пропустила два дня в школе, так что вызвали родителей, а те ничего о моих пропусках не знали, они ведь считали, "что я благоразумная и хорошая девочка", как сказала мне мама.

Ну, в общем, я летела на всех парах по дорожке, и зачем-то держала в руках свой "неразменный золотой", как выразился Дуда, когда мы делили наши деньги.

Вдруг я действительно полетела, и так стремительно, и так неожиданно, что чуть было не врезалась в парочку пушистеньких, как цыплятки, пенсионеров, семенивших навстречу, но мне очень понравилось, что старичок-пенсионер удивительно ловко меня поймал за руку, чем спас мою хрупкую конструкцию. Я и еще какая-то девица на коньках влетели друг в друга на повороте: кусты, окружающие дорожку, такие густые, что избежать столкновения нам не удалось. Меня-то выловил за руку старичок, а эта растяпа сидела теперь на асфальте и, видимо, ушиблась порядочно, потому что, не стесняясь окружающих, размазывала по физиономии свою беду. Прядка волос со лба была мокрой от слез и прилипла к щеке. Я помогла несчастной подняться, услужливый старичок и тут оказался на своем месте. Я ее похвалила, что она катается в наколенниках, и этим спасла свои ноги, хотела еще что-то сказать, но вдруг заметила, что мне чего-то не хватает.

Так и есть! Ведь я, летя по дорожкам и срезая углы, зачем-то, как последняя дура, держала в ладони свою монетку - свой золотой. Почему-то это доставляло мне удовольствие. На асфальте монеты не было. Я принялась искать ее в газоне. Ничего не оставалось делать, как встать на четвереньки и искать иголку в сене. Переставшей плакать девице ничего не оставалось делать, как помогать мне. Мы порядочно поползали с ней по газону, проходящие мимо любовались на нас. Но я не обращала на них внимания, потому что должна была непременно найти свой неразменный золотой. Вдруг моя дуреха, с которой я столкнулась, заорала:

- Ой, смотри, что я нашла!

Я кинулась к ней, вырвала у нее из рук монету и, не удержавшись, поцеловала ее. Я имею в виду монету.

- Постой, ты же сказала, что уронила пять рублей, - каким-то неуверенным голосом заявила девица.

- А это что, - сказала я, - пять копеек что ли?

В общем, мы с этой Катей, как она себя назвала, мигом подружились. Мы погнали с ней уже вместе, через какие-то ворота попали на ВВЦ, то есть на ВДНХ, которые ВВЦ. Ну, в общем, все всё понимают. Там мы еще погоняли от души, а когда возвращались, купили с ней пива с лотка и подъехали к Дуде с Машкой, потому что мне вздумалось непременно их познакомить.

Глянув на Машку, я сразу поняла, что дела у нее неважнецкие, потому что наши влюбленные сидели врозь, и милый образ нашей парочки окутывал Машкин надутый вид. Мы сразу все это дело притушили и принялись рассказывать про то, как мы познакомились, как я потеряла свой золотой, и как Катька его нашла (по дороге, кстати, я успела ей рассказать про наш клад).

Мы сидели недолго в таком приподнятом настроении, потому что Машуля опять решила пристать к Дуде с какими-то своими капризами, и, в общем, погодка как бы по новой начала портиться. Машка попросила у меня коньки, надела их и укатила, не пригласив Катю. "Мне нужно развеяться" - сказала она.

Мы болтали о всякой чепухе, смеялись над приколами, которые сыпал из себя Дуда, и очень незаметно провели время, совсем забыв про Машу. Та приехала, расстроенная, потому что она, как она сказала, грохнулась, когда съезжала с какой-то горки.

- Мне что ли попробовать - с тоски зеленой? - сказал Дуда.

- Уж прямо с тоски зеленой, - немедленно откликнулась на вызов Машка.

- Все уже сегодня перебились и перекокались, теперь моя очередь - Он помог Машке освободиться от коньков, тут же надел их сам, и мы с подружкой моей Машенькой не успели глазом моргнуть, как он укатил в солнечную даль вместе с Катей. Они ехали, взявшись за руки.

Да что говорить, Дуда - он такой. Он ведь рыжий, и со всяким человеком делает все, что захочет. Я-то, конечно, понимаю: Дуда сказал Кате что-нибудь типа того, что он слабый и несчастный, и совсем не умеет кататься, ну и всякое остальное. То есть, когда он прибедняется, у него наверняка есть политический интерес, уж я его характер изучила.

Мы просидели на нашей скамейке запасных битый час, а то и больше, а дорогих фигуристов, сладкой парочки, нет как нет. Машка разозлилась и, спросив у меня, где я покупала пиво, сходила до ворот и притащила две бутылки. Мы с нею стали пить это пиво, было забавно лицезреть Машку и видеть, как она дуется. А на меня-то за что дуться?

Они все еще не появлялись. Рядом с нами, не садясь на скамейку, но лишь поставив на нее с краю свою авоську (так, на краешек стула садятся стеснительные гости), устроилась старушка пенсионерка. В авоське характерно позвякивало. Бабка ждала, когда мы опорожним наши пивные бутылки и отдадим ей. Вот, здорово, даже о чистоте заботиться не надо. Ух, как я ненавижу тех, которые бросают мусор в моем любимом Ботаническом саду. Я бы их, этих животных, иначе про них не скажешь - не знаю, что бы я с ними делала! Я сама могу в дикого зверя превратиться, когда вижу такое.

Мы уже решили с Машкой пилить домой, когда приехал, почему-то один, Дуда и сразу принялся рассыпаться в шуточках, обнимая Машку. Та надула было губки, но потом расслабилась и приобрела довольный вид, который, ей в общем-то, идет.

- Ну что, покатался? Головку не ушиб? А где подружку потерял? - спросила она.

Дуда как-то замялся, что даже показалось странным, потому что Дуда, как правило, за словом в карман не лезет, но потом сказал, что ей было пора домой и она просила передать нам привет.

- Очень нужен ее привет! И вообще, что ты в ней нашел, мне она лично кажется противной. Ненавижу крашеных, - сказала Машка. Катя действительно была крашеная блондинка. И ноги у нее были длинные. И Дуда с ней один катался…

Мы купили еще пива. Сидели, чуть одурев и потягивая постепенно нагревающееся пиво. Солнце начинало палить так, что казалось, скоро расплавимся. Я не выдержала и предложила погулять.

- Тут есть "японский сад", пойдем туда, прошвырнемся, - сказала я. Мне почему-то стало нравиться все японское, наверное, из-за вчерашней победы в Измайлово.

- Тоже мне, японка нашлась, тебе еще только кимоно не достает, - ответила Машка, пытаясь шутить. Она сощурила глаза, ей казалось, что это у нее похоже на японку (вообще-то, у нее действительно похоже вышло), но, должно быть, она сама уже так разомлела под солнцем, что захотелось чего-то новенького, и она согласилась. Дуда был согласен хоть на Луну полететь. Мы быстренько допили пивцо, вручили пустые бутылки старушке и пошли прошвырнуться по дорожкам. Я надела коньки, Дуда с Машкой шли пешком, держась за руки. Я посмотрела на Машку, на ее самодовольное лицо, вспомнила, как она капризничала там, на скамейке, и, разозлившись, стала со всей скорости ездить между ними так, чтобы они не могли держаться за руки.

- Тебе что, места не хватает? - закричала Машка на меня, таким противным голосом, что я вдруг не на шутку рассердилась. На меня иногда находит такое, что я не могу видеть их вместе равнодушно.

В общем, ситуация стала накаливаться, и разрядил ее, естественно, Дуда, вдруг закричав:

- Смотрите, белка!

В самом деле, на дереве у дороги сидела маленькая серенькая белочка и ловко что-то выковыривала из шишки своими шустрыми лапками. Я вообще прихожу в умиление, если увижу какого-нибудь зверька на воле.

- Жалко, у нас нет с собой хлеба, - сказала я, - обожаю кормить зверей.

- Можно было дать ей пива, - заржал Дуда. Белочка, как бы поняв, что разговор идет несерьезный, да еще про нее, вскочила на дерево и, мелькая пушистым хвостом, стрелой умчалась наверх, только ее видели.

Мы пошли дальше и побывали в японском саду, в который не хотела идти Машка. Вот, где действительно классно! Такое стоит посмотреть. Даже не верилось, что мы в Москве. Я так вообще одурела. Я бы, наверное, обошла весь сад, проторчала тут до вечера, если бы не противная плакса Машка, которая опять заныла, что ей все это надоело, что жарко, и вообще мы идиоты, что сюда притащились. Разные мы с Машкой, но все-таки я ее люблю, мою дуреху, не смотря ни на что, даже когда они опять идут с Дудой под руку…

Под непрекращающееся нытье Машки мы наконец-то выбрались из Ботанического сада и попали опять на ВДНХ, тьфу, то есть на ВВЦ. Ладно, в общем, в этом месте я не была почему-то уже лет десять. А ведь в детстве мы сюда то и дело ходили гулять. Естественно, у меня сразу затрепетало сердце от воспоминаний. Я с удовольствием вспомнила, как мы тут воровали яблоки, которые казались удивительно вкусными, наверное, именно из-за того, что ворованные.

Мы долго слонялись по аллеям. Всем было так весело, мы были даже богатенькие, могли в любой момент купить себе пива - жизнь прекрасна. Дуда сам себя перещеголял. Ух, и досталась всем этим достижениям народного хозяйства от него!

Напоследок, мы прокатились на чертовом колесе, причем Машка мило повизгивала, беспрестанно хватаясь за руку Дуды и чуть не вися на нем. Расстались мы довольно тепло. Дуда с Машкой поехали на такси в свое Лианозово, я потащилась одна на метро. Странно, мне так было хорошо сегодня, и опять вдруг стало грустно, показалось, что это веселье не к добру. Сегодняшнее мое настроение - странный душевный хамелеон, - я не знаю, какое у меня было в этот день настроение.

4

На следующий день мы с Машкой встретились у Пушкина вдвоем. Она утром звонила Дуде, но его не было дома. Машка звонила раз десять, но или никто не брал трубку, или к аппарату подходил младший брат Дуды и чуть не плача говорил, что дома никого нет. Позагорав на скамейке минут десять, мы решили пойти прогуляться.

Ах, как хорошо жить летом! Не надо ходить на идиотские занятия. Но у Машки был убитый вид, и мне стало ее жалко. Я ее всячески успокаивала, говорила, что, может быть, у него какое-нибудь срочное дело, и он не смог позвонить и предупредить. Честно говоря, мне самой что-то не очень верилось в это. Дуда всегда предупреждал, когда не мог встретиться. Мы позвонили ему еще раз из автомата, но оттуда слышались только длинные гудки. У Машки слезы готовы были накатиться на глаза. Я сказала, что нельзя же из-за этого теперь лишать себя прогулки, в конце концов, мы и без Дуды можем прекрасненько провести время.

Машка немного повеселела, и мы, взяв с ней по бутылке пива, сели напротив фонтана, болтая про всякую чушь, какая придет в голову и решая, куда пойти сегодня гулять. Я предложила поехать куда-нибудь в Сокольники или другой парк, но Машка заныла, что ее тошнит от наших парков и от природы вообще. Машка предлагала пойти посмотреть какой-нибудь фильм. Я, в свою очередь заныла, что видеть уже не могу эти ее любимые ужастики и фантастики, от которых она тащится. Я чуть не кричала, доказывая, что все эти уродские фильмы изготовлены специально для того, чтобы выманивать деньги из таких вот дур, что после подобного фильма человек превращается в зомби, а им только этого и надо, так как они не считают нас за людей. А уж про актеров и говорить нечего - подобных уродов я еще нигде не встречала.

- Ты пойми, - говорила я, - они все какие-то ненастоящие.

- Какие ж они, пластилиновые, что ли?

- Не пластилиновые, а пластмассовые - вот какие.

Машка, в свою очередь, заявила, что мне надо идти учиться в институт благородных девиц. Таким манером мы с ней препирались, как вдруг Машка, в то время как я обвиняла ее в очередном грехе, посмотрела мимо меня и сделала такое лицо, что я невольно замолкла и устремила взгляд в том же направлении. А посмотреть было на что. По лестнице из кинотеатра спускались Дуда и какая-то размалеванная девица с сигаретой во рту. Когда они подошли ближе, в размалеванной девице я узнала вчерашнюю Катю. Они весело смеялись, разговаривая о чем-то, но главное, главное было то, что они шли в обнимку, как влюбленная парочка. У Дуды был самодовольный видец. Мне показалось, что я их вижу в кино, а не в настоящей жизни, потому что прошла вечность, прежде чем они спустились с лестницы, как в рапиде. Наконец они снизошли к нам (не замечая нас!) и уселись почти напротив, по другую сторону фонтана. Нас все еще не видят. Гляжу на Машку: у нее лицо вытянутое, на лошадиный манер. Лошади, может быть, это и пошло бы, но не моей подружке. Мне стало противно. Я первая пришла в себя и дотронулась до Машкиной руки.

- Может быть, пойдем? - спросила я ее.

- Что… что же это? Что такое? - повторяла та, как контуженная на третьей мировой войне. Она все не могла прийти в себя. Я соображала все-таки быстрее и сказала:

- Что, что! То, что мы две дуры, а Дуда просто кинул нас. Видно, эта крашеная идиотка (ведь я ко всему прочему ненавижу всех крашенных) ему больше по вкусу. Ты посмотри, как он ее обнимает.

- Это же… вчерашняя…

- И я про то же. Вчерашняя.

- Как ее зовут?

- Катей.

- Ну, Катюха, ты у меня попляшешь, - вдруг прошипела Машка, при этом лицо ее из лошадиного стало тигриным. Я даже ее зауважала.

Дуда так и не заметил нас, занимаясь своей спутницей. Он сбегал купил пива, они уселись, нежненько приткнувшись друг к другу, курили и хохотали. Дуда умеет сделать так, чтобы было весело.

- Фильм обсуждают, - сказала я.

Машка вскочила, я дернула ее назад, посадив на место.

- Сиди - сказала я, - что ты ему скажешь: кто он тебе?

- Но я не могу, не могу, - захныкала она, - … это все из-за тебя, это ты виновата, - вдруг напустилась она на меня. То есть, понятно, крыша поехала у дорогой подружки.

Тут она вырвалась (совсем уже бешеная!) из моих рук и пошла прямо к сладкой парочке. Я рванула за ней. Дуда ее заметил и, должно быть, успел приготовиться. Вначале он изобразил удивление, даже как бы на одну капельку растерялся, но тут же овладел собой.

- А, это вы. (Я тоже оказалась рядом). Привет девочки. Знакомьтесь, это Катя, это мои одноклассницы Маша и…Юля (он впервые назвал меня моим именем). Ба, - вдруг заорал он как бы от восторга (все-таки был у него в глазах огонек страха, я это с торжеством заметила), вот так дела: ведь вы же знакомы! Ну и отлично.

- Ничего отличного я тут не вижу, - голосом из зоопарка сказала Машка.

И вдруг у Машки откуда-то, чудом каким-то, проснулось самообладание, и даже гордость и достоинство.

- Так мы, значит, и все, и некоторые из нас, одно… одноклассницы?

Но Дуда сделал такой неожиданный контрбросок, что мы с Машкой растерялись на секунду, именно этой секунды хватило сладкой парочке для перемены своей участи:

- Кать, - вдруг заорал с каким-то диким энтузиазмом Дуда, - бежим, мы же на сеанс опоздаем!

Эта Катя, как оказалось, была не самая последняя дура. Уж она, это было видно, сразу догадалась, что тут назревает. Они бросили свое пиво, одна бутылка разлилась прямо на скамейке. А Дуда поимел наглость (а может быть, от страха это у него?) крикнуть: "Пока, девочки, некогда нам. Я позвоню".

- Крашеная идиотка, уродина наштукатуренная! - начала было кричать вслед Машка. Но это было маханье кулаками после драки. После объяснения с Дудой мы сели на ту же скамейку, причем Машка не переставая ревела. Я и не пыталась ее успокаивать. Мимо проходили праздные люди и пялились на нас. Для них это было развлечение. Одни шли в кино, другие из кино. А тут и на халяву можно поразвлечься.

Мне самой хотелось заплакать. Но почему-то я сдерживала себя, казалось, что у Машки больше прав, чем у меня: в конце концов, она действительно любила его. А я, я не знаю. Я вдруг вспомнила вчерашний день, как мы весело гуляли, как появилась эта Катя. Я сравнивала вчерашнего Дуду и сегодняшнего и чувствовала, что что-то не так, но что именно не могла понять. Мне показалось, что сегодняшний Дуда был ненастоящим, игрушечным каким-то. Пластмассовым. Настоящий Дуда был таким, каким он был все годы с нами. А этот - он точно не настоящий.

Машка достала платочек и, как-то по старушечьи вытерев свои слезы, сказала, доставая деньги, свою долю за проданный клад: "Все, берем пузырь и едем ко мне, мне теперь они не нужны". Мы тут же разменяли ее и мои деньги в обменном пункте, который случился в том же магазине, где можно было купить бутылку. Машкины родители угнали на дачу, и ее квартира была теперь в нашем распоряжении. В метро мы ехали, казалось, целую вечность. Каждая из нас думала о своем.

Когда мы пришли к ее дому, я посмотрела на подъезд, в котором и я когда-то жила. Он мне показался совсем незнакомым, чуждым. Эти бетонные уродища не оставляют в душе ощущения родного очага. Но вдруг я вспомнила, как однажды весной мы гуляли во дворе, нам было лет по десять-одиннадцать, и вдруг пошел такой сильный дождь, просто как из ведра - настоящий теплый ливень, и мы плясали под струями воды как сумасшедшие. Мы так промокли, просто хоть отжимай, но были счастливы. Тогда нас было трое. Ах, как это было давно!

Мы вошли в пустую квартиру, сразу направились на кухню, и Машка нарочито бодрым голосом сделала попытку высказаться про то, как ей самой надоели ее слезы. Я решила ее поддержать в том же оптимистичном духе, но через десять минут мы съехали с этих рельсов, начали что-то доказывать друг другу, никто не пытался выслушать другого. Потом одновременно обе затихли, посмотрели друг на дружку - и вдруг расхохотались. И тут же дали клятву, что с этой минуты прощаем все-все друг дружке. А что нам было прощать самим себе, вот сейчас убей Бог, не вспомню.

- Ладно, хватит! где у тебя рюмки? в конце концов, такого вина мы еще никогда не пили, - сказала я, доставая из своего рюкзака огромную бутылку вина. Это вообще-то, был итальянский портвейн.

- Надеюсь, оно оправдает свою цену, - сказала я, пытаясь развеселить бедную подругу. Машка завозилась по кухне, достала рюмки. Я отвинтила пробку и разлила вино. Протянула ей рюмку, взяла свою, и мы попробовали по глоточку. Вино действительно было классное, мы даже причмокнули от удовольствия. Машка пошарила в холодильнике и вытащила закуски: сыру, ветчины и какой-то вчерашний салат.

Все, хочу напиться, и никто мне не помешает это сделать, - сказала она с чувством.

- Напиваться так с умом, - сказала я, - а ну-ка, помоги мне. Тащи скатерть, нужно все сделать comme il faut! Сегодня мы празднуем… Что мы сегодня празднуем?

Мы празднуем…

Но никто из нас не захотел сказать, что мы празднуем. Козе понятно, что мы сегодня ничего не праздновали, что мы пили с горя. Но в этом, как оказалось, можно найти тонну удовольствия. Мы с Машкой раздвинули стол, она достала из шкафа скатерть, скатерть расстелили, поставили закуски а в самую середину водрузили нашу бутылку. В общем, у нас получилось неплохое застолье. Машка закурила сигарету и как будто немного успокоилась.

Так-то лучше. Классное вино. Такого я еще никогда не пила.

Нельзя сказать, что мы с Машкой так хорошо разбираемся в вине, даже наоборот, Машке так вообще все равно, что пить, но вино нам нравилось все больше и больше. По мере того как пустела бутылка, мы вовсю разговорились, и принялись хохотать и прикалываться, как мы это умели делать в лучшие времена. Затянули какую-то песню, но тут же ее бросили. Мы уже перебивали друг друга, и хотелось больше говорить, чем слушать. Машка явно отошла от своего шока, или может быть, притворялась, трудно было понять: она вообще умеет, в отличие от меня, маскировать свои чувства.

Вдруг мы взапуски кинулись вспоминать свое детство, как мы впервые встретились, как вместе ходили в школу. Да, за неполные десять лет, что мы вместе провели, накопилось много чего. Мы вспоминали наши игры, увлечения, всякие смешные истории, в которые попадали, при этом всячески старались не вспоминать о Дуде, что было очень трудно, потому что он участвовал почти во всем, что приходило на память. Но мы как бы решили забыть вообще о существовании Дуды. Иногда мы так весело и громко смеялись, вспомнив тот или иной забавный случай, что казалось, уж смешнее в жизни не бывает, но на самом деле, причиной этого смеха было вино, которое шумело в голове.

Мы и не заметили за разговорами, как опустошили огромную бутылку. Мы с Машкой обе довольно быстро запьянели. У нас уже начали заплетаться языки. Машка раскраснелась, ее волосы растрепались (что ей тоже идет, ей вообще все идет) и глаза стали по-сумасшедшему поблескивать. Я также почувствовала плывущее состояние, кровь приятно приливала к голове. Машка опять ни к селу ни к городу запела какую-то песню, из тех, которые я терпеть не могу: это что-то такое примитивное - я и ты, я и ты, и что-то там про любовь и про цветы непонятно какие, но я эту песню с энтузиазмом подхватила. Песня идиотская, мы фальшивили, в общем, у нас получалась какая-то какофония звуков. Но оказалось вдруг, что именно в этой какофонии большее удовольствие, чем не от какофонии. Оказывается, в жизни не все должно быть правильно. А что правильное иногда становится неправильным и наоборот.

Вдруг Машка резко оборвала песню, и мы разом затихли. Тут моя подружка видит пустую бутылку и заявляет, что этого недостаточно, так как мы должны сегодня напиться до потери памяти. Денег у нас на другую бутылку уже не было, и мы стали придумывать, как быть. Машка немедленно предложила что-нибудь продать, но я сказала, что в таком состоянии мы вряд ли сможем даже выйти на улицу. Тут Машка завизжала от восторга, вскочила и побежала куда-то прочь. Послышался звук распахиваемых дверок в шкафу, падение чего-то на пол и топот Машки, которая, появившись в дверях, запнулась о порог. В руках у нее была бутылка водки. Я сказала, что ее родители очень удивятся, когда не найдут бутылку на месте. Но Машке уже было все равно.

- Потом что-нибудь придумаем, как-нибудь отмажемся, но потом, потом, а не сейчас! - сказала она. - Купим другую, такую же и, положим опять на место, и скажем, шо так воно и було! - И заржала, довольная.

Я захлопала в ладоши, потому что Машка мне от такой зд?ровской идеи показалась до того умной, ну до того благоразумненькой, ну такой хитрющей мордашкой!

Мне почему-то захотелось с ней пройтись по Елисейским полям, и я запела на всю ивановскую:

O Champs Elyses!

O Champs Elyses!

Мы открыли бутылку. Водку я еще ни разу в жизни не пила. Машка, по-моему, тоже. Удивляюсь, как это у меня хватило ума позвонить в ту минуту родителям и сказать, что я остаюсь сегодня ночевать у Машки. Я еще сумела притвориться ну совершенно невинным созданием, и абсолютно трезвым вдобавок. Но я ведь говорю, что нас с Машкой в тот день пронзило вдохновение. Стукнуло нам вдохновение в голову в тот денек. Странно, а ведь это было всего лишь вчера, но кажется, что это было в какой-то другой жизни и на совсем-совсем другой планете.

После первой же стопки у меня земля поехала из-под ног. Я и не знаю, как я смогла выпить такое. Я просто задохнулась. Но отдышалась быстро. А Машка стала изображать из себя бывалую выпивоху, опрокинув в себя рюмку, поморщила чуть-чуть свой красивый носик, стала доставать вилкой кусочек сыру, чтобы закусить, и вдруг, уронив свою пустую уже стопку, рванула в ванную, из которой послышались странные звуки. Потом она включила воду. Через несколько минут вышла с красным, но умиротворенным лицом, правда, всю ее бывалость как ветром сдуло.

Но мы все равно через некоторое время опять выпили - той же самой водки - и как бы уже настолько освоились, что почти не морщились: где-то после третьей рюмки. Нас взяло вдохновение. Мы вдруг ощутили такую свободу, которой раньше в нас никогда не было. Я свалилась на диван рядом с Машкой, и мы с ней начали обниматься и плакать, и смеяться одновременно. Разговор как-то вдруг сам собою резко перешел на Дуду, а ведь до этого мы, по молчаливому уговору, избегали запретной темы.

- Стой, - вдруг заорала Машка диким, визгливым голосом (мне он совсем в ту минуту не казался диким, а как все, что происходило с нами в тот час, голос вдруг показался удивительно натуральным, вообще, мы с ней почему-то больше орали, а не говорили). - Стой, мы немедленно должны это сделать.

- Да,- заорала в свою очередь я, совершенно, правда, не имея никакой идеи о том, чтo мы должны непременно сделать.

- Вставай, нет - сначала налей. Лей по полной!

- Je vous en pris, mademoiselle! Прошу вас!

Я налила Машке и себе, мы с ней встали друг против дружки, и Машка торжественно сказала:

- Мы должны выпить на брудершафт за Дуду!

Эта идея мне показалась тоже замечательной. Вообще, чтo бы каждая из нас ни говорила в эту минуту, мы воспринимали с восторгом. Выпили, шатаясь и поддерживая друг дружку, поцеловались, и вдруг я захохотала, упав на диван.

- Ну, говори, говори же, - трясла меня Машка, сама хохоча непонятно от чего. Ей хотелось узнать, отчего я хохочу, но я не могла оборвать мой смех.

- Ну же!

- Да ведь брудершафт пьют тогда, когда говорят на вы, чтобы потом перейти на ты. А мы… а мы-то…

И эта мысль тоже сильно рассмешила нас, мы схватились за руки и хохотали до упаду.

Разговор как-то сам собою перешел на Дуду. И тут я нечаянно сказала то, о чем нельзя сегодня было говорить, и сказала это хохоча, как от щекотки:

- А утром-то, утром, вот умора: как он напугался, в глазах то, ты видела? А та, крашеная дура…

Что стало от этих слов с Машкой, трудно выразить словами: такой я ее еще никогда не видела.

- Вообще, кто он такой? Кто такой Дуда? Не знаю я никакого Дуду! Пусть встречается с кем угодно. Меня он вообще никогда не интересовал. Кто такой вообще этот Дуда, я тебя спрашиваю. Ответь мне немедленно: кто такой Дуда, Юлька! Зна-а-ть не знаю никакого Дуду! Юлька, наливай. Да лей больше, до краев. Через край лей!

- Ну, уж так и не интересовал, - не поверила я. - Ты же к нему липла, как липучка.

Мы, как-то по-зверски глядя друг на друга, чокнулись налитыми рюмками и выпили.

Машка не отвечала мне, она прикурила сигарету, выпустила дым через ноздри и сказала:

- Сама ты липучка. Говорю, не интересовал, значит, не интересовал. Вот ты, так прямо сохла по нему.

- Я? Я сохла? Не-е-ет, ты мне скажи: кто - я по нему сохла? я по нему сохла? я тебя спрашиваю! Да я рыжих вообще переносить не могу, только из-за тебя и терпела его.

- Что-то слишком долго ты терпела. Вот и дотерпелась.

За окном стало почему-то темнеть, но для нас весь остальной мир как бы ушел на каникулы, и не было ничего, кроме этой кухни, бутылки водки на столе и нас с Машкой. Машка прикуривала одну сигарету за другой, так что кухня провоняла дымом, и от него уже давно щипало в глазах. Я пыталась пошире открыть окно, но оно почему-то все время захлопывалось.

- Да оставь ты в покое окно! - заорала Машка.

- Сама дура, - визгнула я на этой же ноте.

Вдруг начал беспрестанно звонить телефон. У Машки был автоответчик с определителем номера, и мы поняли по высветившемуся номеру, что звонит Дуда. Дождавшись, когда он выговорится на автоответчик и положит трубку, Машка включила запись: Дуда, как ни в чем ни бывало, спрашивал, куда мы подевались, что он хочет с Машей поговорить, что она совсем неправильно все поняла. Что у Кати есть на примете отличный дом, где можно поискать новый клад.

Машка не дождалась конца записи, подбежала к телефону, выдернула его из розетки и грохнула об пол. Она вначале хотела швырнуть аппарат об стену, но я схватила ее за руку, и поэтому он не очень сильно ударился. Правда, он так и остался лежать на полу.

У нас оставалось еще примерно полбутылки, и мы стали пить дальше. Дальше мы уже пили по-черному. Машка стала мне такое говорить, ну такое, что у меня уши бы завяли сразу, если б я не была пьяна.

Я была так ошарашена ее словами, что не успела ничего ответить, как та уже выдвинула новое обвинение:

- Это все из-за тебя, ты привела ту идиотку. Тоже мне, подружку себе нашла, - говорила Машка.

- Ага, стало быть, если бы я ее не привела, Дуда бы никуда ни с кем не пошел, и все бы стало по-прежнему? Разбежа-а-лась. Может, ты еще скажешь, что мне самой нужно было уйти, вы бы сидели там вдвоем, как ни в чем не бывало?

- И ушла бы, - взревела Машка как бешеная. - Видать, я задела ее за больное место. Мне почему-то в тот момент стало хорошо, как от особенного удовольствия. - Ушла бы, ты же все равно от него никогда не дождешься того, о чем ты мечтаешь, ну что тебе тогда надо?

- А ну-ка повтори-ка, чего это я там жду и о чем это мечтаю…

- И повторю, чтобы ты знала, дура! Ты никогда этого не дождешься!

- Повтори-ка, повтори, кто тут дура…

На самом деле у меня вообще никаких чувств в это мгновение не происходило, даже удовольствие от удачного укола улетучилось, словно мои слова выговаривал кто-то другой, а я только была свидетельницей их.

Не знаю, как это произошло, у меня на минутку отшибло память, я почувствовала, что стол валится, а мы с Машкой катимся по полу и рвем друг дружку на части. Я, как в каком-то фантастическим сне, схватила ее за нос, потом рука сорвалась, и я вцепилась Машке в волосы, Машка завизжала, даже зарычала, и в тот же миг успела сцапать меня за кисть руки, впившись в нее зубами. Мы катались по полу, пытаясь в схватке сделать другому как можно больнее и, неожиданно устав, разомлев от драки и от выпитого, сели на полу, дико уставившись друг на друга: обе растрепанные, с красными, перекошенными лицами.

Потом мы долго с ней ревели, сидя в обнимку. Мы стали допивать бутылку. Машка опять кинулась к телефону, она заявила, что мы немедленно сейчас все должны высказать Дуде, и я с ней согласилась, что мы немедленно должны сейчас ему все высказать, все начистоту, чтобы он знал про себя все. Мы кинулись к телефону, но, поскольку он был выдернут из розетки, а розетка находилась за диваном, мы стали отодвигать этот диван, и мы это сделали, но воткнуть телефонную вилку так и не смогли, и бросили это дело. Потому что тут же оказалось, что совсем даже не нужно было Дуде звонить. А даже вообще никогда ему больше не нужно звонить. Помню, как остатки водки мы с Машкой допили прямо из горлышка бутылки.

Утром я проснулась на кухне, на том же диване. Долго не могла понять, где нахожусь. Наконец, я вспомнила очень смутно вчерашнее и пошла взглянуть на Машку. Та валялась в своей комнате на кушетке, наполовину вывалившись из нее. Если бы я не подошла к ней вовремя, она бы просто грохнулась с кровати. Я перевернула Машку (тяжела ж ты, мать!) и отодвинула к самой стенке, для безопасности. Машка никак не отреагировала. Я посмотрела на часы, было еще рано, полшестого. Я встала и пошла в ванную. Голова раскалывалась на куски. Я умылась, причесалась. Машка так и продолжала спать непробудным сном. Я хотела ее разбудить. Но потом подумала, что не надо.

На кухне был фантастический разгром: следы нашей пьяной драки. Я посмотрела на валяющиеся бутылки и вспомнила, что сегодня должны приехать ее родители, и стала убирать следы нашей попойки. Бутылки я выкинула в мусоропровод. Я кое-как убрала все и села в кресло. Потом решила написать Машке записку и уйти. Мне очень хотелось побыть одной. Я написала на бумаге, что пошла домой, тихо оделась и ушла.

Я спускалась в лифте с десятого этажа, а лифт так долго ехал вниз, что я почти уснула в нем стоя. На улице в лицо пахнуло утренней летней прохладой. Вероятно, ночью прошел дождь, но сейчас взошло солнце и все блестело как новое. Стояла тишина, только слышно было, как метет дворник да чирикают воробьи.

Я осмотрелась. Я так давно здесь не была, с тех пор как переехала отсюда. Я шла по своему родному двору, и мне казалось, что со вчерашнего дня прошла целая вечность. Вчерашнее мне представлялось чем-то таким далеким, что я даже не верила в то, что это было на самом деле. Я думала о Машке, о Дуде, о нашем детстве, вспоминала нашу дружбу. И так все это мне представлялось, будто это было не со мной, а с кем-то другим. Я увидела себя как бы со стороны. И поняла, что может быть, это закончилось мое детство, ведь оно должно же когда-нибудь закончиться. Мне вдруг стало так грустно, я поняла, что теперь все будет по-другому. Каждый из нас теперь будет жить своей жизнью, и никогда уже не вернется то время. Может быть, оно и к лучшему. В конце концов, одно и то же надоест когда-нибудь. Теперь мне нужно быть самостоятельной, принимать собственные решения, у меня впереди целая жизнь. В порыве этих чувств я дала себе слово, что отныне я сажусь за учебники, немедленно начинаю хорошо учиться и вести порядочную жизнь.

А вокруг просыпался город, появились спешащие на работу люди, кругом кипела прежняя и совсем другая жизнь одновременно. А ведь у меня сегодня день рожденья. Но мне как бы и дела до того нет. Я обрадовалась, что не успела (хотела сделать вчера, да не вышло) позвать гостей. Собственно, гости эти должны были быть только Машка и Дуда.

Я не заметила, как дотащилась до метро, и вдруг оказалась одна в пустынном павильоне станции. Полезла в карман рюкзака, но проездного, который там всегда лежал, почему-то не было, денег тоже не было. Я нашла только свой золотой, который лежал в другом кармане. Я стояла и смотрела на этот золотой и не знала, что делать дальше, не возвращаться же. Потом направилась к тетеньке контролерше и попросила бесплатно пропустить меня. Тетенька оказалась очень доброй и милой. Она меня пропустила, и я поехала в пустом почти вагоне до своей станции. По дороге я опять достала свой золотой, чтобы еще раз полюбоваться на него, а потом упрятала его понадежней: положила в застегивающийся карман, в котором таилась пустота, которая заиграла, на один только миг, грустным золотом воспоминаний.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Марина Головина

Родилась на Урале, в Екатеринбурге, в 1982 г. С четырех лет живу в Москве. Здесь пошла в школу, которую закончила в 2000, в том же году поступила в Литературный институт им. Горького. На творческий ко...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

КЛАД. (Проза), 2
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru